Глава 59

Савелий

Ранним утром я паркуюсь у пятизвездочной гостиницы. Ощущаю привычное спокойствие и твердость рук. Напряжение последних дней отпустило как по щелчку пальцев. В конце концов, самое сложное — это принять решение. Потом уже действуешь, а действовать, как известно, легче, чем думать.

Захожу в фойе, киваю охраннику. Узнать, где остановились Рада с Северяниным, не составило проблемы даже с учетом того, что она отключила геолокацию. Они даже не пытаются прятаться.

Я заселился прошлым вечером, произвел положительное впечатление, переночевал. Утром сходил за оружием. Были сомнения, что охранник все же протащит меня через металлоискатель, но они не подтвердились — он решил, что я выходил покурить.

Поднимаюсь в лифте. А когда выхожу, возникает забавная идея, и я тут же ее реализую — звоню мелкой.

Давай, проигнорируй. Забей последний гвоздь в гроб доверия.

Как только Рада отвечает, я произношу:

— Поменяла мобильный?

Пауза в две секунды, и я усмехаюсь. Подхожу к двери.

— Старый сломался.

— И отключила мне доступ? Почему?

— Разве отключила? Надо восстановить. Видимо, или забыла, или не туда нажала, — мнется, ага.

— Надо же, какая ситуация.

— Слушай, мне надо заниматься детьми. Как раз горничная принесла кашу.

Цирк. Стучусь в дверь и спрашиваю:

— А вы сейчас, кстати, территориально где?

— Под Воронежем.

— Направляетесь в Карелию?

— Да, именно. Слушай, Савелий, я понимаю, что ты не в восторге от моего романа с Северянином и тебя это может напрягать. Но он похож сам знаешь на кого и относится ко мне хорошо. Поэтому просто отвали. Когда попаду в беду — позвоню.

— Думаешь, отвечу?

— Куда ты денешься? К слову, у тебя-то самого как дела?

Дверь распахивается и мы смотрим друга на друга. Сюрприз! И он удается.

Рада от шока роняет телефон, а я сбрасываю вызов и произношу:

— Хорошо дела. Превосходно, мелкая лгунья.

Наклоняюсь за ее мобильником, вручаю. Рада пялится на меня, хлопает ресницами как загипнотизированная обезьянка. И я, пользуясь ее ступором, закрываю за собой дверь.

— Черт, — наконец, выдыхает она. На премилом личике отражается испуг, что довольно сильно обижает — я никогда не причинял умышленного вреда ни ей, ни какой-либо другой женщине.

— Он самый. Привет, рыба моя. — Чмокаю ее в щеку. Интересуюсь полушепотом: — Где?

— Кто? — так же шепотом отвечает она.

Не было б так гадко, я бы захохотал.

Что ж, отправляюсь на поиски. Мой друг детства всю жизнь занимался боксом, надо быть полным идиотом, чтобы разоблачать его с голыми руками. А я, хочется верить, интеллектом не обделен, поэтому убираю телефон в карман, достаю заряженный пистолет, снимаю с предохранителя и иду первым делом в спальню.

Пусто.

Собираюсь проверить гардеробную, в этот момент дверь в ванную распахивается, и в комнату заходит мужик с полотенцем на бедрах.

Худой. С кучей татуировок. Гладкий как стеклышко: на лице ни морщинки, ни прочего дефекта. Я бы мог решить, что вижу этого человека впервые.

Но единственный взгляд в глаза и сомнений не остается.

Охуеть.

Нет.

Вы не поняли: я в ледяной, мать ее, ярости!

Внимательно изучаю.

Таким тощим в последний раз я видел Алтая лет в пятнадцать.

Мы всегда презирали любые татуировки всей душой. Так, какого дьявола?

А еще шрам. Что за фея-крестная ему наколдовала румяные щечки?

Шрам на лице был неоперабельный. Неоперабельный ли?

