Глава 1 · История Яблочка начинается

До моей смерти остался месяц.

И если Иван Царевич хотел меня спасти, ему бы стоило поторопиться. Потому что чем дальше, тем меньше я походила на добропорядочную царевну.

Разве добропорядочная похищенная дева скачет по болоту в компании недоеденного колобка? А тем временем колобок по кличке Ян весело прыгал с кочки на кочку, минуя топкие места. Золотая пора осени прошла, но лес всё ещё оставался зелёным, сизым и багряным. Под кронами елей стояла торжественная тишина, которую изредка нарушало карканье воронов или крик диких уток, что продолжали тянуться к югу. Днём воздух прогревался, и становилось почти тепло, но северный ветер больше не покидал этих краёв, и пахло приближающейся зимой.

Я надеялась, что лес примет меня. Теперь, когда я больше не была заперта и в моё распоряжение попали самые разные артефакты от колобков-навигаторов до черепов-сигнализаций, я могла ходить в гости к Бабе Яге хоть каждый день. Мне думалось, что пройдёт немного времени, и Тёмный лес перестанет быть для меня таким уж тёмным, я изучу самые большие его тропы, буду знать, где прячутся поляны с грибами и кочки с самой крупной клюквой, а звери будут ластиться ко мне, словно я та самая Белоснежка.

Но ничего из этого не случилось. Мне казалось, стоило лишь отвернуться, как лес встряхивал все свои деревья, кусты и тропинки, чтобы они каждый раз ложились в случайном порядке, словно кости в старой игре, и я никогда не могла найти дорогу домой. За кривыми стволами двигались плотные тени, которые растворялись, стоило попытаться внимательнее их рассмотреть, но на меня больше никто не нападал и карами не грозил. Морок Баит, которого я называла более привычным Байт, снабдил меня списанными, но всё ещё причудливо работающими артефактами. Например, на поясе у меня висела некогда сломанная дубинка-самобийка, а впереди весело скакал колобок Ян. Он был откушен с одного бока, и рана затянулась неровной коркой, обладал дурным нравом и любил орать матерные частушки. Вот и сейчас, перепрыгивая с кочки на кочку, он выкрикивал:

— Как бежал я мимо леса, думал, мыши там пищат! — на каждый прыжок приходилось по одному слову. Ян замолк, сохранив интригу, а я не горела желанием узнать продолжение. — Матушка Василиса, бруснику брать будете? Смотрите, всё болотце в ней, родимой!

И правда, пусть осень оставила позади золотые дни, а на улице стоял зябкий октябрь, болото усыпала яркая ягода. В тех местах, где мы шли, брусничник был ещё совсем молодой, малахитово-бурый, и ягодки на нём были некрупные, но они горели поверх коричнево-зеленого ковра, как маленькие огоньки. Невероятная красота.

— Нет, некогда, — отмахнулась я, помня о главной своей задаче.

— Ну а как же? Кощею наберёте, порадуется, костлявенький…

Для надкусанной булки Ян был удивительно болтлив.

— Если хочет, пусть сам собирает, — отозвалась я, перепрыгивая на следующую кочку за колобком. Она мягко просела под сапожком. — В мои служебные обязанности это не входит.

— Ну, а порадовать не хочется что ль? — лукаво уточнил Ян.

Я замерла посреди болотца, крепко вцепившись в корзинку со своей драгоценной ношей.

— С чего бы мне его радовать?

— А знаете, Вась Петровна, как мои бабка с дедом всегда срамились? У-ух, как она его только не кликала! И поросём, и пьяницей, и пустомелей, и неприлично всячески. А как он занемог, так колени перед идолами сбила о его здравии молясь. Так что, кто на мужика своего бранится…

Хлебобулочный философ, увлёкшись проповедью, не заметил, как я подкралась и, ухватив его за повязку, приподняла над землёй.

— Ой-ой-ошеньки, убивашеньки! — бесстыдно завопил Ян, вращая глазами.

