Глава 6. Византийский бухгалтер

Иголка с тихим сухим хрустом протыкала ткань и выходила с другой стороны, таща за собой шершавую нить. Я перехватила иглу и снова воткнула её, добавляя ещё один штрих к голове Чужого. В последнее время у меня оставалось все меньше времени для вышивки. Дни мои заполняли дела темницы, потому что введение графика дежурств не прошло гладко. Теперь не получалось “забыть” про смену, забиться в дальний угол и грызть там куриную ногу, не получилось бы забрать жалования больше, чем полагалось, или уйти со службы раньше, улизнув к кикиморам. Начались волнения, и что характерно, никто не возмущался напрямую графиком, но под самыми разными предлогами саботировал его.

— Вот Нехороша говорит, что отработал от колокола до колокола, а что-то я его не видел! — пару дней назад начал возмущаться Мурля, получая талон на свое жалование: кружка меду да маленький чугунок каши с мясом. Вместо талонов использовались берестяные жетончики с соответствующими отметками: умильно нарисованными кружками, кашей и куриными ножками. Систему предложила я, а вот подбирали бересту и рисовали мороки сами. Шутка ли, от этих кусочков теперь зависело их жалование!

— Да как же не видел-то! Я с самых петухов на службе, а вот тебя-то я как раз не приметил, — сощурился Нехороша. — Небось забился опять в угол какой и дрых там безбожно!

— Сам ты дрых, поросль с подмыхи Лешего! — возмутился в ответ Мурля и тут же вскочил, потому что Нехороша бросился на него с кулаками.

Я тогда пнула под столом Кривеля, который увлекся расписанием на следующую неделю.

— Неуставные отношения в караульной! — спохватился он и стукнул кулаком по столу. — Штраф с обоих, по полковша меду!

Мороки возмутились, зашумели, за что были оштрафованы ещё на полковша.

Думая о волнениях мороков, я ещё раз осмотрела вышивку, держа её на вытянутых руках. Чужой получался поразительно уродливым, с кривыми границами и неровными цветами, но это едва ли меня беспокоило. Мысли мои снова и снова возвращались к темнице и её делам. Именно в этом и была моя радость, было мое призвание. Занимаясь темницей, я забывала и о своем бедственном положении, и о Кощее.

Вот только Кощей о своих пленницах не забывал. И когда вышитый Чужой наконец обрел голову и вот-вот должен был получить короткую жилистую шею, по коридорам разнесся размеренный стук металла по камню. Я вздрогнула, замерла на мгновение, но тут же разозлившись на себя за слабость, воткнула иглу в ткань.

“Тк!” — треснул плотный лён, и в это мгновение я всей кожей почувствовала знакомый сухой холод.

Стук каблуков, невыносимо громкий, отвратительно размеренный, затих, с тихим шелестом взметнулся и опал тяжелый плащ.

— Всего ли тебе достает, царевна? — равнодушно спросил Кощей.

“Тепло ли тебе девица?” — тут же вспомнилось мне. Вопрос этот издревле был не про тепло и не про заботу, а про смирение и уважение к силам, не подвластным и не понятным человеку. Вот только уважения к этому высокомерному куску льда у меня не было ни грамма, поэтому я остановила руку с иглой и медленно подняла взгляд. Сердце предательски пропустило удар, стоило мне вновь увидеть сказочную красоту Кощея, но тут же я себя одернула и когда заговорила, вложила в каждое слово весь яд, который копила последние недели:

— Нет, не достает. Не хватает мне, ваше кощеество, справедливости. Логики в происходящем не хватает.

Кощей как будто не ожидал ответа и уже собирался идти дальше, но остановился и медленно повернул голову.

— Что именно не по нраву тебе?

Я поднялась, чтобы не смотреть на него снизу вверх, подошла к решетке.

— Ей было едва ли шестнадцать. Молодая девочка, которая верила в хорошее, в любовь верила.

Он только бровь приподнял.

— О ком мы сейчас речь ведем?

Гнев с былой силой вспыхнул в груди, воспоминания обожгли горечью и страхом. Кощей уничтожил живую душу, разрушил её мечты, саму жизнь разрушил, а потом… забыл? Такое просто невозможно, это не укладывалось в голове.

