Глава 5. Лучшее спасение от горестей

Глаза его горели потусторонним голубым, я видела это даже издалека. Казалось, от них распространяется ледяная дымка, как от меча. Мирояра сдавленно вскрикнула, сильнее прижалась к нам. Я осознала, что мои руки стали ледяными и негнущимися.

— Что бывает с теми, кого не спас царевич? — тихо спросила Мирояра.

“Знамо что”, — вспомнились мне слова Кривеля.

— Замораживает их Кощей злобный, — бесцветным голосом проговорила Марья, не жалея никого, а сама не сводила взгляда с приближающегося Кощея. Он не торопился, шел так, будто судьба наша — дело решенное. Поддавшись отчаянному порыву, я выступила вперед, загораживая Мирояру грудью. Мне ещё Иванушку блудного ждать, меня Кощей не тронет, подумалось тогда. Наверное не тронет. В свете пасмурного дня он казался особенно страшным: под глазами и скулами залегли тени, под фарфоровой кожей проступали синеватые вены, белые губы вытянуты в непреклонную линию.

И когда Кощею до нас оставалось метра три, Мирояра не выдержала. Воскликнув “нет!”, она бросилась прочь, к лесу.

— Мирояра! — закричали мы хором. Девушка обернулась, и в глазах её плескалось отчаяние, а разума не осталось совсем. Подхватив юбки, она летела мимо озера, будто за ней мчались гончие ада, впрочем, реальность была не намного лучше. Высокие травы цеплялись за подол, ветви ракиты тянулись к косам, а Мирояра бежала, более не оглядываясь.

Кощей прошествовал мимо нас с Марьей, не удостоив и взглядом, и кожи коснулся его холод. Кощей же двинулся по следу беглянки с достоинством аристократа, будто знал, что та никуда не денется. Так и оказалось. Мирояра, добежав до леса, кинулась в него и тут же отпрянула назад. Она пыталась проникнуть под спасительную сень, но кусты сплетали ветки, красные стволы сосен смыкались, крапива вытягивалась колючей стеной. Бедняжка бросалась снова и снова, как птица, бьющаяся в клетке, но все было тщетно. Мирояра обернулась, косы её взметнулись, и закричала, увидев, что Кощей настиг ее, бросилась вдоль кромки леса. Кощей этого не простил. Замерев у озера, мы видели, как он вытянул руку, с длинных пальцев, темных у концов, сорвался ледяной вихрь, коснулся девушки… и та обернулась небольшой совушкой — сычиком.

Я прижалась к Марье, вцепилась в ее предплечья, а она стояла прямая и статная, как береза, молчаливая и суровая. Сычик закричал отчаянно, почти по-человечески: “Кьююююююють!” — и рванул вверх, но Кощей ловко поймал его за хвост, а потом обхватил рукой: птичья головка между средним и безымянным пальцами, указательный и мизинец под крыльями. Птичка дернулась ещё раз и обмякла в холодной ладони злодея.

Кощей направился обратно так же спокойно и размеренно, как и прежде, и мы с Марьей были вынуждены стоять и ждать его приближения, не столько не в силах отвести взгляда, сколько не в праве.

— Да за что он с ней так? — зашептала я, не надеясь на ответ. Но он пришел:

— За то, что ослушалась. Молвят, растет у Кощея Зимнее древо, и на том древе сидят всяко разные птицы. Коль добрый молодец сможет победить Кощея и отыскать то дерево, да узнает, кто из всех птиц заколдован, тот в невесты себе царевну получит.

Кощей стал ещё ближе, Холодные глаза его больше не окутывала дымка, но длинные фарфоровые пальцы, темные на концах, с длинными когтями, по-прежнему сжимали совушку.

— В если не узнает?

— Тогда превратится молодец в ворона черного и будет Кощею до конца жизни прислуживать.

Я наблюдала, как он прошел мимо, словно нас и не было рядом, как будто мы существовали в разных с ним реальностях. Я боялась, что Мирояра мертва, но заметив легкое движение крыльев, испытала облегчение столь сильное, что едва устояла на ногах.

— Так себе тамада, и конкурсы ужасные, — мрачно прокомментировала в удаляющуюся спину. — Что, нельзя по-человечески? У нас товар — у вас купец, деньги на поднос, из туфли самогона тяпнуть — и под венец?

— Нельзя. Ибо Кощей не человек и не может по-человечески.

Возразить на это было нечего.

* * *

— Беда у нас, Варвара Петровна!