— Если ещё раз на подобное намекнёшь, я тебя в этом самом болоте утоплю, — мрачно пообещала я. — И никакая бабка тебя не отмолит. Понял?

Ян испуганно замер, вися в моих руках, глаза свои огромные вытаращил, а язык будто проглотил.

— Не слышу, понял?

— Помолчите! — огрызнулся он.

Я аж зашлась от такой наглости.

— Ты ничего не перепутал? — выдохнула я.

Но Ян меня как будто не слушал. Он вглядывался в лес, который в тот осенний день был особенно прозрачным, почти звенящим, и легко было забыть, какие опасности скрываются за его деревьями.

— Волкушки, — наконец выдавил колобок. Голос его стал низким, угрожающим — голосом бывалого путешественника. Наш колобок, как известно, и от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл…

— Волки? Где?

Я отпустила Яна — он шлёпнулся поверх кочки, которая наводопела и жалобно хлюпнула — и принялась оглядываться. Волки долго ждать себя не заставили.

Они выступили из-за деревьев один за другим. Первым показался большой лохматый самец с тёмно-серой шкурой. Он шёл прямо на нас, смотрел жёлтыми злобными глазами и не отрывал взгляда не на мгновение. Я впервые видела волка вот так, лицом к лицу, не в зоопарке, а в природе, и зрелище это проняло меня до костей едва ли не больше, чем встреча с Багровым Лешим. Тот был устрошающ в своей форме, но в нём оставалось что-то человеческое: речь, характер, желания и слабости. Волк же был зверем до мозга костей, он не засомневается, не задумается и не прислушается. В нём не было зла, только потребность набить брюхо перед долгой зимой, и мы с Яном показались ему подходящими кандидатами.

Я дёрнулась было влево, на там был другой волк, молодой, поджарый, мне показалось, что он раздвинул губы в ухмылке. Справа на нас так же медленно надвигалась крупная волчица. Они обступили нас полукругом, и пятиться мы не могли: сзади начиналось болото, и нужно было внимательно смотреть, куда ступаешь, повернувшись к волкам спиной. Последнее, что я была готова сделать, это повернуться к голодным хищникам спиной.

— Василисушка Петровна, самое время доставать ваши черепа заговорённые да подмогу трубить, — проговорил Ян, прижимаясь к моей ноге.

И точно! Про сигнализацию свою я совсем забыла. На этот раз со мной был всего один череп, вороний. Я носила раньше целую связку, но так как ни разу со мной ничего не приключалось, набор волшебной самообороны редел, и в конце остались лишь небольшие артефакты, которые служили больше для самоуспокоения, нежели для реальной защиты.

— Токмо глазоньки с них не сводите, — прошептал снизу Ян. — А то вмиг схватят.

Я с трудом сглотнула и кивнула. Стараясь не спускать взгляда с голодной морды самого крупного волка, сунула руку в сумку. А он всё приближался, шаг за шагом, и вот уже ступил на подзатопленную землю, и лапа его погрузилась в воду по самый сустав. Пальцы мой скользнули по гладкой поверхности свистульки, запутались в клубке ниток — мне попадалось что угодно, кроме вороньей кости. Волки вот-вот сделают последний прыжок, а роюсь в проклятой сумке, словно пропуск на автобус ищу.

— Василисушка Петровна, где ж череп ваш волшебный? — заскулил снизу Ян.

— Ищу! — нервно зашипела я.

Наконец пальцы сомкнулись на прохладной кости, и я быстро выдернула черепок наружу. Его следовало бросить озимь и проговорить: «Как ветра легки, как птицы быстры, так и ты донеси мой клич. Матушка-земля, помоги!»

— Если выживу, велю Байту придумать формулу покороче, — проворчала я, швырнув черепок в болото. Тот влажно чавкнул и остался лежать на сфагнуме. — Так сожрут, пока всё проговоришь.

