Глава 58

Савелий

Каюсь — давным-давно не был в театре.

А в этом вообще нахожусь впервые. Что, безусловно, зря: здесь действительно красиво и помпезно, почти как в храме. Специфический запах старины и чего-то почти сакрального навевает смирение. Простор, насыщенные цвета, бархатные кресла, тёмное дерево — все вместе будит знакомое с детства предвкушение важного и особенного. Раньше мне нравилось посещать театр, а потом я попросту забыл о его существовании.

Я понятия не имел, сколько времени займет дорога и найду ли парковочное место, поэтому выехал с запасом. Так сильно боялся опоздать, что прибыл почти на час раньше. Потолкался в буфете, уступил место более голодным и прошел в зал.

Александра Яхонтова на представление явно не торопится, как и вся ее семья. Зал уже заполнен процентов на семьдесят, я начинаю беспокоиться: что-то изменилось, и меня в известность не поставили. Неприятно, но чего я, впрочем, ждал.

Чтобы отвлечься, еще раз запускаю свежее интервью Венеры, бывшей невесты того самого загадочного Северянина. Да-да, бывшей, я не ошибся — моя мелкая с близнецами в охапке натворила дел. Поймите меня правильно — она безусловно девушка яркая, и друг мой Адам ей «заболел» не просто так. Но в данный момент со всеми своими детьми и безумной тоской по бывшему Радка не то, чтобы мечта крупного инвестора. Она плаксивая, капризная, нервная. Она каким-то образом не оставила шанса степенной Венере, обиженно вещающей с экрана.

Пролистываю интервью на ускоренке: все время кажется, упустил какую-то деталь. Что-то важное. Уж слишком все гладенько… так, стоп. На семнадцатой минуте меня царапает одна короткая фраза.

Нажимаю на паузу. Стараюсь осмыслить. Придумать варианты объяснений.

Не получается. Я снова пытаюсь, но против фактов не пойдешь. Резкий морозец пробегает между лопаток.

Так. Подождите.

Листаю назад, переслушиваю. Увеличиваю картинку, а именно глаза Венеры, читаю по ним. Запускаю заново. Время замедляется, и я одновременно думаю о сотне вещей.

Сопоставляю даты, едва уловимые намеки в разговорах — реальность при этом как будто перестраивается. Название тому, что я сейчас ощущаю, — озарение.

Внезапно я смотрю на ситуацию иначе. Как будто годами блуждая по двумерному миру, вдруг догадался взглянуть на него сверху. И все встало на места. Вот только кто бы меня подготовил к открытию.

Да нет, не может быть. Я же видел тело Адама. Читал заключение. Не верю.

А если, мать вашу, может?!

В этот момент, когда я, обалдевая от собственных догадок, пораженно озираюсь по сторонам, в театре раздается первый звонок. Народ устремляется занять места, а мне пора сваливать. Я тут же поднимаюсь и вижу у входа в зал Александру.

Бежевое платье, распущенные волосы и ее фирменная милая улыбка. Грудь тут же сжимает тоской, как колючей проволокой. Я задерживаю дыхание и не могу отвести глаз. Просто встал и стою, пока она неспешно идет между рядами.

Через минуту я осознаю, что именно ее мягкая улыбка не дала мне уйти немедленно. То, что я в ней всегда особенно ценил: сочетание открытости и уверенности.

Следом за Сашей тянутся празднично одетые члены семьи: мама, брат с женой и Матвеем. Вскоре выясняется, что второй и третий ряд заполнены родственниками и друзьями Яхонтовых — Саша со всеми здоровается, обнимается. Она идет ко мне бесконечно медленно, и я чувствую нетерпение. Наконец, делегация Яхонтовых на месте.

— Привет. Что ты здесь делаешь? — говорит Саша, явно настроившись на конфликт.

— Привет.

Я наклоняюсь и клюю ее в щеку. Задерживаюсь чуть дольше, чем принято, потому что она внезапно вместо пощечины отвечает мне таким же невесомым поцелуем.

Прикосновение после разрыва сильно действует на все тело. Я мы как-то разом выдыхаем.

Саша отстраняется первой, и я произношу с легкой улыбкой:

— Ты меня сама пригласила. Забыла?

Как-то раз мы валялись в постели у меня дома, и Саша вдруг уточнила, не желаю ли я пойти с ней на первое за долгое время выступление ее отца. Она так сильно смутилась, что я согласился.