У решетки стоял Кривель и держался за неё трехпалыми руками, но внутрь не входил. Я была сама не своя долгое время, сколько — уж и не считала. Та сцена у озера стояла перед глазами, мешала спать и отравляла каждое утро. Я перестала выходить из темницы, несмотря на открытую дверь, стала мало есть и не отвечала на попытки мороков говорить. Они побродили-побродили вокруг да плюнули, и меня это полностью устроило. Даже Кощей, который совершил уже пару обходов, не удостоился моего взгляда: его я предпочла бы больше не видеть никогда. А теперь вот Кривель стоял у решетки и хмурился, жалуясь на проблемы.

— Что случилось? — спросила я, впрочем, без особого интереса.

— Кикиморы растащили тряпки, — доложил он.

Я подняла взгляд:

— Какие тряпки?

Глаза мои болели, веки были тяжелыми, а под них будто песка насыпали — так тяжело мне давались бессонные ночи.

— Так как же, Василиса Петровна? Те, что вы для бумаги замочить велели. Кикиморы их на поляне увидели, как рубахи и юбки намотали и в болото свое убрались.

Я потерла лоб, с трудом справляясь с раздражением:

— Так какого лешего вы их на поляне замачивали? Замочите в подвале!

Кривель кивнул серьезно и скрылся, чтобы спустя несколько дней появиться снова:

— Беда, Василиса Петровна! Чертова Бабушка не дает нам чаны, чтобы пульпу вашу сварить.

— Какая бабушка? — я даже икнула от удивления.

— Так Чертова же. Внук у неё тут Кощею служит, по обмену межнациональному да культурному. Из самой Империи Византийской прибыл! — Кривель поднял когтистый палец. — Ну, и она за ним увязалась…

Абсурдный до иронии мир Темного царства вновь ворвался в мою жизнь, ломая лед, который сковал душу, и разгоняя туман в голове. Черт из Византии по культурному обмену! Как это можно игнорировать?

— Допустим, — осторожно согласилась я. — И что случилось?

— Чертова бабушка не дает нам котлы. Говорит, самой нужно, — терпеливо повторил Кривель. — Говорит, что тряпки варить по уставу не положено.

— По какому уставу? У вас уставов отродясь не было. Пусть покажет его сначала, да с подписью Кощея, вот тогда поговорим. И Кривель, — окликнула я морока, когда тот уже почти ушел, — не ссорьтесь с бабкой. Принеси ей что-нибудь из гостинцев, умасли. С бабушками надо дружить.

Когда Кривель явился в следующий раз, я уже была вполне бодра и прибиралась в собственной темнице, потому что даже в самых отчаянных условиях нужно оставаться человеком, а значит, следить за порядком в одежде, мыслях и вокруг себя. Я прибиралась, а сама ждала, когда же морок появится в следующий раз, и он не заставил ждать себя долго:

— У нас беда, Василиса Петровна!

Я повернулась, показательно нахмурив брови, и продолжила складывать рушник, а внутри все радостно задрожало, зашевелилось.

— Ну же, что случилось опять?

— Так это… протекает пульпа ваша сквозь невод.

— Сквозь… прости, что?

Кривель переступил с ноги на ногу, а сам хитро улыбался и глазом сверкал.

— Вы же сами велели сеть на раму деревянную натянуть, — он сопроводил слова соответствующим движением, — месиво на неё выложить и размазать ровнёхонько. Чтоб вода стекала. Так бумага вся стекает, вместе с водой.

Я несколько секунд просто хлопала глазами, а потом вдруг начала смеяться. Представляла, как эта грязно-белая масса медленно падает на землю, и такое веселье меня разобрало, что не было сил остановиться. Я уронила рушники, запрокинула голову и смеялась, и слёзы текли по моим щекам. Я растирала их по щекам рукавами и всхлипывала то ли от хохота, то ли от горя по Мирояре. Страшно сказать, но оно становилось как будто дальше, прозрачнее, не таким острым и горячим. Это казалось предательством, но жизнь упрямо брала своё, затягивая раны.

— Сетку же, не сеть! — наконец выговорила я, всё ещё прерывисто вздыхая. — Ткань какую-нибудь на худой конец.

— Ага! — Кривль хлопнул себя по коленке. — Я понял. Сделаем, Василиса Петровна.

И когда он заявился в следующий раз, я обернулась к решётке в полной готовности решать морочьи проблемы:

— У нас беда, Кривель?

