Глава 7. От смены места заточения итог не меняется

Темница больше не казалась мне мрачным местом, полным отчаяния. Караульная переместилась ближе ко входу в подземелье, а старое помещение теперь было личным кабинетом Кривеля. И — негласно — моим. В камине огонь лениво лизал поленья, редкие искры звездочками вылетали и гасли на металлическом настиле. На небольшой печке в углу звенел крышкой котелок, а в нём кипел густой компот. Даже не компот, а ароматная насыщенная взвесь. Сколько я ни искала кофе, ничего похожего на Русь ещё не завезли, так что яблочно-ягодный напиток стал настоящим спасением и символом новой корпоративной культуры. В другом углу, подальше от огня, появился грубо сколоченный шкаф, что звался непонятным словом “Архив”. Туда мы методично складывали все графики, записи и берестяные грамоты, а в отдельном ящике под замком лежала свежевысушенная бумага.

Случился у нас и забавный казус: Добрыня устроил забастовку. Три дня он отказывался заверять рабочие талоны морокам, из-за чего Кривель обещал им поставить прогулы. Мне рассказали только тогда, когда рабочие сговорились придушить скандального нетопыря, а на его место найти лесного кота.

Когда я пришла во вторую караульную, что отныне служила нам пропускным пунктом, напряжение там можно было ножом резать, как и серный морочий дух. Недовольные работники сгрудились вокруг насеста Добрыни, шумели, ругались и грозили вот-вот снести шаткую постройку. Сам виновник беспорядков забрался повыше и там отдыхал, невозмутимо завернувшись в крылья.

— Пропустите! — громко потребовала я. — Дорогу трудовой инспекции!

Мороки не сразу меня услышали. Первыми обратили внимание те, что стояли ближе всего к выходу. “Это она”, “это из-за неё”, “она виновата” — раздалось со всех сторон шёпотом, и вроде не видно, кто языком чешет, а слышно уж очень отчетливо. “Вот жили нормально”, “раз девка, так думает, все по-ейному будет” и “она прави служит, точно вам говорю” — эти фразочки бодрости духа мне не прибавили, но того, кто хоть раз налаживал работу бетонного завода под Костромой, таким не испугать. Там мне обещали такие кары, что от одного упоминания волосы на затылке шевелились, а в Кощеевом царстве все-таки какое-никакое, а уважение к царевнам имели.

— Кривель, разгони их как-нибудь, — попросила я.

— А может, проще нетопыря того… — морок красноречиво провел пальцем по морщинистой шее.

— Ты что! Несчастный случай на производстве, бумажек не оберемся. Проведи меня лучше к Добрыне, узнаем, что случилось.

Откашлявшись в кулак, Кривель принялся рычать, раздавать подзатыльники и разгонять мороков так, чтобы я могла подобраться к насесту и не помять подол. Крылатая хитрюга приоткрыла один глаз, окинула меня взглядом и снова зажмурилась.

— Ну чего, Крылович, ты мне работу стопоришь? Котлы не кипячены, пленники не пуганы, караул смениться не может. И все из-за твоих капризов.

Добрыня ничего мне не ответил, притворяясь спящим.

— Вот что, товарищ. У нас тут не благотворительная организация, а серьезная темница, — я заговорила строже, и голос мой стал низким, почти грудным. — Если работать не можешь, так тебя никто не держит. Возвращайся к Шаркуню, а то и в пещеры, раз хочешь по пещерным правилам жить. А если есть претензии или предложения по работе, так не тяни, выкладывай и возвращайся на место!

Добрыня снова приоткрыл глаз. Вздохнул. Оттолкнулся от перекладины и слетел вниз, на свой насест, где с видом оскорбленного достоинства выудил лапкой из-за крыла кусок бересты.

— Это что? Что там? Взятка? — раздался шепот мороков.

Я осторожно взяла бересту и посмотрела на неровные строки. Оказалось, что это просто очередной расчет жалования, которые Кривель делал чуть ли не каждый день. В уголке стояла краткая отметила: день и месяц. Не понимая ничего, я посмотрела на Добрыню, а он при этом выглядел таким обиженным, таким несчастным…

— Ты… ты переживаешь, что тебя в ведомостях нет? — не веря самой себе, уточнила я. Добрыня неопределенно качнулся. — Ты тоже хочешь жалование получать? Может, и в рабочий график тебя вписать?