— Да где же помощь ваша, Василисушка⁈ — возопил Ян. Волки подобрались ещё ближе, и от нас их отделяла пара прыжков. Было что-то неотвратимое в каждом их движении, так что понимаешь, что ты не жилец.

— Похоже, помощи нам ждать не придётся, — сквозь зубы процедила я, занимая боевую стойку: ноги на ширине плеч, одна чуть впереди, корпус вполоборота. Драться я не умела.

— Плохоньки дела наши, — вздохнул колобок.

— А песню ты им спеть не можешь?

— Василисушка Петровна, очи откройте! Разве ж слушать нас будут?

А в следующую секунду произошло сразу столько всего, что я и понять толком не успела. Волки кинулись вперёд, словно с цепи сорвались. Я завизжала, бросилась на землю, закрывая голову руками. Корзина полетела в сторону, сарафан за секунду стал мокрым и грязным. Мир мой сузился до запаха тины, воя и стука крови в ушах.

— И от медведя я ушёл! — долетело до меня, а затем раздался глухой удар.

Я почувствовала совсем рядом движение и сжалась в комок, не успев даже испытать настоящего ужаса… как раздалось жалобное поскуливание, и волк отлетел в сторону, шмякнувшись всем телом в стоячую воду. От неожиданности я приподняла голову, чтобы увидеть, как второй волк отлетел в другую сторону, а Ян напал на волчицу, приговаривая:

— Я колобок, я колобок! Румяный бок, румяный бок.

Уверена, он не был бы таким храбрым, если бы внимание волчицы не было полностью занято новым участником нашей схватки, потому что посреди болота на огромном Сером Волке восседал… Иван Царевич.

На нём был красный кафтан и подбитая мехом шапка, штаны заправлены в высокие сапоги, а пальцы сжимали крепкую булаву.

— Опять лиходейничаете, душегубы? — нахмурил он широкие брови, а Серый Волк под ним наклонился к земле, зарычал. Сородичи его и думать обо мне забыли, присели, хвосты к животу прижали. — Не бойся, девица красная, не тронут они тебя и зверушку твою чудную!

«Ох, нашёл таки. Чёрт!» — это была первая мысль, которая появилась при виде Ивана. Стоило припомнить его совсем недавно, и вот он, нашёл меня даже среди болот Тёмного леса. И такая досада меня взяла, так захотелось отправить этого Иванушку туда, откуда он прискакал, даже несмотря на волков. У меня мороки квартальные отчёты закрывать не умеют, в тереме разброд и шатание, а про наш проект с Байтом и заикаться не стоит — как любой стартап, он сжирал всё время и ресурсы, а Кощей всё был недоволен. Видит Мокошь, не до спасения мне сейчас!

Тем временем волки поспешили убраться, а Серый Волк принял вид равнодушный и независимый. Глаза у него были такие же жёлтые и круглые, как и у его младших собратьев, но светилось в них какое-то вселенское спокойствие.

— Ой, спасибушки за спасеньице! — радостно прыгал вокруг него Ян. — А то Ягусенька не смогла спасти нас, про договорчики речи странные вела.

Иван перебросил ногу через спину Волка и тяжело спрыгнул на землю, погрузившись по самые щиколотки в болотную жижу. Но его это нисколько не смутило. Он широко улыбнулся и протянул мне руку, широкую загрубевшую ладонь мужчины, который привык к тяжелой работе. Я оперлась о неё и медленно поднялась, с удивлением рассматривая своего спасителя. Оказалось, что кафтан у него, пусть и вполне царский, вылинял и потускнел, а серебряные петли были заменены на простые веревочки. Штаны у него были самые простые, зато тёплые, сапоги — сыромятные, грубой работы, без щёгольских носов и отворотов. Хорошо сохранилась лишь шапка: её побила моль всего в двух местах. С широкого загорелого лица смотрели веселые глаза, что которых разбегалась паутинка морщинок.

— Здравствуй, девица-красавица! — дружелюбно улыбнулся он. — Забоялась поди?