— Царевна Мирояра, — прошипела я, цепляясь за прутья клетки и вжимаясь в неё, будто хотела дотянуться до проклятого Кощея. — Помнишь такую?

— Конечно, — с возмутительным спокойствием ответил он.

— Справедливо то, что ты с ней сотворил? Что ты её… в птицу!

— Справедливость, — эхом повторил Кощей, как будто прислушиваясь к слову. — Что такое — справедливость?

Мысль моя на мгновение сбилась, и гнев как будто немного поутих. Неужели мы сейчас будем философствовать, когда в невиданная подземельях мерзнут птицы-царевны?

— Это когда с человеком не делают того, чего он не заслужил. Эта девочка, Мирояра, разве она заслужила оказаться птицей?

— И часто ты видишь такую справедливость в жизни, Василиса Прекрасная? Часто добрый человек счастлив и благополучен, а подлец получает по заслугам? — Кощею как будто было и вправду интересно, что я отвечу. Хотелось бы мне кинуть ему в лицо, что да, так обычно и бывает, но я запнулась отвела взгляд. Нет, жизнь снова и снова показывала мне, что талантливые люди пропадают в беззвестии, популярными становятся громкие и наглые, добрыми пользуются, а с мерзавцами боятся связываться, позволяя забирать им все, что они хотят. Сказать, что справедливость торжествует всегда, было бы соврать, и Кощей не купился бы на такую топорную ложь.

— Нет, не часто. Ты же вот жив и здоров, в отличие от Мирояры, — наконец прошипела я. — Но это не значит, что так и должно быть. Это не значит, что мы не должны стараться быть справедливыми. Или хотя бы добрыми.

Любопытство сменилось скукой, и Кощей взирал на меня, с трудом сдерживая зевоту.

— Добро и зло — о таких вещах ты речь ведешь, Василиса? Нет справедливости, и добра нет, а есть только правила мироздания, и это ты должна уяснить. Если юноша хочет стать князем, значит, он должен победить меня и спасти девицу. А коль не сумеет, так лежать ему мертвым, а царевне быть моей вечной пленницей. Это намного честнее, чем любая справедливость. Таковы правила нашего мира.

Я слушала и верила своим ушам. В словах Кощея была логика, холодная и безжалостная, как он сам, и мне не сразу удалось подобрать слова, чтобы поспорить с ним, но в груди горело, жгло праведным огнём, и это означало, что он ошибался.

— А царевна? У неё вообще нет выбора? Просто сидеть и надеяться, что Иван откажется достаточно ловким и сильным, чтобы одолеть тебя? На это им приходится уповать?

Кощей поднял светлую, точно выбеленную, бровь.

— Не только им, но и тебе, Василиса. У каждого есть своя роль, и это — твоя.

Я только распахнула рот в немом возмущении. Никогда и ничего мужчины за меня не решали, всю свою жизнь я собирала по кусочкам сама, отвоевывая каждую ступеньку на карьерной лестнице, каждое мнение и решение, и сама мысль о том, что я должна сложить руки и отдать свою жизнь на откуп неизвестному мне царевичу, была возмутительна сама по себе. Я хотела уточнить, а не перегибает ли Кощей палку, и как у него вообще с обозрением берегов, потом пообещать ему бунт и громкую истерику, потом подумала, а не кинуть ли в него скамеечку.

— Прежде чем ты придумаешь новые кары для меня, напоминаю, что я знаю волшбу, — с легкой усмешкой напомнил Кощей, — и ты скорее навредишь себе, нежели мне. Впрочем, если тебе хочется коротать дни в волшебных кандалах, я не могу отказать тебе…

Он был ледяным и спокойным, а во мне клокотало такое возмущение, такая боль за Мирояру, и за себя, и за всех тех, кого я не успела узнать, что что казалось, стоит нам столкнуться, и воздух вокруг зашипит и изойдет паром. Но между нами оставалась решетка, и холодный колючий воздух, что пах морозом и немного железом, а потом к нему добавился нетерпеливый окрик:

— Василиса Петровна!

В коридор вылетел Шаркунь. Я его узнала сразу по нелепой шапке, одной из тех, что он коллекционировал… в том месте, где бы мороки ни жили. Я так и не разобралась до конца, куда они расползались после дежурства, кроме как к русалкам и кикиморам. На плече у Шаркуня возвышалась какая-то то ли шишка, то ли кружа тряпья, то ли чучело. Выбежав в коридор, Шаркунь издал короткое “ой!” и замер, словно его холодом сковало.