Добрыня Крылович склонил голову на бок, и черные глазки-бусинки радостно сверкнули в свете факела. Я с облегчением рассмеялась.

— Слышал, Кривель? Добрыня в штат к вам хочет, быть полноценным работником. Чего, возьмёшь?

Кривель стоял рядом и всем своим видом показывал, как он недоволен сложившейся ситуацией.

— Летучую мышь? Кощею на службу? — спросил он.

— А что? В сказках ему вороны служат, твари всякие. Чем наш Крылович хуже?

Кривель потер лапой лоб.

— К службе только чтобы сразу возвернулся! — строго сказал он, и нетопырь склонил голову на другую сторону. — Во что вы меня втянули, Василиса Петровна, за какие грехи такие тяжкие?

Мне оставалось только руками развести и подмигнуть сметливому Добрыне.

Не буду врать, изменения в Кощеевом цартсве пришлись не ко двору. Боня пылал энтузиазмом, но встретил только насмешки и тычки мороков, что отвечали за склады и хранящееся там богатство. Надо заметить, что Боня оказался чертом упрямым, он совал пятачок во все дела, его выкидывали в дверь — он залезал в окно, а если того не было, просачивался в щели. Заглядывал через плечо, смотрел каракули на стене, что заменяли складской учёт, и спрашивал, спрашивал, спрашивал.

Ничего удивительного, что спустя каких-то три часа он появился в кабинете с синяком, расплывшимся под красной кожей.

— Ну, всё посчитал? — хмыкнул Кривель, оторвавшись от заточки ножа. — Никак утомился?

Боня плюхнулся на скамью, сложил руки на тощей груди и некоторое время молчал, собираясь с силами, чтобы признать поражение.

— Я посижу здесь немного, — наконец сказал он. — Передых мне требуется.

Я не стала задавать вопросов. А к чему? Всё и так стало бы предельно ясно любому, кто хоть раз пытался навести порядок на предприятии. Стоит только привнести новые правила, как рабочие упираются, вгрызаются в косные традиции подобно терьерам и не отпускают их, рыча и огрызаясь на начальство. По их мнению, начальство это сидит в башне и жизни не знает, пороха не нюхало и живёт какой-то отдельной, богатой и благополучной жизнью. А потому может нести только вред и разруху на производство, которое так замечательно держится на сотне костылей.

Кощеевы темницы ничем от российских компаний не отличались. И помимо вековых традиций и вздорного нрава у местных мороков были и секреты, связанные главным образом с хищениями и взятками в виде бочек с малосольными огурцами. Ситуация стара как мир, а потому на зависть устойчива.

Тем временем я пнула под столом Кривеля и сделала страшное лицо, мол, видишь, ребёнка опять обижают? Морок попытался мне объяснить, что тот уже взрослый черт и сам разберется, но посмотрев на меня понял, что спорить бесполезно, а потому велел:

— Пошли, горемыка, при всех поставлю тебя кощеевым счетоводом.

Кривель, как только завёл себе личный кабинет, изменился ещё сильнее. Добыл где-то безрукавку кожаную, вытертую, но добротную. Она походила на легкий нагрудник, но была ему безбожно велика, а потому болталась, как жилетка на дачнике. Зато шнур Кривель подобрал к ней новый, вощёный, блестевший в свете чадящих жаровен. Он больше не гонял по темнице босиком, а неизменно появлялся в широких лаптях, а под них наматывал портянки. Получалось пока скверно, но Кривель раз за разом старался, потому что решил соответствовать должности. И когда такой морок появлялся на пороге, все прочие невольно замирали, оборачивались и не смели сказать слово поперек самовыдвинутого начальства.

— Недоброго вечера вам, слуги Кощеевы, — приветствовал он мороков, прежде важно крякнув. — Не откладывая в долгий сундук, позвольте представить вам счетовода нашего нового, Бенедикториуса Рогуса.