Морок стоял в коридоре, подбочинившись, и глядел на меня. Даром, что в нём едва ли было полтора метра роста, казалось, смотрит он сверху вниз, оценивающе, а потом и вовсе с одобрением.

— Нет, что вы, Василиса Петровна, — протянул он, улыбаясь. — Всё сделали чин по чину. Готова бумага ваша.

И вот на следующий день мы собрались в тесной караульной, чтобы составить наконец-то график дежурств. В комнате было душно и остро пахло жареным мясом: совсем недавно его готовили прямо в очаге, — а еще сильным морочьим духом. Столы отодвинули к стенам, оставив в середине только один, для меня и Кривеля. Остальные мороки сгрудились вокруг разномастной толпой. Были тут и старые знакомые вроде Шаркуня и Хирли, были и те, кого я вообще первый раз видела вроде синего морока с длинными усами, как у восточного дракона, которые делали его морду печальной, или фавна с козлиными ногами, рожками и в тоге. И все пыхтели, пихались и бесконечно о чем-то спорили, отчего в караульной висел гул, словно в улье. Я сразу предложила составлять график вдвоём, только я и Кривель, но он сказал, что нужно собраться всем вместе, так требует традиция. Все мои доводы о том, что мы график вводим как способ бороться с их непродуктивными традициями, действия не возымели, и я решила отступить, но только в этот раз.

Поэтому мы напоминали скорее детей, которые писали коллективное письмо Деду Морозу, нежели нечисть на серьезном рабочем совещании.

— Сначала нужно определить, как вы дежурите? Сутки? По двенадцать часов? День через день? Сутки через двое?

— Дык это, — Кривель почесал головой. — Каждый день определяем, кто дежурит. Кто давно не ходил, так тот и работает.

— А как вы определяете, кто давно не дежурил? — спросила я. Впрочем, вопрос бы тщетным: я примерно представляла, какой будет ответ.

— Всё важное находится здесь, — Кривель постучал когтем по виску, заросшему темно-коричневым кудрявым волосом.

Из груди вырвался вздох. Ничего удивительного, такое происходит сплошь и рядом в небольших бизнесах, где руководители уверены, что точно помнят всю информацию и могут в любой момент выдать любые данные. Просто Кощеева темница была живым и очень наглядным примером того хаоса, который творится в компании, если в ней не организована работа. Наблюдая за мороками, за тем, как они оборачиваются друг к другу, переговариваются, спорят, я спросила себя, а зачем мне это? Зачем уговаривать невежественных духов, что им нужна система, тратить время и силы, налаживать работу злых сил? И ответ оказался довольно простым: потому что это то, что я умела делать. Вернуться в темницу, сесть на сундук и с грустью ждать Иванушку казалось мне участью, подобной смерти. Горячая жажда деятельности, невротические переживания и скука сожрали бы меня изнутри быстрее любого серого волка. Только работая я могла почувствовать себя по-настоящему живой.

Я вышла из караульной поздно, к оконцам, вырезанным под самым потолком, уже прилипла непроглядная тьма. День выдался долгим, голова гудела от усталости, но я была ей рада. Это было знакомое ощущение, славное, в отличие от тупого отчаяния, что сковывало мою душу последнее время. Даже возвращаясь в клетку, я прокручивала в мыслях, что ещё можно сделать для мороков. Определить время обеда? Тренинги по тимбилдингу? Основы грамотности?

Я не сразу обратила внимание на возню в боковом коридоре. Темница всегда была наполнена шорохами, гулом, далекими голосами, так что быстро к ним привыкаешь. Но эти крики показались странными, и я на следующем повороте я заглянула за угол.

Небольшая группа мороков, существ пять или шесть, прижали кого-то к стенке, толкали и пинали его. Из-за их сутулых спин, обтянутых простой одежонкой, слышались гневные возгласы, но обмануться было нельзя: в них проскальзывали нотки отчаяния. Кто хотя бы раз попадал в инфантильное общество, будь то школа или исправительный институт, узнал бы и напряжение в фигурах мороков, и высокие отчаянные нотки, что прорывались из-за этих спин. В дальнем подземелье кого-то обижали.

— А это что у него? — рука морока двинулась вперед и тут же взлетела. В пальцах что-то блеснуло. — Что это, Боня?

— Отдайте!

Боню я не видела, только голос его, взлетев до фальцета, разнесся по коридору.