Все эти мысли проносятся за секунду, сердечная мышца долбит по ребрам все сильнее.

Кто-то прихватил полтора лярда наличных и прекрасно себя чувствует.

Я был прав.

На мгновение ненависть ослепляет, я поднимаю руку и целюсь в Адама Алтайского, мать его, из заряженной пушки.

Он не двигается. Вообще никак не реагирует.

— Где у Алтая совесть была, там хуй вырос. Так про тебя ее батя говорил? — ядовито посмеиваюсь, киваю на мелкую. Такие изменения с лицом и телом, прям жаль губить. — Пиз-дец!

— Святоша, ты что, мать твою, делаешь? — басит. — В номере дети. Пистолет убери.

У него даже речь изменилась: южный акцент полностью исчез. Я столько раз просил от него избавиться, дескать, несолидно. Адам утверждал, что не выходит. Лжи столько, что я уже не уверен, была ли хоть где-то правда.

Левая рука снова немеет, и я хочу переложить пистолет в правую.

— Стой ровно. Тебя тоже касается, Рада. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.

— Исса, — шепчет она, — родненький.

Святоша, Исса — прозвища из прошлой жизни. Полтора года прошло, как меня так никто не называет. Не хочу откликаться. И больше не стану.

— Не передать словами, как я разочарован, — подхожу ближе в воскресшему Алтаю. — Живой. Мать твою. Живой, здоровый и в блядских татуировках, как позорник-уголовник!

— Рада, иди к детям и закрой дверь.

— Дава, я…

Дава, мать его.

— В комнату. Сейчас. Савелий, она уйдет и стреляй, раз решился. Не на глазах.

А я все еще пытаюсь справиться с восхищением от того, как ловко он спиздил бабки.

Когда я ехал сюда, готовил извинительную речь перед Радкой на случай ошибки. Я был почти уверен, что ошибусь. Планировал познакомиться с загадочным Северяниным и сообщить ему, что у мелкой есть старший дядя адвокат, который, если понадобится, башку ему прострелит одной левой (тут не удержался).

Бабки. Куча гребаных бабок.

Мы с Адамом всегда презирали таких людей, как Филат (отец Рады), которые и мать и дочь за деньги продадут. Утверждали, что выше этого дерьма. Что мы — закон и прядок, мы — будущее, мы — честные, мы — необходимая сила.

Бла-бла-бла.

Видимо, это правило работало до суммы в полтора лярда. Пульс ускоряется, я сжимаю ручку пистолета крепче.

— Савелий, пожалуйста. — Голос Рады срывается, дрожит, ее эмоции встряхивают и я останавливаюсь. — Я… люблю его. Я так сильно его люблю. Второй раз я не выдержу! Мальчики твои крестники. Не оставляй их без отца.

Слушаю ее, и чувствую, как на плечи давит тяжесть бытия. Каждое слово пробивает, как на расстреле. Любовь, любовь, мать ее.

Во мне столько недоумения, злости, непонимания, что еще секунду назад я был готов сделать это. Пристрелить его и закончить драму. Но в итоге не получается.

Не потому что страшно или жаль.

В действительности — еще одна смерть не имеет никакого смысла. Ничего не поменяется. Лишь добавится еще один грех на весы.

Чертова бандитская жизнь. Вечные качели — то на волоске от смерти, то на пике величия. Все, что происходило со мной раньше, заставляло качаться.

Мобильник в кармане вибрирует, и я вспоминаю о том, какой у меня сегодня плотный день, а я здесь стою как псих с пистолетом.

Три суда, две встречи с доверителями, проверка стажеров. Господи, я же стажеров набрал, учу молодежь! Кто бы мог подумать еще пять лет назад, что я буду этим заниматься? И мне это будет по вкусу.

Раньше половину своего времени я только и делал, что отмывал бабки, да отбивался от придурков.

И я вдруг осознаю, что перегорело.