— Можно просто Боня, — вставил черт, что стоял о бок с Кривелем.

В кладовой было полутемно, и ряды бочек и ящиков со снедью терялись в глубине. Железные лапы, вделанные в стены, сжимали короткие факелы, но на освещении экономили, поэтому горели они только у входа, а служащие ходили с переносными тусклыми фонарями, что отбрасывали масляные отблески на каменные стены.

— А кто его назначил? — раздалось из глубины кладовой.

— Да-да, — подхватили с другой стороны. — Кто решил, что мы будем кланяться… этому?

— Кланяться ему от вас не требуется, — Кривель немного повысил голос, призывая к порядку. — Токмо под ногами не мешаться да добро Кощеево не скрывать. Чтобы всё в нашем подразделении “Темница” было чин по чину.

— У нас и так всё чин по чину, — заявил морок, выкатываясь из-за бочек. Он был невысокого росточка и в ширину раздался едва ли не больше, чем в высоту. Он шел враскорячку, переваливаясь с одной ноги на другую, как гусь, отчего казалось, что он и не шагает вовсе, а как будто катится. Кофты никакой на нем не было, и большое круглое пузо деловито свисало над поясом, и на нем лоснилась красно-коричневая шерсть. То, что у морока не было пупка, я отметила почти машинально.

— Я вижу, Тьмура, какой у вас порядок, — отвечал Кривель. — Докладывают мне, что кваса хлебного не достает, а бочки с медом испаряются, словно не бывало.

— А кто докладывает-то? Этот? — Тьмура подкатился к нам ближе и вперил глазки в Боню. — Ты кому доверяешь больше? Своим, навьским, или вот… этим?

Последние слова он выплюнул, словно горькую слюну. Налицо было отсутствие всякой субординации, при этом в кладовых она явно была, своя, не одобренная свыше, но настоявшаяся самостоятельно, словно бражка. Я видела это так же ясно, как видела гневные морщины меж бровями Кривеля, и понимала, что от таких вот систем нужно избавляться в первую очередь. О том, что наша с Кривелем инициатива — такое же самоуправство, я не думала. По крайней мере, его мы намерены были узаконить.

— Перед правдой все равны, Тьмура, и навьские, и царьградские. Коль и правда все по чину у тебя, так препятствий чинить не буду, а с Бони за напраслину спрошу. А коли нет…

— Равны, говоришь? — протянул морок, щурясь. — Зря ты так, Кривель. Нормальным навьским был, а как господином себя вообразил, так испоганился.

Я стояла совсем рядом к Кривелем и видела, как он вытянулся, словно его кто за макушку потянул, и глубоко вздохнул. Боня что-то хотел сказать, но я больно ущипнула его: Кривелю нужно было отстоять свой авторитет, иначе все наши затеи не имели никакого смысла.

— Назови меня хоть поганым, хоть самим правьским, — заговорил Кривель, и голос его был низким и спокойным, — все одно. У нас будет порядок. А коль ты супротив что имеешь, Тьмура, так вылетишь отсюда, и не посмотрю, что ты сорок сороков лет Кощею служишь.

Они помолчали, прожигая друг друга долгими гневными взглядами. Кривель прямился, Тьмура дышал тяжело и распространял вокруг зловонный серный запах, и никто как будто не уступал. Боня замер за плечом Кривеля, плечи его дрожали, будто он стоял не на каменном полу, а на зыбкой трясине. В первый раз за долгое время у него теплилась надежда: если Кривель удержит верх, может, и он, Боня, выживет в новой должности. Но если начальство оступится, Боню тут же в ближайшей бочке с головой и потопят.

— Добро, — наконец выдохнул Тьмура, отступил по-гусиному. — Кощей про твоё самоуправство слыхивал, так ведь ему и напомнить можно. Смекаешь?

— Никакого самоуправства тут нет, — заявил Кривель с достоинством, какое полагалось начальнику. Друзей у него оставалось все меньше, но дружить с подчиненными — верный шаг к провалу. — А Кощей все доклады получил. Вот вернется, и спросишь у него сам, коль решишься.