— Что ж ты встал? — спросил Кощей. — Иди, обращайся к царевне, с чем хотел.

Он даже отошел, пропуская морока, а тот как замер на месте, так и ступить дальше не смел, только переводил перепуганный взгляд с меня на Кощея и обратно. А куча тряпья на его плече вдруг распахнуло светящиеся круглые глаза и расправила огромные кожистые крылья, оказавшись летучей мышью. От неожиданности я вскрикнула и прикрыла рот рукой.

— Это что за тварь? — нахмурился Кощей. — Кажется, я ясные указания давал по поводу всяческой живности в темницах? Что не потерплю ни грязи, ни вони, ни хворей разных?

Он шагнул вперед, протягивая руку:

— Давай сюда его.

Шаркунь не двинулся с места, только содрал “кучу тряпья” с плеча и прижал к груди. И где он только достал эту огромную мерзкую мышь? Я читала, что летучие мыши общаются ультразвуком, вот только я отчетливо слышала, как существо надсадно пищало в крепких объятиях Шаркуня. Я вздохнула, наблюдая, как Кощей тянет к бедняге бледную руку с темными пальцами, и поняла, что ещё одной жертвы его самодурства не вынесу.

— Так это ж не живность! — воскликнула я. — Это же сотрудник темницы.

Кощей остановился, обернулся и посмотрел на меня так, будто спрашивал, а не издеваюсь ли я над ним.

— Не лезь не в свое дело, царевна.

— Так я и не лезу, — я чуть было не вышла из-за решетки, подставив Кривеля, но вовремя спохватилась и продолжила вещать из камеры. — Видите, напугали морока так, что он язык закусил. И объяснить не может. А это у него на плече новый сотрудник темницы.

— Мне даже интересно, как ты изворачиваться будешь, — оскалился Кощей, складывая руки на груди.

— Да чего выкручиваться-то! — отмахнулась я, а сама отчаянно пыталась придумать, как выйти из ситуации, в которую сама себя загнала. Кощей шевельнул пальцем, и кончики крыльев бедняки покрылись белым снежным узором. — Это Добрыня! — выпалила я.

— Добрыня?

Шаркунь умоляюще посмотрел на меня. Чего он хотел больше: чтобы я спасла мышь или чтобы прекратила жалкие попытки, — было решительно непонятно.

— Добрыня Крылович, — подтвердила я, довольная новой идеей. — Он же талоны пробивает рабочим!

Кощей вовсе не выглядел как человек, который верил в небылицы, и просто ждал, когда я устану врать, и он сможет со спокойной душой заморозить и Добрыню, и Шаркуня и меня заодно. Но он не знал, сколько безнадежных презентаций я провела, сколько сырых проектов защитила и сколько провела совещаний, на которых говорила два часа и не сказала ни одного полезного слова. Прикрывать работяг на бесконечных и бесполезных совещаниях — о, в этом я была спец.

— Какие талоны? — нахмурился Кощей.

Не желая выдавать близкое знакомство с сотрудниками темницы, я потребовала:

— Ну же, неизвестный страшный морок, расскажи шефу про Добрыню.

Кощей повернулся к невысокому дрожащему Шаркуню, а тот выдавил из себя только несчастный хрип.

— И не стыдно? Запугали своих сотрудников, — я покачала головой, надеясь, что моя безумная болтовня позволит мороку собраться с мыслями. — Они от страха себя не помнят, атмосфера в коллективе ни к черту, ни одного тимбилдинга за последние годы.

— Он дырки делает! — выпалил Шаркунь.

Кощей, забавляясь, решил уточнить:

— Дырки?

Шаркунь Посмотрел на меня, и я жестами велела продолжать.

— Да! Дырки в талонах, великий Кощей. Ребята спорили, кто вовремя пришел или не вовремя, или вот ежели кто рано с поста ушел. А теперь все схвачено у нас, нетопырь… Добрыня зубами талон погрыз, значится, на смену морок вовремя явился.

Кощей некоторое время молчал, рассматривая дрожащего слугу, будто решал, как с ним поступить.