— Спасибо за помощь, — я протянула руку, спохватилась, отвесила неловкий поклон. — Вы же Иван-царевич?

— Он самый.

— Вы за мной приехали, да? — спросила я. Губы сами собой сложились в тонкую кривую линию.

— А что? — подбоченился Иван. — Аль не люб тебе?

«Ну за что мне такое наказание? — успела подумать я. — И что мне ему сказать?»

Но царевич не стал меня мучить, а рассмеялся громко, весело.

— Не теряйся, красавица. Знаю, не по возрасту я тебе да не по чину. Но и в женихи не мечу. Мы с Серым просто мимо проезжали, он и почуял, что волки шалопайничают. Думали, кого из деревни прижали, а тут вон оно как! Цельная царевна.

Я обернулась к Сером Волку. Он с нескрываемым скепсисом смотрел на Яна, который подкатывал к нему то с одной, то с другой стороны, непрестанно болтая:

— Ох, было бы у меня чуть больше времечка! Я бы им ух! справа. Затем ых! слева. Я бы им показа-ал, где рачки зимуют.

Серый меланхолично отодвигал колобка в сторону, но тот наскакивал снова и снова.

— Куда путь-дорогу держишь? Проводить ли тебя, девица?

— Я несу прототипы… А где прототипы⁈

Из-за волков с совсем забыла о блюдцах и яблочках, что лежали у меня в корзинке. Одно из них я уже оставила хитрой Яге, другое несла Горынычу. Из них я планировала собрать контрольную группу и провести последние испытания нашего с Байтом изобретения, которое, я была уверена, изменит сказочный мир.

Корзинка моя тем временем медленно погружалась в болото вместе со всем добром.

— А вон она, корзинушка, тонет, родименькая! — с непонятной радостью воскликнул Ян.

Иван, даром что был высоким и изрядно плотным, ловко перепрыгнул с кочки на кочку, подцепил погибающую корзину и вернул её мне. С плетёных прутьев грустно капала мутная вода.

— К Горынычу я иду, — вздохнула я. — Несу ему подарок — блюдце заговорённое, — вдруг мне пришла в голову идея. — Иван, а не хотите поучаствовать в научном эксперименте?

Царевич, надежно придерживая меня за локоть, помогал мне выбраться из болота.

— Я вам точно говорю, через трясину короче! — сокрушался Ян, прыгая рядом. — Моё чутье внутряное никогдашеньки не ошибается!

— Короче оно короче, — соглашался Иван, — только почто царевну по болоту водить, ежели можно тропами окружными? Дойдёте до Горыныча целыми и сухими.

— Но ведь короче через трясину…

Серый Волк толкнул его лапой и сделал вид, что он тут непричем.

Поход мой к пещере Горыныча стал вдруг намного веселее. Впереди скакал колобок Ян (я попросила не расстраивать ребёнка и разрешить ему быть проводником, пусть царевич и знал лес, как свои пять пальцев), рядом вышагивал большой и страшный Серый Волк, а по другую сторону — Иван, царёв сын и рассказывал забавные случаи из лесной жизни.

— Было дело, шёл я к Кощею, глядь, а на пригорке сидит чудище о трёх головах, а перед ним ягнёночек невинный. Ну, думаю, обождёт Кощей, а я не пройду мимо, не посрамлю имя царское. Достал меч из ножен да бросился на него. «Выходи, — кричу, — на бой честный, чудище поганое!» А Горыныч посмотрел на меня удивлённо и говорит, мол, сам ты поганый, иди отсюда, не мешай. Я его мечом рубить, да только шкура его вековая не рубится. Бросаюсь на него, что колобок твой на Волка, а ему хоть бы хны: к ягнёнку примеривается, пожрать хочет. Тогда я меч свой отложил да за хвост супостата ка-ак дёрну! — Иван рассмеялся, вспоминая былые дни. — Старшая голова огонь в небо изрыгнула, младшая плакать принялась, а средняя словами бранными разразилась: ягнёнок тот оказался ведьмой, которая села в страхе держала, и Горыныч вёл с ней разъяснения, а я ему помешал, и ведьма скрылась. Это я тебе так складно говорю, а Горыныч мне на добром русском всё объяснил, матушку мою непристойно поминая. Бежал я тогда от него до самого Кощея, ахах, — он добродушно хохотнул. — С тех пор так с Горынычем и дружим. Только что хвост у него к непогоде ломит, это уж моя вина.