— Вот вернётся он и нас убьёт, — говорил Боня несколькими днями позже, когда мы сидели в бывшей караульной. — Не убьёт, так заморозит.

Передо мной веером были рассыпаны обрывки бересты с отчётами, на печке булькал сбитень, и от него по всей комнате расходился пряный аромат. Я сидела на широкой лавке, поджав ноги по-турецки и расправив поверх них подол простого платья. Дорогие расшитые жемчугом сарафаны остались лежать в сундуке, слишком неудобные, слишком пышные для мрачных подземелий.

— Увидел бы вас кто, Василиса Петровна, решил бы, что Кощей чести вас лишил, — заметил как-то Кривель.

Мне было все равно. Моя честь никак от вышитых сарафанов не зависела, а сидеть в душных подземных комнатушках при полном параде я считала глупой чванливостью, лишь перед Кощеем отыгрывая роль смиренной пленницы. Впрочем, он уже очень давно не появлялся в нашей темнице.

— Ты, Боня, дело своё делай, — посоветовал Кривель. — А разбираться с Кощеем — не твоего ума дело. Оставь это взрослым.

— И все равно тревожно как-то, — ерзал на лавке Боня, то и дело оглядываясь, будто тот, кого он боялся больше всего на свете, уже стоял за порогом.

— Тебе тревожно вот из-за этого должно быть, — я протянула ему два обрывка бересты. — Здесь что накарябано?

— Пять бочек сельди солёной, — прочитал Боня. Он писал на византийском греческом, выводя красивые округлые буквы, и хотя и учил кириллицу, писать на русском ему всё ещё было сложно. Рядом со строкой была грубо нарисована рыбка.

— Так откуда они взялись? Не было ж вчера! — я ткнула в другой кусок бересты пальцем, где никаких рыб не было. — И вот, в заказах селёдки тоже не было.

Боня вмиг оживился, забыл о Кощее и о своих страданиях. Он подгрёб к себе бересту и бумаги и принялся их сверять ещё раз, внимательно и аккуратно.

— Ваша правда, Василиса Петровна, не должно быть селёдки в погребах, — наконец сказал он.

— Её ещё не должно быть потому, что Кощей ненавидит запах солёной рыбы, — сказал Кривель, разливая по кружкам густой сбитень. А какой аромат от него шёл! Медовый, пряный, такой насыщенный, что во рту вмиг собралась слюна и заныло где-то над желудком от предвкушения. — Ежели прознает, что в его подвалах энта гадость завелась, вмиг хвосты нам засунет… — и тут же спохватился, опасливо взглянув на меня. — Простите, Василиса Петровна, это я не подумавши.

Я смерила Кривеля осуждающим взглядом и тут же вернулась к бумагам, всем видом показывая, что оплошность прощена, но не забыта. Не то, чтобы я боялась красного словца. Вот только следовало блюсти субординацию, иначе вскоре мы с Кривелем будем пить на брудершафт, а черти меня начнут по ягодицам шлёпать, и выбраться из такой ямы гораздо сложнее, чем в неё угодить. Поэтому я хмурила брови и всеми силами сдерживалась от соблазна стать “своей морочкой в доску”.

— Как ты упустил, Боня? — посетовала я. — Ведь всегда такие отчёты аккуратные делаешь, медяк к медяку у тебя бьётся. А сейчас пять бочек проморгал.

— Не серчай, Василиса-матушка! — воскликнул Боня, скатываясь с лапки мне в ноги. — Нет мне прощения.

В темницах Кощея странным образом сплетались раболепие и безответственность, морочья злобность и одновременно страх перед начальством. А может быть, думалось мне иногда, и нет в таком положении ничего странного: когда отношения построены на страхе и повиновении, иных и быть не может. Могли бы мороки построить иную иерархию, основанную на уважении и ответственности, а не на боязни и унижении? Если бы послушание касалось только работы и не шло рука об руку с насмешками?

Я нагнулась и потянула Боню за шиворот из-под лавки, уже было открыла рот, чтобы разразиться длинной проповедью о достоинстве и порядке, когда воздух в караульной вдруг будто застыл. Мы не услышали шагов. Не было привычного металлического звона, что заранее предупреждал о его приближении. Просто дверь с грохотом отлетела к стене — на пороге стоял Кощей.