— Что ж, я даже готов вас с тварью не морозить… сегодня, — проговорил он наконец, — ежели ты объяснишь мне, откуда у вас в темнице какие-то талоны и, помилуй вас Чернобог, смены.

— Так это ж Василисы Петровны идея! — выпалил Шаркунь и тут же осекся, да было поздно. Кощей угрожающе медленно повернулся в мою сторону, и мне показалось, что вокруг его головы закрутилась мгла. Я успела показать Шаркуню кулак, а потом опустила глаза вниз и вцепилась пальцами в подол, изображая смущения и раскаяние.

— И часто ли наши царевны общаются с моими прислужниками?

Бом-бом-бом! Каблуки ударили о плиты пола три раза, Кощей вернулся к моей темнице, и моей кожи снова коснулся холодок, который везде сопровождал его, словно верный пес. Он молчал, и молчание это как будто накапливалось, как снежный ком, и нависало надо мной подобно лавине, что вот-вот должна сорваться и погрести меня под собой.

— Морок! Расскажи-ка царевне, что бывает с теми, кто не покоряется моей воле? — тихо проговорил Кощей, и где-то в глубине территории икнул Шаркунь.

И выхода у меня не было, но я знала одно точно: все власть имущие любят, когда их власть подтверждают. Поэтому я вновь вцепилась в прутья решетки.

— Не сердись, Кощей! — взмолилась во всей голос. — Испугалась я сильно слуг твоих! И что говорила, не помню. Что-то про корпоративную этику, планирование проектов, KPI и квартальную отчетность. Вот и услышали что-то твои слуги. Не морозь, пожалуйста, Кощей-батюшка!

А про себя молила: только бы ушел он наконец со своими голубыми, почти белыми глазами, и длинными пальцами, и тонко сжатыми губами. Только Кощей ушел не сразу. Рука его скользнула вперед и накрыла мои пальцы, холодная, как могильный камень. Накрыла буквально на мгновение, а в следующее он отдернул руку и, нахмурившись, посмотрел на ладонь.

— Я не буду морозить тебя только по одной причине: есть правила, и эти правила надобно соблюдать. Но однажды за тобой придет твой Иван, — Кощей позволил себе усмешку. — И когда он падет он моей руки, я обращу тебя в воробья. Маленького и слабого, чтобы ты не забывала, где твое место.

“Только сердце у меня останется горячим, не то, что у тебя!” — хотелось закричать и добавить парочку эпитетов, но я больно вцепилась зубами во внутреннюю поверхность щеки, только бы сдержаться.

Кощей развернулся на каблуках — плащ колыхнул я тяжелыми волнами — и отправился прочь.

— Пошли, морок, покажи мне, как работает твоя тварь. Повесели меня.

“Шаркунь! Его зовут Шаркунь, бесчувственный ты кусок кости”, — с досадой подумала я.

* * *

Так в нашей темнице появился Добрыня Крылович. Крупный нетопырь вылетел из дальних пещер, которые большую часть времени перегораживала каменная дверь. Её открывали редко, но этого хватило, чтобы в один из таких дней в коридоры пробрался наш Добрыня. Конечно, на тот момент имени у него не было, а был только Шаркунь, который изловил его и таскал с собой, как забавную игрушку, пока не наткнулся на Кощея.

— Думал, всю караульную выморозит, дюже злой ворвался сюда, — говорил Кривель, со стуком опуская кружку на стол.

Для Добрыни соорудили насест, и я сидела рядом и кормила его листами капусты. Нетопырь обхватывал их когтистыми лапками и засовывали в зубастый рот. Носик на черной мордочке был непропорционально большой и вздернутый, обнажавший аккуратные круглые ноздри. Огромные черные уши оказались очень чувствительными и тонкими, и отсветы огня подсвечивали тонкие красные прожилки. Глазки-бусинки светились только в темноте, а в караульной были просто черными и блестящими.

— Почему Кощей такой злой? — спросила я, наблюдая, как очередной листок исчезает в пасти Добрыни.

— Он же темный князь, он и не может другим быть, — Кривель дернул плечом. За последнее время морок изменился: расправил плечи, стал серьезнее, сменил былые обноски на приличный кафтан и штаны, закрывавшие козлиные ноги, а шикарные бараньи рога тускло блестели, натертые пчелиным воском. Он даже как будто вытянулся, стал выше: быть руководителем ему его натуре явно шло.