День клонился к вечеру, и в лесу становилось холоднее, но я только плотнее запахнула подбитый мехом тулуп — в нём было на удивление тепло.

— Вот так, значит, начинается мужская дружба.

— Не всякая, — ответил Иван. — Но самая крепкая — да.

Болото осталось позади, мы вышли в перелесок, где воздух был прозрачным и напоенным запахом прелых листьев, за затем на каменистую тропинку, что вела к пещере. Серый Волк боднул ивана в плечо, и тот потрепал его по шее, отпуская.

— Охотиться пойдёт. Не сговорился с Горынычем, не по душе пришлись друг другу.

Дальше путь мы продолжали втроём: я, Иван-Царевич и мой горластый навигатор.

— Без меня меня женили, я на мельнице молол… — оглашал он дурным голосом округу.

— И что, ты и вправду царевич? — спросила я, чтобы отвлечь царевича от похабного колобка. За навигатор было стыдно. — Прям из царских палат?

— Из палат, из палат, — ухмыльнулся Иван. — И корону примерял, и наукам да политикам обучен, и на охоту соколиную хаживал.

— Как же ты тогда в лесу оказался? У Кощея под боком да ещё живой?

Иван ответил не сразу. Мы шли молча, и он вглядывался вдаль, словно вспоминая былые деньки. Наконец сказал:

— История та давняя, да всё неправда. Был я молод, горяч и недурен собой. Надумал жениться на самой красивой девице соседнего царства-государства. А ту — глядь! — Кощей уволок. Делать нечего, взял я меч булатный, доспехи посеребрённые да поехал с супостатом драться.

— Сюда поехал? Через лес?

— Через лес. Сначала с Бабе Яге угодил, она меня накормила, напоила, спать уложила. А ночью чуть не съела.

— Всего? — ахнула я.

Иван скосил на меня весёлый взгляд.

— Может, насолила бы, да только я не дался. За это она мне подарила клубок волшебный да водицу заговорённую. Клубок меня к терему Кощея вывел, а тот уже поджидал меня. На коне своём страшенном выехал.

— На Огоньке?

— Не, Огонёк молодой у него. Тогда Борька жив ещё был, круп в яблоках.

Я невольно хмыкнула.

— Имена не то, чтобы очень подходят навьим лошадкам Кощея.

— Твоя правда, — откликнулся Иван. — Наверное, каждой душе хочется чего-то светлого, и Кощей находит это в лошадях.

— Никогда не поверю, что Кощею нужны все эти нежности, — я не сдержалась и фыркнула.

Иван вздохнул, помолчал.

— Не будь так строга, Василиса. Кощей… он ведь и впрямь бессмертный. Не в том смысле, что не умирает, а в том, что он с жизнью-то и не знаком вовсе. Сидит в своих палатах каменных, что червь в орехе, над свитками древними трясётся. Я его, знаешь, жалею порою, — он вздохнул. В голосе слышалось неподдельное сочувствие, и я не смогла скрыть удивления. Царевич жалеет злодея? — Царство у него имеется, а радости от того никакой. Солнце не греет, песни не веселят, девица красная — так ему лишь бы царевичу какому подороже её отдать. Душа у него, ядрёна вошь, будто изо льда выточена. И ведь умный мужик! А счастья простого не понимает. Ну, как ребёнок. Я его чаем угощаю, он сидит, щупает кружку, будто она чудо невиданное. Говоришь с ним про жизнь, про дождь, про урожай грибной, а он смотрит безразлично. Зато спроси про какую-нибудь хрень допотопную, так до утра не умолкнет. Эээх, — Иван махнул рукой. Подъем пошёл в гору и некоторое время мы шли молча, тяжело дыша. Когда впереди уже показался черный провал пещеры, царевич договорил: — И ведь не плохой он. Свой. Как волк, что рычит на всех, а тебя одного признаёт. Ну и пущай рычит. Я-то его знаю.