Комната застыла в нелепой немой картине: Кривель — согбенный над столом, заваленным берестой; я в одном нижнем платье сижу по-турецки на скамье с вытянутой рукой, вцепившись в задыхающегося от ужаса Боню. И он — высокий, черный, неподвижный, словно сама тьма прорвалась внутрь.

Против воли взгляд мой скользнул по строгому чёрному кафтану вниз, к ногам. В тот день Кощей сменил свои умопомрачительные сапоги с обитыми металлом каблуками на другие, невысокие, из мягкой чёрной кожи, в которых он мог красться, как кот. И потому мы оказалась застигнуты врасплох, словно крысы.

Мне показалось, что молчание длилось вечность. Целую вечность, ледяную, невыносимо удушливую Кощей переводил взгляд светло-голубых глаз с Кривеля на Боню и обратно, а потом спросил, негромко и как будто нежно, только нежность эта острием вонзилась под лопатки:

— Поведайте, нечистые, что тут у вас происходит?

Кривель вскочил, и табурет опрокинулся назад. Боня вздрогнул от грохота и попытался уползти под лавку, но я все ещё крепко держала его одеревеневшими пальцами.

— Батюшка Кощей! — начал было Кривель, отвесив поклон, и слова эти выскользнули из него легко и привычно. А потом морок запнулся, дернул голову в мою сторону. Несколько мгновений он боролся с собой, морда его стала какая-то серая от внутренней борьбы, и наконец он проговорил, сдавленно, но чётко: — Великий Кощей, что смущает вас в работе нашей? Аль царевны не кормлены? Иль царевичи не пуганы?

Кощей посмотрел на него долгим внимательным взглядом. Я отпустила несчастного Боню, сползла с лавки и оправила платье: захотелось соответствовать серьезности момента.

— Ты, Кривель, в старосты у нас податься решил? — осведомился Кощей. — Забыл, что я с самоуправцами делаю?

Кривель помнил. Я видела это по его лицу и по тому, как заблестели влагой его глаза. Но это уже был не мелкий морок, что подначивал меня, сидя под решёткой темницы. Теперь он был руководителем подразделения, и держался за это звание, как утопающий — за соломинку. Если бы он хоть на мгновение задумался, кто назначил его на эту должность, если бы вспомнил, что всё происходящее — идея случайной царевны… Но Кривель не вспоминал. Он держал спину прямо и докладывал, не лебезя, но и не наглея.

— Вина моя, великий Кощей! Да токмо положение требовало действий сиюминутных, а вы отлучиться изволили, вот и пришлось нам своим умом…

— Своим умом? — повторил Кощей, и в голосе его послышался гнев. — Умом передо мной хвастать вздумал? Почему в моей темнице мороки в стайки сбиваются и бунт поднимать хотят? Почему в кладовых вой стоит? Отчего мышь летучая к службе моих мороков не допускает? И наконец, — тон его стал совсем холодным, я невольно поёжилась, — отчего по темнице моей царевна полуголая разгуливает?

Кощей резко указал в мою сторону длинным пальцем, белым, с темным концом, будто в золе испачканным, и длинным загнутым когтем. Я икнула.

Кривель мог отбить любое обвинение. Рассказать, что мороки испокон веков сбиваются в группы, и группы эти скоро разорвут темницу на части, что рабочие в кладовых воют потому, что у них возможность воровать отобрали, что Добрыня Крылович добросовестно несёт службу и не допускает к работе пьяных мороков и дебоширов… Но с последним обвинением он ничего поделать не мог, а потом повесил голову, словно ему невмоготу больше было рога держать.

— Моя вина, Кощей-батюшка, — проговорил Кривель.

Кощей взирал на него сверху вниз властно, холодно, и губы его сжались в жестокую линию.

— Ты ослушался моих указаний, Кривель. Возомнил себя кем-то, кого только Чернобог знает. Нарушил мой порядок, устроил в моих темницах разлад и непотребства. И позволил себе очернить царевну Василису. За это голова твоя висеть будет…

— Секундочку!