Была дружба, и нет ее.

При этом у меня откуда-то взялась жизнь, которая мне нравится. Я мог бы продолжить вести свои дела. Совершенствоваться. Учить молодежь. Я мог бы попытаться помириться с Сашей.

Но увы, если взялся за пистолет — стреляй. Я же не шут им просто так размахивать.

Встряхиваю рукой, пара шагов и прижимаю дуло к виску Адама.

— Их отец и мой друг похоронен, я множество раз молился на его могиле.

— Мне жаль.

Это все, что он приготовил для меня. Да боже мой!

— Жаль?! Я себя винил все это время! Каждый гребаный, сука, день я просыпался с мыслью о сделке: почему не предотвратил смерть Графа, почему допустил твое участие?! Прокручивал в голове разговоры! Дети остались на моей совести. Я виновного искал! Хотя осознавал, что сам виновен, — не прикрыл, не позаботился. Полтора лярда как сквозь землю провалились! А ты, мать твою, на них рожу чинил и развлекался?! Мы вообще были с тобой знакомы, Давид Сергеевич Литвинов?! — И Раде: — Стой на месте!

Градус драмы зашкаливает. Алтай просит отпустить Раду, внезапно вспоминает, что я его лучший друг. Приводит аргументы. Признается ей в любви. Все это трогательно и крайне мило.

А меня тошнит. Наконец, он переходит к сути:

— Савелий, в соседней комнате два маленьких безвинных мальчика, твои крестники. Хочешь оставить им травму на всю жизнь? Сделать из них таких же ублюдков, как мы с тобой? Если стоит того, по-твоему, — валяй. Я без оружия. Предлагаю пойти в ванную. Либо убери гребаную пушку, и поговорим.

За шкирку тащу его в ванную. И когда мы остаемся наедине, он выпаливает:

— Так было лучше для всех. Ты потом поймешь.

— Почему не сказал мне?

Он молчит и я добавляю:

— Для кого лучше-то? Для твоей мелкой, ты вообще видел, как она по тебе убивалась? Ты свою собаку даже не пожалел, что о людях говорить.

— Я принял решение. Ты знаешь, как это бывает. — Его голос становится тише: — В любом случае, время назад не отмотаешь. Если бы я могу вернуться в прошлое…

— Ты бы меня, разумеется, посвятил в свой план?

— То я бы на это дерьмо в жизни не подписался! — рявкает он.

И почему-то я ему верю.

Мы смотрит друг на друга, я быстро теряю пыл. Убивать не хочется. Лить кровь не хочется. Я никогда не хотел этим заниматься.

Я смотрю на своего лучшего друга впервые за полтора года. Вижу, что он дышит, разговаривает.

Черт.

Черт возьми.

Прижимаю пистолет сильнее, он закрывает глаза и быстро рассказывает:

— Рожа, не поверишь, после операции едва шевелится. Я полгода питался через трубочку. — Отмечаю, что родной акцент внезапно прорезался. — Ежесекундно мечтая вернуться в свою прошлую жизнь, где у меня есть ты и она, — кивает на стенку, за которой Рада. — Мой бизнес, моя собака, мой отель. А потом я узнал, что у меня дети родились. Мои дети, понимаешь? Живые, здоровые. Что у нее не случилось выкидыша, что я не проклят. И я понятия не имел, как к ним вернуться.

— Блядь, — говорю я.

— Блядь, — произносит он.

Мы оба часто дышим.

— Спасибо, что молился за меня.

— Да пошел ты! — психую. — Слишком рожа у тебя ладная стала, смотреть тошно!

Практически с блаженным удовольствием я впечатываю рукоятью пистолета Адаму чуть выше виска, где нет угрозы для здоровья. Лобная кость — самая крепкая. И возвращаюсь в комнату.