— Да, но это было давно. Приглашение, как и прочие наши планы, теперь недействительно.

— Мое кресло отдали другому?

— Вовсе нет, но тебе больше не обязательно здесь присутствовать.

— Я бы хотел остаться.

— Ладно. — Она оборачивается.

Ее родственники растерянно замерли. Не знают, присаживаться, выгонять меня или звать на помощь.

— Савелий. Приятно познакомиться, — представляюсь первым ее маме, протягиваю руку Николаю. Приветствую его жену и сына.

Саша спохватывается и, наконец, знакомит меня с матерью — довольно сухо, как коллегу. Второй звонок торопит, и мы занимаем места.

— То, что ты пришел, ничего не меняет, — говорит Саша, чуть склонившись в мою сторону. Билеты покупались заранее, естественно, мы сидим рядом.

— Я хочу посмотреть оперетту.

— Твое право.

Третий звонок, и свет гаснет. Просят выключить телефоны.

На минуту становится тихо. Затем на сцену выбегает актер, и оркестр начинает первую композицию.

Акустика здесь совершенная, и живая музыка буквально ласкает уши. Где-то в оркестровой яме показывает мастерство отец Саши, и я, к своему стыду, не помню, на каком инструменте он играет.

Следует запомнить сюжет оперетты, хотя бы что-то из происходящего на сцене, чтобы был повод для разговора, но не получается. Я смотрю на пышно одетых актеров, а в голове снова и снова всплывают моменты из прошлого. Я безостановочно прокручиваю в голове события с учетом новой догадки.

Каждое слово Адама, каждое слово Рады словно обретает скрытый смысл. Новая картинка складывается так четко и правильно, что в какой-то момент я громко выдыхаю.

Да мать вашу. Серьезно? Премерзкое ощущение, когда волосы поднимаются дыбом.

Саша поворачивается ко мне, я молчу, и она возвращается к спектаклю.

Мозг работает все быстрее и быстрее.

Мысль летит. Теперь я не понимаю, почему не догадался раньше. Все же очевидно.

Я так ясно ощущаю себя идиотом, что эмоции берут верх.

Мне словно снова двенадцать, я вижу себя в школе — тощим и наивным, молча глотающим обиды, не понимая, какую щеку подставить следующей, чтобы все это дерьмо уже прекратилось. Они обе горят невыносимо. Как бы усердно ни молился, помощи не будет ни от отца-алкаша, ни от запутавшейся в самой себе матери. Полное отчаяние, серость, нищета.

А потом появляется — Адам Алтайский. Новенький, которого взяли в патронажную семью в моем городе и запихали в мой класс отбросов. Куда еще-то? Возникшая из ничего дружба, спровоцировавшая головокружительный рост обоих. Он был для меня братом, другом, единственным человеком, на кого я мог положиться. И которого убили из-за того, что я не предусмотрел банальный налет. Как и Сашей недавно — неправильно оценил риски, и все посыпалось. К своему огромному сожалению, я не могу предусмотреть все.

Поэтому и мириться с Сашей нет смысла.

А что если никакого налета не было? Его вероятность была минимальной, как кирпич на голову. И я, стоя перед обезображенным телом друга, поверил в этот чертов кирпич.

Пульс неприятно ускоряется.

Следом меня словно в кокон закутывает то самое одиночество, в котором рос первые двенадцать лет жизни. Полная ненужность. Ощущение, что в действительности не существую. Голова начинает трещать. Мир, который я знал, сыпется.

Лицемерие. Ложь. И ее масштабы не имеют конца.

Крем глаза улавливаю, что Саша поворачивается ко мне. Я делаю то же самое. В полумраке мы смотрим друг на друга.

Она тянется и говорит мне на ухо:

— Я рада, что ты пришел. Спасибо. Для меня это важно.

Ледяной холод внутри сменяется жаром. Я вдыхаю ее запах и произношу:

— Я думаю о тебе непрерывно.

Это правда.

Она вздрагивает, и я говорю снова:

— Я очень часто по тебе скучаю.

Это правда. Я говорю опять:

— Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через этот бесконечный кошмар. И если бы я мог тебя от него уберечь, я бы сделал это любой ценой. Если бы я мог тебе помочь в чем-то сейчас, я бы тоже это сделал.