Я шагнула вперёд, не дав себе и мгновения на размышление. Картина, как забавная голова Кривеля торчит на копье у ворот чёрного терема, встала перед глазами так ярко, что страх мой тут же уступил решимости.

— Голова твоя будет висеть на копье моём чёрнокованном! — продолжал Кощей, и голос его становился всё ниже, всё злее, а вокруг головы появилась тёмная дымка, как туман или дым. Внимания на меня он не обращал.

— Гм! Извините, господин Кощей! — снова перебила я его, на этот раз громче.

Кощей медленно повернул голову и наконец увидел меня.

Нет, поймите правильно, он и до этого замечал и меня, и мой непотребный вид, замечал, но как будто не видел. Я была функцией, почти мебелью или домашним животным. Чем-то таким, что не требует особого внимания или осознания, как будто и предназначение моё, и роль определены и всем участникам предельно ясны. Но стоило мне вмешаться, как Кощей посмотрел на меня по-настоящему, и от взгляда этого мне стало дурно.

В нём плескалась ледяная безразличная ненависть.

— Господин Кощей, вообще-то это я, — слова не хотели срываться с губ, примерзали к ним, как льдинки, но я заставила себя сказать. Что Кощей мне сделает? Я же не морок, за мной вон Иванушка едет, меня нельзя просто так на копьё, верно?

— Что — ты? — и снова эта убийственная мягкость.

— Ну… вот это всё, — я обвела рукой бывшую караульную. — Вертикаль власти, график дежурств, разделение труда, бухгалтерия, товарные накладные…

Боня тихонько заскулил под лавкой.

— Василиса Петровна! — выдохнул в ужасе Кривель. — Зачем вы…

Но я уже распалилась, и какой-то морок уже не смог бы меня остановить.

— Нет, Кривель, не затыкай мне рот! Я всё скажу этому… Тебе-тебе, Кощей, и нечего так на меня смотреть! — болезненное возбуждение сковало грудь, сдавило горло. Руки мои принялись мелко дрожать то ли от холода, то ли от волнения. — Кривель нарушил порядок, говоришь? Ха-ха, никакого порядка у тебя тут никогда не было, а потому и нарушать нечего. Да, и не нужно делать такие глаза. К тебе аудиторов сюда отправить, вот бы они на штрафах озолотились!

— Ты забываешься… — проговорил Кощей.

— И это я забываюсь! У самого мороки на службу ходили, как бог на душу положит, — я загнула один палец. — Пили мёд без всякой меры, проматывали жалованья русалкам на бусики. Кто-то работал неделями к ряду, кто-то хвосты протирал, а получали все одинаково. Толковой иерархии нет, зато процветает дедовщина! Бухгалтера моего чуть до смерти не поколотили, и это в выдающейся тюрьме этого… Что тут у вас? Тёмного царства! В кладовых вообще черти что происходит! Откаты, недоимки, пересортица… Ты думаешь, они просто так там плач Ярославны завели? Кривель им хвосты прижал и воровать не даёт, вот они и ноют. У тебя, Кощей-батюшка, Кривель не даёт воровать. А ты его — на копьё сажать. Ты думаешь, мы тут с Боней веселья ради сбитень распиваем? У тебя за последние пятьсот лет дебет с кредитом вообще не сходятся! — я потрясла кулаками, показывая, как много пальцев загнула.

Кощей ничего не ответил. Он просто шагнул в мою сторону, и в комнате враз стало морозно. От сапог его расползались по камням морозные узоры. Огонь в камине зашипел и погас, будто на него ведро воды вылили, а сбитень в моей кружке застыл мутным кругом.

— Так-так, у кого тут голосок прорезался? — протянул Кощей, растягивая губы в улыбке. — Василиса Прекрасная, милая моя птичка… Тебе напомнить, что бывает с глупыми птицами в моём царстве?