— Но когда-то же был он… нормальным?

— Надежда ваша найти в господине что-то человеческое очень мила, но оставьте это дело, — Кривель покачал головой. — Я не помню Кощея иным, да и никто такого не припомнит.

— Но почему вы служите ему? — спросила я, в сердцах швырнув капусту на стол. Добрыня сорвался с насеста и приземлился на столе, прямо посреди угощения.

— Понимаете… Не едиными карами да стужей держится Кощей над нами. Не только грозой он является, но и щитом. С ним знаем мы, твари навьи, что будем живы и завтра, и через сто лет, и через тысячу. Ибо защитник он всего княжества темного, — Кривель посмотрел на меня серьезно, весомо. — Кощей строг. Гневен. Но слово его — закон. Обещание — камень. И не шатается оно, не колеблется, как у иных властителей суетных. Вот каков наш Кощей.

“Это невозможно”.

Такова была моя первая мысль, когда я услышала, как морок спокойно говорил о «щите каменном». Я ждала ненависти, страха, подобострастия. Но не этого, только не тихого, истового уважения. Мороки же боятся его? Должны бояться. Но они… верят ему. Он их чудовищный, ледяной, но — порядок. Их константа.

Мой разум, привыкший к четким схемам «угнетатель — жертва», смутился, наткнувшись на эту дикую, не укладывающуюся в голове реальность. Как можно уважать того, кто обращает людей в зверей? Кто обращает в лед за ослушание, похищает и убивает? А Кривель не считал себя жертвой, наоборот, он был учтивым подданным. Мороки живут по скрипящим, леденящим кровь правилам Кощея, но они живы. Веками. Тысячелетиями.

Я постаралась представить Кощея не в гневе, не в ярости, а стоящим на границе миров, спиной к своему царству, сдерживающим что-то такое, от чего от этих самых болотников и кикимор не осталось бы и мокрого места. И этот образ обжег сильнее, чем его холод.

И тут меня пробрала простая до дрожи и в то же время страшная мысль: а смогла бы я уважать того, кто построил власть на костях?

Нет, тут же решила я. Я могу его ненавидеть, могу бояться, могу пытаться его переиграть. Но уважать? Как можно уважать стихийное бедствие? Как можно уважать ледниковый период? Можно пытаться выжить, изучать его законы. Но уважение… это про другое. Это про признание чьей-то правильности, пусть и чудовищной. И этого Кощей от меня не дождется никогда.

— О чем закручинились, Василиса Петровна? — спросил Кривель, наблюдая за мной с хитрецой в глазах.

— Думаю, а могла бы я уважать того, кто обрывает жизни невинных девушек? — без обиняков ответила я.

— Вы бы не сдюжили, — помотал головой Кривель. — Не ведаете вы смирения, силы истинной не ведаете. Но коли могли бы вы быть о бок с Кощеем, так сами опустились бы перед ним на колени, будьте уверены.

Мысль о том, чтобы опуститься на колени перед Кощеем, коснуться щекой его высоких сапог, поймать взгляд льдистых глаз, смотрящих сверху вниз, была настолько унизительной, что в груди стало тяжко. Щеки вспыхнули от гнева, пальцы сжали подол сарафана, и я набрала в легкие воздух, чтобы выдать пламенную отповедь:

— Знаешь что, Кривель? У меня ещё осталось достоинство, и достоинство это определяет меня как человека. И никакой Кощей, никакие его морозные фокусы или эти бредовые металлические каблуки не заставят…

— Василиса Петровна?

Я замолкла, захлебнувшись собственным возмущением. Чувствуя, как пылает лицо то ли от гнева, то ли от смущения, обернулась и увидела в дверях Боню. Очки свои он так и не сменил, что немудрено: в России очки появятся только в семнадцатом веке, а первые линзы — только в тринадцатом. Откуда Боня взял свою пару, оставалось загадкой.

— Боня, дружище! — с наигранной радостью поприветствовала его я. — Как продвигается твое загадочное дело?

Боня поправил очки, переступил с копыта на копыто.