— Хе-хе, смотрите, кажется, он не видит без этой штуки, — второй морок ударил несчастного. — Ну, кто тебе вмазал? Видишь меня?

— Ты так воняешь, Скура, что тебя не надо видеть, — огрызнулся тот, за что тут же получил ещё один тычок.

Это было не мое дело. Как и все, что происходило в Кощеевом тереме. Но и как со всем прочим, я не могла остаться в стороне.

— Боня! — закричала я, появляясь из-за угла. — Вот ты где, мелкий пакостник.

Мороки сначала испуганно замерли, потом медленно обернулись. Из-за их спин выглянула вытянутая мордочка с пятачком и подслеповатыми глазами. Тогда я впервые увидела Боню, ставшего впоследствии моим самым верным соратником. Тогда же, в полутьме каменного коридора, это был просто перепуганный черт с маленькими рожками.

— Боня? — спросила я. — Ты идешь?

— Я? — выдавил Боня.

— Он? — добавили мороки.

Я подошла ближе, быстро, почти гневно.

— Вы видите другого Боню? Ну же, так и будешь стоять с друзьями или пойдём дела делать? — и нахмурилась для пущей правдоподобности.

— Дела делать? — предположил черт.

— Ну так не стой! Вперед! — и когда Боня сделал несколько неуверенных шагов прочь из западни, я повернулась к морокам и холодно велела: — Очки давай сюда. Быстро!

Морок, имени которого я не знала, подпрыгнул, а потом положил на мою протянутую ладонь очки.

— Что, толпой на одного нападаете? — зашипела я. — Храбрые скопом, да?

Мороки переглянулись, а Скура не струсил, шагнул вперед и злобно ответил:

— Он не наш, не навьский. Пусть убирается туда, откуда пришел. Здесь ему не рады.

Я медленно выпрямилась, глубоко вздохнула. Раздражение быстро сменилось злостью, в груди начало печь, в голове загудело.

— А ты, значит, у нас расист?

— Кто я? — взвизгнул Скура, не поняв незнакомое слово.

— Неуставные отношения и разжигание ненависти на национальной почве. Ах, может, тебе ещё и религия не нравится, из чьего ада он прибыл? — я схватила морока за шкирку, притянула ближе. — Ты думаешь, кулаки — лучшее средство? Если ещё раз на кого полезешь, я тебя под бумажками погребу. Будешь до второго пришествия мне объяснительные писать.

Скур взвизгнул по-поросячьи, его друзья вцепились мне в предплечья, упрашивая отпустить. Вот только сам Скур не выглядел ни испуганным, ни подобострастным. Он смотрел хмуро исподлобья, буравил меня полным ненависти взглядом, но молчал.

— Ты понял меня? — я тряхнула его для пущей весомости.

— Понял, — буркнул он в ответ. — Много чего понял…

Я разжала пальцы и освободила Скура. Окинула ещё раз взглядом мороков, едва различимых в темноте коридора, развернулась и пошла прочь.

— За мной, — велела я Боне, проходя мимо, и он засеменил следом, даже не оглянувшись на обидчиков. Не останавливаясь, я протянула ему очки, и он водрузил их на нос пятачком.

— Вовсе необязательно было это делать, — негромко, как будто неохотно, проговорил Боня. — Я бы сам сподобился. Но все равно спасибо.

Я покосилась на морока. Он выглядел донельзя серьезным, и очки его блестели в свете редких факелов. Точнее, блестела только одна линза, пылая огненным желтым, вторая оказалась безнадежно треснутой.

— С таким мало кто справляется сам, — весомо ответила я. — Уж если ты угодил в яму буллинга, то попытки выбраться оттуда будут вызывать лишь новые приступы веселья. Помогает лишь что-то действительно внушительное: хороший мордобой или вмешательство третьих сил. И мордобоя я что-то не заметила.

— Больно много вы понимаете, — не слишком уважительно проворчал Боня.

— Я училась в провинциальной школе, а некоторые дети бедных рабочих ничуть не лучше мороков.

Мы повернули и покинули наконец невысокие полутемные боковые коридоры, выйдя в главный, который я про себя обозвала “Бродвеем”. Если повернуть направо, можно было выйти к караульным помещениям, налево был пост и главный вход, а ещё деревянная винтовая лестница, по которой любил спускаться Кощей. Стук металлических каблуков о ступени первым сообщал о его приближении.

— Я не морок, — сказал Боня, и в голосе его послышалась едва заметная обида.