Я распахнула глаза, вмиг вспомнив бесчувственное тело совушки, сжатое в его безжалостной хватке. Крылья прижаты белыми пальцами с темными когтями, головка свешивается набок. Кощей раздвинул губы сильнее, довольный моим страхом. От холода меня начало трясти, и зубы выстукивали друг о друга негромкую дробь.

— Страх? — я хмыкнула, и мой нервный смешок вышел почти презрительным. — Так ты управляешь своими подданными? Страх — не инструмент власти, а костыль для тех, кто не имеет иной силы.

Я взглянула на Кривеля, который застыл на месте ни жив, ни мёртв. Но вид его придал мне сил.

— Да, страх заставит морока прикинуться мертвым, если над ним занести дубину, заставит забиться в щель. Он заставляет и меня дрожать перед тобой. Да, я боюсь тебя, Кощей! Боюсь, но не уважаю, — я вскинула голову, смотря снизу вверх в льдистые глаза Кощея. Он подошёл так близко, что я чувствовала, какой холод исходит от его бледной кожи, видела, как под ней змеятся голубоватые реки вен.

— Страх, — прошелестел Кощей, — единственное орудие, которое работает. И я тебе это сейчас покажу.

Кощей протянул руку, и я не успела отшатнуться, когда его пальцы скользнули по моему виску ниже, по щеке, по линии челюсти вниз и остановились, когда осторожно легли на шею так, будто всегда были там.

— Тебе страшно, Василиса? — нежно спросил он.

Что-то закричал Кривель. Боня взметнулся из-под лавки, упал в ноги Кощею и принялся о чем-то его молить. Я не слышала. В тот момент я испытала настоящий ужас. Это был стылый кошмар, который все длился и длился. Страх родился в желудке, поднялся к груди, сжал сердце. Мне стало холодно. Так холодно, что захотелось сползти на пол, прям к ногам мерзавца Кощея, свернуться клубком и дрожать, пытаясь согреться. Я смотрела широко распахнутыми глазами в красивое лицо Кощея, самое красивое, какое я когда-либо видела. И самое ненавистное. Это чувство — ненависть — вспыхнуло в груди спустя бесконечную минуту, в течение которой я точно думала, что умру. Но нет. Маленький огонёк гнева вспыхнул, прогоняя страх, разгорался все ярче, превращаясь в ярость. Кощей унижал мороков. Убивал царевичей. И обращал царевен в животных и ледяные статуи. Пусть я умру, думала я, но страха он в моих глазах больше не увидит.

— Ты лишь оттягиваешь свой крах, — я разлепила непослушные губы. — Потому что за страхом нет ничего. Ни храбрости... ни верности... ни... любви.

Кощей усмехнулся, как усмехаются нелепостям, что говорят дети.

— Ты хотела порядка, Василиса? Стань же его воплощением. Идеальной, молчаливой, вечно холодной…

Он положил вторую руку мне на шею, но не стал её сжимать, о нет. Вместо этого с пальцев его снова сорвался могильный холод, сильнее прежнего, такой, какого не могло быть под солнцем. Он норовил забраться под кожу, заморозить кровь, проникнуть в самое сердце. Я обхватила в запястья Кощея, вцепилась ногтями, почти подалась вперед, а сама гадала, смогу ли я мыслить, когда стану статуей? И как же я отчаянно желала не мыслить. Почти так же сильно, как ненавидела Кощея. Вся моя воля, всё моё существо восстало против него в ту секунду, вспыхнуло пожаром, что ударился в его ладони, и на одно безумное мгновение мне показалось, что он удивлен.

Конечно, это было не так. Просто Кощей изменил планы.

— Это было бы легко, — с презрением бросил он, отступая. — Легко просто умереть, правда, Василиса?

— Кому как, — хрипло отозвалась я, потирая шею. Мне казалось, что на ней остались ледяные ожоги от его пальцев.

— Я поступлю по-другому. Лишу тебя игрушечного царства, что ты себе построила. Больше никакой темницы и никаких мороков, только мой терем и одиночество. И ты увидишь, как быстро развалится то, что ты называешь “порядком”.

Кощей снова смотрел на меня сверху вниз, и я снова чувствовала себя букашкой под его сапогом. Хорошо хоть на этот раз он был без металлических каблуков.