— Ты его так оправдываешь, будто вы друзья, — смутившись, проговорила я.

Иван не ответил. Он отцепил от пояса булаву, взвесил её в руке и крепко сжал.

— А это ещё зачем? Вы же с Горынычем друзья?

— Друзья друзьями, но он остается огромным Змеем, и не следует про то забывать, — отозвался царевич, мрачно рассматривая чёрную пещеру.

Гора, в которой она располагалась, странным пиком возносилась ровно на вершине холма. Ни на его склонах, ни внизу больше не было никаких горных гряд, и эта махина напоминала кривой зуб, совсем как у Яги.

— Жутенько как, Василисушка, — раздался голос Яна. Настроение орать частушки у него враз пропало.

— Ничего, — подчеркнуто бодро сказала я. — Кощей бы не разрешил нам соваться к Горынычу, если бы он был опасен.

— Вы уверены? Потому что Иванушка его порубить уже несётся…

Я быстро обернулась, удивляясь: как? Когда? Только что стоял рядом, а теперь бежал к пещере и орал во всю глотку, размахивая булавой:

— Ааааааааа!

И из пещеры в ответ ему донеслось громогласное:

— Ааааааагрх!

Птицы испуганно вспорхнули с ветвей редких деревьев, разлетелись в разные стороны, а из пещеры вылетел Змей Горыныч. Он был поистине огромный, тёмно-красный, и три головы его на длинных извивающихся шеях скалили ужасные пасти.

— Убьем!

— Разорвём!

— Сожрём! — хором заявили они, а Иван только лихо улыбнулся.

— Давай, подходи, чудище!

— Ничему его жизнь не учит, да? — тихо спросила я у колобка.

А царевич уже атаковал змея, целясь булавой в живот. Бам! Горыныч неожиданно ловко извернулся, подставив чешуйчатый бок, и булава с гулом отлетела. Сам он бросился на Ивана головами вперёд, сбил с ног, да так сильно, что тот отлетел к сосне и ударился спиной. Горыныч заревел, кинулся к врагу, и от топота его содрогалась земля.

— Матушка Василисушка! — заскулил Ян, прячась за моей ногой.

Змей ударил лапами по сухой сосне и переломил ту пополам, словно спичку. Но Иван уже откатился в сторону, уворачиваясь от удара, и попытался достать булавой до подмышки чудовища, только попал скользящим ударом по крылу, а Горыныч уже наседал на него, угрожая вот-вот раздавить.

— Василисушка, вы куда? — воскликнул Ян, когда я рванула вперед.

— У нас потенциальные клиенты самоуничтожаются! — крикнула я в ответ. Отбросив корзину с бесценными прототипами, я схватила камень с земли и кинула в Горыныча. Промахнулась. Зато второй, побольше да поувесистее попал точнёхонько ему по шипастому хребту.

— Ау! — обиженно взревела правая голова.

— Кто нас бьёт? — спросила левая, а та, что посередине, басом добавила:

— Смотрите, девка какая-то пришибленная!

Три пары змеиных глаз обратились к лежащему на земле Ивану.

— Друже, что же это? Подмога со стороны? Не по-мужицки это.

Царевич, раскрасневшийся, в сбившейся набок шапке, весело рассмеялся. Дыхание его сбилось, и смех получился хриплым.

— Это царевна Василиса Прекрасная. Та самая, что я к тебе вёл…

Горыныч протянул лапу и помог Ивану подняться. Потом они крепко обнялись, и Змей даже приподнял его под моим недоуменным взглядом.