Рада испуганно всплескивает руками. Не бойся, мелкая, не буду тебя обижать. Вытаскиваю обойму, швыряю на стол рядом с пистолетом. Все, безоружен.

Силы внезапно заканчиваются. Иллюзий не строю — при желании бывший чемпион боев без правил меня ушатает за минуту на смерть. Плевать.

Тру лицо. Ситуация.

Адам жив.

Жив!

Шевелиться не хочется. Несколько минут я краем глаза наблюдаю за тем, как Радка скачет вокруг Адама, обрабатывает рану, обнимает, целует. Качаю головой.

В номер приносят завтрак.

Черт возьми. В конце концов, если бы мне дали выбор: твой друг умрет или полностью тебя разочарует, я бы выбрал последнее.

А Бог меня и правда любит. Исполняет заветные желания.

— Как ты понял? — это все, что Адам решился сказать с тех пор, как мы вернулись из ванной. Он уже одет, и я поражаюсь тому, как может измениться человек внешне. При должном желании.

— Хочешь узнать, где прокололся? — вскидываю глаза.

— Если можно.

— Интервью с Венерой. Она сказала, что тебя дети боялись.

— Проглядели этот момент. Впрочем, ладно, плевать.

Не плевать. Он может спалиться в мелочи. Снова качаю головой — ты бы попросил, я бы тебе помог.

— У нее есть твои фотографии со шрамом?

— Нет.

— Видеозаписи? Уверен? Она может выложить их в сеть, и легенда поплывет.

— Я абсолютно уверен, что ничего нет.

— Она могла сделать, пока ты спал, например.

— Я при ней не спал, — рявкает. — Компромата нет. По улицам ходил всегда в маске.

— Ладно. Отец, получается, родной тебе? Сходство поразительное.

Кивает.

— А мать? Как мать восприняла? Я не понял этот момент. Она что, согласилась заменить родного сына на тебя? Из-за денег? Серьезно?

— Она не узнала, прикинь.

— Жесть.

— Они с сыном, оказывается, не общались до этого несколько лет. А когда он якобы попал в аварию, она испугалась и прискакала. Я тогда был после разборок с Филатом. Вполне похож на человека, пострадавшего в ДТП. Она посмотрела на мой шрам, на меня самого и заявила, что лучше бы я помер. Два рождения, две матери, а итог одинаковый. Так, может, дело не в них?

Дрянная шутка, мне не смешно.

— Никто не должен знать. Ни один человек.

— Тебе не надо было появляться. Мне бы покурить. — Встаю. Здесь есть балкон?

— Исса, никто не должен знать. Убью же.

Игнорирую выпад. Достаю из пальто пачку сигарет.

— Но мне этого не хочется. Пожалуйста, не провоцируй.

— Надо было не появляться совсем. — Киваю на Раду. — Не смог?

— Она не выдаст.

— А если выдаст?

— Значит, попытка будет того стоить.

Ухожу на балкон.

Не успею докурить, как Радка появляется с чашками кофе.

— Капсульный будешь? — переигрывает с милым тоном.

Мне хочется уйти. Она суетится, в глаза заглядывает, еще немного и обниматься полезет. Еще чего.

— Слушай…

— Я не хочу сейчас с тобой разговаривать, — говорю максимально спокойно.

— Я только хотела сказать, что Дава сейчас возится с детьми. — Она ставит чашки кофе на подоконник. — Это совершенно уникальное и безжалостно милое зрелище. Приглашаю посмотреть.

Делает глоток кофе.

— Сахара в этом доме нет?

— Мало, да? Сейчас принесу еще.

— Забей. Могла бы намекнуть.

Она оправдывается. Мы перебрасываемся несколькими фразами, которые не имеют смысла и значения.

Телефон снова вибрирует. Саша. Ого.

Быстро проверяю — пропущенный тоже от нее. Тут же теряю интерес к разговору, отмахиваюсь и принимаю вызов:

— Саша, привет. Что-то случилось?