— По этому поводу я к вам и пришел, — только сейчас я заметила, что он прижимает к груди лист, сложенный вдвое. — Справился ещё вчера. Да только все думал: куда сие девать? И понял, что руки мои слишком коротки, посему я здесь. И коли у вас время сыщется…

— Сыщется, — заявила я и похлопала по лавке рядом с собой. Кривель поднял насмешливый взгляд, но тут же вернулся к собственным записям. — Ну, что там у тебя, показывай?

Боня помедлил перед лавкой, как будто не решался, а потом все-таки уселся рядом и развернул лист, бережно расправив его на столе. Лист был испещрен аккуратными греческими буквами, маленькими, расположенными в столбцах, разделенных вертикальными и горизонтальными линиями. Я не понимала ни слова, только выхватывала знакомые с курса физики буквы. Боня же не торопился что-либо разъяснять, только смотрел с подозрением на Кривеля.

— Не стесняйся, мы все здесь заодно, — я хлопнула чертика по плечу. — Если ты только не задумал дурного.

— Нет-нет, — поспешно возразил Боня. — Я же наоборот, недостатки изыскал. Вот же, смотрите, бочки с медом. Здесь было аккурат девять штук, на довольство потрачено полбочки, полбочки — на жалованье. Осталось?

— Восемь?

— Должно так быть, но в запасне я насчитал только семь. А далее, поглядите! — красный коготь заскользил по шершавой бумаге. — Снова полбочки на жалованье, а в остатках всего шесть.

— У вас или медовый фонтан открылся, или кто-то бессовестно ворует, — хмыкнула я. — И так со всеми запасами?

— Почти. Квас хлебный — исчезает понемногу, но постоянно. Рыбий клей для стрел — добрый горшок пропал. Свечи сальные, что из мертвецкого жиру, словно растаяли, сухари суровые — полмешка, иглы костяные для шитья… Даже веники банные из березы вязанные — и тех не досчитался! — Боня перевел дух. — И самое дивное — соль. По жменьке, но пропадает. Кому столько соли понадобилось?

Я постаралась что-то вычитать в записях Бони, но тщетно: на древнем греческом я читать не могла. Даже на современном не могла, чего ж душой кривить.

— И что ж, никаких следов? Никто ничего не видел, не знает?

— Как же не ведает? Ведает. Мед вот отлили по личному приказу Мокши. Устному.

Я нахмурилась, вспоминая, кому принадлежало имя, звучавшее так знакомо. Не сразу, но на ум пришёл неказистый морок, безрогий, с невнятной и незаметной внешностью, который так дорожил тряпками, что пошли на бумагу. Он периодически появлялся то там, то здесь, как и каждый из служителей темницы, потому что в ней не было никакого порядка и никакой системы, но он вовсе не был похож на того, кто занимается откатами или проворачивает тёмные делишки в не менее тёмных подвалах Кощеева терема. С другой стороны, тут же подумалось мне, зачастую самые невзрачные работники оказываются самыми изворотливыми.

— Мокша? Он-то тут причем? И что это за основание такое — устный приказ?

— Так других у нас и не имеется, Василиса Петровна, — Боня поправил очки. — Засим я и явился к вам.

— Явился он… — я потерла переносицу. — Что скажешь, Кривель? Пропадает добро у тебя из-под носа.

Морок снова оторвался от бумаги, на которой любовно выводил буквицы. Насколько я помнила русскую историю, к десятому веку Кирилл и Мефодий уже создали славянскую азбуку. Я не знала, родились ли эти выдающиеся люди в Кощеевой реальности, но совершенно не удивилась наличию письменности.

— Василиса Петровна, а я тут с какого боку? — застонал Кривель. — Помилуйте, я же не управитель темницы!

— А кто управитель? Мокша? Или, может быть, Скура?

Кривель сплюнул:

— Тьфу вам на лысину, Василиса Петровна!

Морок больше не выглядел забавным. Он выделил меня как кого-то большего, чем бессловесная пленница, а потом быстро догнал меня по влиянию в собственных глазах и в глазах прочих мороков. Негласно он взял на себя управление темницей, хоть и всякими способами увиливал от прямой ответственности, а потому позволял себе дружеские, порой фамильярные изречения, от которых Боня только морщился. Морщился, но не втягивал голову и не вздрагивал, из чего я делала вывод, что он не боялся, просто был сторонником подчеркнуто официального общения, как всякий талантливый бюрократ.