— А зачем вёл-то, друже? — осуждающе пробасила средняя голова. — Мы же на пенсии, давно уже не выносим вздорных царевен.

— Да, у нас от них несварение случается, — пожаловалась средняя.

Я наблюдала за ними, испытывая одновременно облегчение и возмущение. С одной стороны, я была рада, что нам не нужно сражаться с трехглавым драконом, а с другой — злилась на их глупые шутки.

Я решительно подошла к Горынычу — вблизи он казался ещё выше, словно гора — и протянула руку.

— Василиса Петровна. Специалист по техническим коммуникациям Кощея Бессмертного. Пришла продемонстрировать, как мы решаем проблему информационного отставания в условиях территориальной разобщённости, — я сразу взяла привычный деловой тон, который использовала во время десятков сделок.

Но вот Горыныча он почему-то не вдохновил. Змей беспомощно посмотрел на Ивана и постарался тихо уточнить:

— Блаженная что ли?

Его «тихий» шепот было слышно на всю округу.

— Вы прежде чем отказываться, выслушайте, что у нас для вас есть, — предложила я миролюбиво. — Разрешить провести для вас презентацию, вы всё сразу поймёте.

Иван уселся на поваленной сосне, широко расставив ноги. Горыныч устроился прямо на земле. Вечерело, становилось прохладнее, и Змей дыхнул на поленья в старом кострище — занялся славный костёр, на котором царевич поджаривал хлеб, насадив на длинную ветку. А напротив, приколов к дереву большой кусок ткани с нарисованной на нём инфографикой. Для этого я использовала тканевые красители: марену, железный купорос, что в смешении с чернильными орешками давал чёрный цвет, охру и отвар древесной коры. Картинки получились расплывчатыми, бледными, но оттого ещё более таинственными.

— Ну что, дорогие друзья, давайте без длинного вступления, — я показала рукой на рисунок. — Знакомьтесь — «Эх, Яблочко». Простая штука для непростых дел. Вот смотрите. Живёшь ты, Горыныч, в своей пещере. А твой кум — скажем, Водяной — на другом болоте. Дело есть срочное: к границам вашим подходят литовцы или половцы. Или царевич какой-нибудь дерзкий. Что делать? Посылать голубя? Тратить день, а то и два? Теперь в этом нет необходимости! Положил яблочко на блюдечко, и ты уже с Водяным говоришь, будто через забор перегнулся, — я повернулась к Ивану. Отсветы огня плясали на его лице, скрывая морщины и делая лицо молодым и красивым. Царевич пытался откусить хлеб, дул на него и цыкал. — А бывает, просто тоскливо стало. Например, ты, Иван-царевич, старого друга вспомнил, а он в другом царстве. Не жди гонца неделями! Позвони, поболтай, как будто рядышком сидите. Для души, понимаешь? — я сняла холстину, обнажая нижнюю, с большим рисунком серебряного блюдца, красного яблока и стрелками с подписями. — И ведь что удобно — все яблочки знают! Привычное дело — яблочко на тарелочке. Только пользы в разы больше. Никаких новых заклинаний учить не нужно, никаких вам свечей, пентаграмм и танцев с бубном. Всё, что от вас нужно — опустить яблочко на тарелочку… и подумать о том, с кем хочешь поговорить. Всё. Дальше волшебство путь само найдёт. Хоть к Яге в избушке, хоть к принцессе в самой дальней башне.

Иван переглянулся с Горынычем. Тот развёл лапами, дёрнул крыльями:

— Я б с родственником своим поболтал. Он хранителем гор на Востоке подрабатывает.

Тем временем я достала из корзины один из наших с Байтом девайсов и аккуратно остановила на пеньке. Вокруг совсем стемнело, и блестящее серебро ловило языки пламени и играло с ними.