Все правда.

Мы прижимаемся щеками. Я делаю порыв и беру ее за руку. Неудобно, что Саша слева, и приходится действовать именно левой рукой. Никогда ее не любил особенно, а теперь и тем более.

Снова начинают громко петь, Саша переводит взгляд на сцену. Я делаю то же самое. Слова разобрать невозможно, но картинка вкупе со звуком создает торжественность.

Саша не сжимает мою руку в ответ, но и не освобождается, и я продолжаю держать ее тонкую ладонь, концентрируясь на наших с ней общих переживаниях. Разговоры, дурачества, шутки. Поцелуи, объятия, движения, когда оба максимально обнажены.

Время идет. Саша по-прежнему не забирает руку, я греюсь ее теплом, у меня получается успокоиться. Неприятной пульсации и онемения в руке становится меньше.

Она отстраняется, только когда заканчивается первый акт. Следом загорается свет, и я поднимаюсь. Она тоже вскакивает. Растерянная как будто, взволнованная. Прекрасная как мечта.

Я не могу понять две вещи: почему она не сдала меня в СК, любая бы на ее месте сделала это. И почему не оттолкнула мою руку сейчас.

Мне кажется, решение на поверхности. Оно близко, буквально под носом, и словами я смогу объяснить, что угодно, но что происходит между нами в действительности… не понимаю.

Наверное, в моем случае все предрешено: профдеформация плюс осознание, что меня кинул единственный человек, которому доверял. Ситуация безвыходная.

Нужно все до конца выяснить.

— Ты уже уходишь? — она выглядит расстроенной, и почему — мне тоже неясно.

Как будто есть ряд эмоций, которые для меня недоступны. Словно я калека какой-то. Будто слепой — все вокруг обсуждают синеву неба, а я думаю, что они сумасшедшие, куда ни глянь — сплошная чернота. И тут то же самое. Для нее так много чувствовать — это нормально. Я так просто не умею. И тем не менее.

Жаром топит снова и снова. Как будто что-то внутри прорывается.

Я смотрю на нее, и понимаю, что больше всего на свете хочу, чтобы она попросила остаться.

— Прости. У меня работа, вырвался ненадолго.

— Ладно. Я понимаю.

— Не обидишься?

— Нет, конечно. Даже на антракт не останешься?

— Ты что-то хотела мне сказать?

— Ну. Я думала, ты поделишься, как там стажеры. И своими мыслями насчет оперетты.

— Он прекрасен, меня пробрало. Нужно будет прийти еще раз и досмотреть.

— А я на работу устроилась. Представь.

— Куда?

— В гончарный кружок администратором. Помнишь, я тебе про него рассказывала?

Улыбаюсь. Конечно, помню. Пара свиданий из-за него сорвано.

— А для меня там места не будет?

Она смеется:

— Что, задолбали они тебя?

Имея в виду доверителей.

— Еще как.

— Сволочи. Я спрошу насчет тебя. Может, если пройдешь курсы, выучишься на мастера.

— Я пройду. Скажи только какие.

Она снова смеется. Быстрым движением вытирает пальцами под глазами. В груди снова режет. Какая красавица. Я когда смотрю на нее, одновременно умираю от ревности и нежности. Едва контролируемая неадекватность.

— Я спрошу у Марианны.

Киваю, вдруг осознавая, что вижу Сашу в последний раз в жизни. Хочется обнять, прижать к себе. Я улыбаюсь просто от радости, что она у меня была, хоть и недолго. И до чего же приятный это был период.

— Спасибо. До свидания. Приятно было познакомиться, — киваю ее маме.

Спешу к выходу.

Встряхиваю рукой, но больше по привычке — она в порядке. А может, я привык и стало плевать.

Я прекрасно владею своим телом. Только в висках шумит, клокочет. Минута слабости закончилась, и раз уж я умудрился ее пережить и не подохнуть, наступило время действовать.

Больше я не корю себя за то, что не углядел за Адамом. Меня сжигает ярость и черная жажда мести.

Выставить дураком можно любого человека: наша беда лишь в том, что мы любим и доверяем больше, чем следует. Но такого, как я, использовать можно лишь единожды.

Мне всегда говорили, что я закончу в тюрьме. Почему бы не выбрать статью по собственному вкусу.

Если ты жив, Алтай, то, мать твою, ненадолго.