— Я вот что тебе скажу, Кривель, — заявила я, все больше распаляясь. — Устные приказы — это дыра. Дыра в системе управления, дыра в вашем бюджете, дыра в вашем жаловании в конце концов, потому что однажды вам его не хватит! И когда все уплывет, жрать вам будет нечего!

Я вскочила и стукнула кулаком по столу. В караульную проснулись морды сразу нескольких мороков, но Кривель тут же велел:

— Пошли вон! А то оштрафую за лодырничество!

“Штраф” стал магическим словом — мороки тут же юркнули обратно в коридор.

— И вы успокойтесь, Василиса Петровна! — строго велел мне Кривель. — Сядьте.

Мне стало неловко. Что я разошлась в самом деле? Я в темнице не на жаловании, это не моя компания и в кейс мне её не засчитают, что уж говорить о том, что стучать кулаком по столу просто неприлично. Но мне отчаянно не хватало движения, развития и изменений, жарких дебатов, а тягучее постоянство сказочного царства нагоняло тоску. Оно затягивало, цеплялось за ноги, заставляло замедлиться и взглянуть внутрь себя, а это последнее, что мне хотелось делать.

— Извините, Кривель, Боня. Я не на вас, я злюсь на всю эту систему. Это же бардак.

— Ваша правда, да только заведено у нас так, — философски протянул Кривель. — Уж пару веков как. Сие есть исконный порядок вещей: сильный берет, слабый отдает, а учитывают то, что не растащили.

— Кривель, миленький, но так нельзя, — протянула я. — Мое бюрократическое сердце кровью обливается.

— А что поделать, — вздохнул морок и вывел кривую “веди”.

Я посмотрела сначала на него, потом на Боню, что скромно делал какие-то пометки в собственных записях, и поняла, что в ближайшее время в темнице кое-что немного изменится. А может, многое и сильно. Поэтому я затаила дыхание на самой границе этих перемен, когда уже занёс ногу, но тебя всё ещё немного качает: вперёд-назад-вперёд… Кривель усердно скрипел пером, Боня сопел над своими греческими загогулинами, Добрыня шуршал носом по кожистым крыльям, снаружи топали и переговаривались мороки. Кощеевы подземелья жили своей обычной хаотичной жизнью, в коридорах царило подобие броуновского движения, в запасниках тихонько таскали припасы, за спиной Кощея совершались мелкие, а оттого особо обидные должностные преступления. Славные, добрые времена без порядка и контроля, даже жаль немного. Я медленно набрала в легкие спертый воздух, пропахший морочьей кожей, прикрыла глаза… а когда открыла, была готова к бою с хаосом.

— Так, Боня, слушай распоряжения! Отныне ты назначаешься главным — и пока единственным — бухгалтером.

Он вздрогнул, поднял на меня испуганные черные глаза и проблеял:

— За што-о-о, матушка Василиса Петровна?! Я же отроду чёрт царьградский, не булгарин! Нельзя мне в ихнюю веру… Помилуй, не губи! — стащил со стола лист, прижал к груди, как последнее своё сокровище, как будто говорил: если в ссылку, то с инвентаризацией!

— Не болгарин, а бухгалтер. Да отдай ты! — я с трудом отобрала бумагу у Бони и разгладила её на столе. — Сотрудник компании “Кощеева темница”. Будешь отвечать за финансы и материальные ценности. То есть за монеты и кладовые. Сколько бочек, мешков, ковшей и межней пришло, сколько списали, куда передвинули, переложили и переставили.

— Это все мне можно посчитать? — не веря собственному счастью, выдохнул чёрт. — И даже… записать?

— Лучше б она тебя на соляные копи сослала, — вставил слово Кривель. — Там хоть понятно, чего ждать.

Я с осуждением посмотрела на морока, но тот даже взгляда не поднял, знай график свой корябал, ухмыляясь коричневыми губами.

— Не только можешь записать, а должен! Возьми себе помощников, если нужно, но с ними уже сам договаривайся, а спрашивать всё равно с тебя буду. Кривель будет, — поправилась я.

— Опять я?