Я пригляделась к нему получше. Боня был невысокого роста, как и прочие мороки, имел козлиные ноги, покрытые бурой кудрявой шерстью до самого живота, на котором не было пупка. Вместо ожидаемого овечьего над кудрявым задом торчал поросячий хвост. Кожа у Бони была коричнево-красной, но не яркой, а землистой, голову венчали рожки, небольшие и острые, а вместо носа на неожиданно интеллигентном лице оказался пятачок. В общем, Боня имел вид мелкого духа и хоть и отличался от прочих мороков, мог с легкостью сойти за подвид одного из них.

— Тогда кто же ты?

— Я черт, — не без гордости сообщил он и добавил, выкатив колесом тощую грудь: — Бенедикториус Рогус! Прямиком из Византии прибывши по обмену культурному.

Я присвистнула. И правда, если на минуту забыть о подобии славянской культуры, которая окружала меня на каждом шагу, то Боня был типичным хрестоматийным чертом. Именно такого мог был оседлать Вакула в ночь перед рождеством, такой мог бы явиться в мещанской одежонке проходимцу Невзорову. Но в русской традиции было изображать черта или злобным и порочным, либо глупым и нелепым, а в Бенедикториусе было что-то… сдержанное, почти интеллигентное, что вызывало диссонанс и смущало своей неправильностью.

— Так это ты тот самый внучок Чертовой бабушки, — с улыбкой вспомнила я.

Боня вмиг стал хмурым.

— Наслышаны, да?

— Наслышана, — я не стала спорить. — Твоя бабушка мне давала нам в котлах варить сырье для бумаги.

— Мне она, строго говоря, не бабушка вовсе. Черти детей заиметь не могут. Но вы правы, она придерживается традиций и предпочитает в котлах варить людей. А тут ей приходится варить еду да греть воду для бани. С другой стороны, это лучше, чем стать пеплом в аду.

— А что, она могла стать пеплом? — удивилась я. Мы продолжили путь к моей темнице: направо и, не доходя до караульных, ещё раз направо.

— Даже у чертей есть свой срок, — с философским спокойствием отозвался Боня. — Бессмертием Бог только ангцев наделил да души людские. Вот Владыка Люцифер — он бессмертен, ибо ангел по природе своей, но нам такое благословение он подарить не может.

— Благословение… Или проклятие.

— Что? — переспросил Боня, потому что последнюю фразу я пробормотала под нос.

— Ничего. Мы пришли. Спасибо, что проводил, Бенедиктус… Бенедиктр…

— О, ради ада, зовите и дальше меня Боней!

— Договорились, Боня, — улыбнулась я и открыла решетку. Та отозвалась тихим печальным скрипом. Но прежде, чем я вернулась в заточение, черт сказал:

— Вы говорили, что варили бумагу в бабушкиных котлах.

— Да, — ответила я, не понимая, к чему он клонит.

— А не могли бы вы дать мне один лист?

Я сначала удивилась, а потом рассмеялась так, что Боня смущенно поправил очки на пятачке. Целое стекло вновь поймало отблеск факела.

— А ты не промах! Я только что вытащила тебя из лап мороков, а ты уже тянешься за новым одолжением.

— Это для дела. Важного, — добавил Боня.

— Что за дело?

— Этого я пока поведать не могу. Есть у меня некоторые догадки, и сначала их проверить надобно.

— Какой ты загадочный, черт Боня. Ладно, считай, что ты меня заинтересовал, — я прошла в комнату к сундуку, где хранились драгоценные сероватые листы. — Эта бумага на вес золота, и я подарю тебе листок, но! — я выдернула его прям из лап чертика. — Если ты пообещаешь показать, что ты с ним сделал. Договорились?

— Ежели все получится…

— Нет, ты должен в любом случае показать! Иначе не отдам тебе бумагу.

Боня помедлил, мордочка его замерла в раздумьях, а потом он кивнул.

— Хорошо. Но если расчеты будут ошибочные, я вас предупредил.

— Договорились, — я отпустила листок, и тот перекочевал в неожиданно трепетные пальцы Бони. Он аккуратно сжимал бумагу, словно настоящее сокровище, чем сильно меня порадовал, и мне уже почти было не жаль бумаги для странного заграничного черта. С этими мыслями я вернулась в комнату, мимоходом бросила взгляд на самодельный календарь, и тут же настроение мое ухудшилось: по всему выходило, что завтра коридоры вновь наполнятся стуком металлических каблуков, а их мне хотелось слышать в последнюю очередь.