— А ты у нас руководитель подразделения “темница”, — в тот день я была чрезвычайно щедра на должности, как царевна-лягушка на лебедей из рукавов. — Извини, Кривель, но больше некому. Видишь лучше кандидатов? Вот и я не замечаю. Возможно, Кощей, оценив новую систему, выпишет кого-нибудь из тёмных менеджеров, но пока придётся обходиться своими силами.

— Ой, сыплете вы словами заморскими, Василиса Петровна, и чудится мне, будто неправду какую за ними спрятать стараетесь, — вздохнул он.

Кривель сам не догадывался, насколько близко он был к тому, чтобы открыть главный метод мошенников: говори много, уверенно и не понятно. Три столпа на которых держится продажа любого хлама, начиная от курсов инфоцыган, через сверхмощные пылесосы, заряженную воду и спиритические сеансы и дальше, дальше в прошлое, до самых пирамид, до Вавилонской башни, а то и до сотворения времен. Но Кривелю повезло: я не была мошенницей, и скучая в ожидании спасения, честно применяла профессиональные навыки, за которые мне когда неплохо платили. Уж всяко лучше, чем миской полбяной каши.

— Я ж не местная, — улыбнулась я. — Знаешь, сколько славянских племен на одной только равнине живёт? Не смотри на меня так, я сама не помню, но точно больше десяти. А ты говоришь — слова заморские. Языки у нас похожи, конечно, но диалекты отличаются. Да что далеко ходить, вот Москва с Питером… — и осеклась, заметив, как встрепенулся Кривел, поднял любопытные глазки. — Ничего, забудь. Из города я далекого. Из Тридесятого царства, Триодиннадцатого государства. Занимайся графиком своим дальше, ты вон лишнюю букву в слове “среда” написал.

— Как же это, Василиса Петровна? — спросил Кривель, подняв бумагу и рассматривая свои каракули издалека. — Середа испокон веков через “ять” писалась.

И снова пришлось прикусить язык. Это только в книгах люди, попавшие в другую эпоху, к месту вспоминают исторические события и сыплют знаниями направо и налево, успевай только уворачиваться. В реальной жизни, оказавшись в котле, где было намешано густое варево из древней Руси и сказочного мира, барахтаясь в самой гуще событий, я едва ли могла вспомнить что-то важное или полезное. Да и задача у меня была простой: выжить и дождаться свою и.о. Смерти, которая обещала разобраться с бумажками своей небесной канцелярии.

Поэтому, не обращая внимания на самодовольного Кривеля, я вновь обратилась к Боне:

— Понял меня, бухгалтер мой византийский? Прямо сегодня можешь начать учет, а с завтрашнего дня отмечай все приходы и расходы.

— Понял, Василиса Петровна. Только это… Кто ж мне позволит?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Ну как же, — принялся растолковывать Боня. — Меня вечор поколотили токмо за то, что рожей не вышел, а завтрашнего дня я приду богатства считать да за растраты спрашивать? Меня ж в этих же бочках и потопят.

— Потопят, — со вздохом отозвался тот, и в голосе его зазвучала незнакомая мне прежде взрослая усталость. — Но Василиса Петровна правду говорит: коль порядок не наведем, сами завтра без порток останемся, а Мокши всякие только жиреть с того будут.

Боня, прижав к себе свои записи, замотал головой, и в глазах его мелькнуло что-то странное — то ли ужас, то ли восторг.

— Значит… мне считать можно? Настоящим счётом, со всеми записями, чтоб… чтоб никто не изничтожил? — он осекся, будто боялся, что сейчас его высмеют. Уши его, большие, заостренные, с жидкими кисточками тонких шерстинок на концах, дрожали то ли от страха, то ли от предвкушения, и пятачок нервно дергался вверх и вниз.

Я не сдержалась и рассмеялась, коротко, но искренне:

— Можно, можно, считай.

— А я дам тебе парочку болотников, — вмешался Кривель, — пахнет от них дурно, зато силищи в них — немерено. И жрать много не просят, очисток в корыте нарубить им — они и спасибо скажут. Так что не робей, булгарин, обеспечим тебе это… Как там, Василиса Петровна?

— Достойные условия труда, — подсказала я.

Боня ещё раз оглянулся по сторонам, словно ждал удара в затылок, потом глубоко вздохнул, обнял свои записи и шепнул, не то себе, не то нам:

— Достойные… условия… труда… вот оно как…