— Места много не занимает, — продолжила я. — В сундуке не затеряется, в карман кафтана поместится. Не то, что этот ваш хрусталь или тяжёлые магические зеркала. Короче говоря, «Эх, Яблочко» — это как волшебный клубочек, только для голоса, должен быть в каждом доме!

Я замерла с широкой улыбкой, переводя взгляд с царевича на Змея и обратно. Они сидели на своих местах и восторга не выражали.

— Будешь хлебушек? — предложил Иван.

Я почувствовала, что выхожу из себя. Вокруг становилось всё холоднее, а в воздухе пахло дымом и приближающимся дождём. Упрямо шмыгнув заледеневшим носом, я продолжила:

— А теперь позвольте продемонстрировать работу «Эх, Яблочка»! Кому бы позвонить? — я сделала вид, что задумалась. — Что насчёт Кощея?

Зрители оживились, головы переглянулись, гадая, что получится. Я же подбросила в руке наливное яблочко и, представляя Кощея, легко опустила его на тарелочку. Яблочко замерло на мгновение, а потом начало двигаться по кругу, и чем быстрее оно двигалось, тем более мутной становилась тарелочка в центре. Потом она пошла волнами, словно жидкая, а когда успокоилась, мы чётко увидели на поверхности кабинет Кощея. Внутри я ликовала: я, конечно, упоминала, что могу позвонить, но были опасения, что все пойдет не по плану.

— Итак, мы смогли связаться с Кощеем, и вы можете спросить…

— Ой, а кто это с ним? — перебила меня правая голова Горыныча.

Не понимая, о чём она, я посмотрела в тарелочку. Та с безжалостной чёткостью показывала Кощея, а напротив него Златославу, невысокую, тонкую, в своём обыкновенной светлом сарафане. Рядом с высоким мрачным Кощеем она походила на хрустальную статуэтку.

— А я не боюсь! — заявила она звенящим голоском.

«Какая связь хорошая», — рассеянно отметила я, не в силах отвести взгляд.

— Это что, царевна очередная? — спросил за спиной Иван.

— Ой, а может, Кощей зазнобу нашёл? — протянула правая голова. Тогда я поняла, что она была у Змея самая дурная.

Я же молчала, наблюдая, как кощей приблизился к Златославе и посмотрел на неё сверху вниз.

— Я уничтожаю всё, к чему прикасаюсь. С чего ты решила, девица, что сможешь выжить?

Царевна тряхнула головой, и тяжёлые белые косы качнулись туда-сюда.

— За что ты так жесток, Кощеюшка? — жалобно спросила она, и я невольно скрипнула зубами. — Неужто проклятие победит любовь мою? Не бойся, ибо и в моём сердце нет страха.

— Это смешно, — ответил Кощей и подался назад, но Златослава вцепилась пальчиками в камзол, притянулась ближе.

— Посмотри, что ты делаешь с моим несчастным сердцем! Я отвергала царевичей, отказывала королям. И вот я здесь ради тебя одного. Испытай меня!

— Ты превратишься…

— Испытай! — воскликнула Златослава чистым, хрустальным звоном.

«Не смей!» — успела подумать я. В груди разлился знакомый холод. Я чувствовала его каждый раз, когда старалась стать лучше, получала золотую медаль, красный диплом и очередное повышение. И раз за разом понимала, что это недостаточно, чтобы получить хотя бы тёплый взгляд от отца. Профессор, доктор наук, интеллигентный и уважаемый человек, он уделял внимание всем. Кроме собственной дочери.

Я приложила столько сил, чтобы Кощей видел во мне не только барышню в темнице, чтобы он заметил, что я могу быть умной и полезной, чтобы… он ценил меня. Прекрасной Златославе для этого не требовалось ничего. Она подалась вперёд, встала на носочки и закрыла глаза. А Кощей… наклонился и накрыл её губы своими. Волосы его, те самые, что побелели на полях нави, упали на лицо, закрывая его от меня.

Во рту стало горько, а щеки вспыхнули нездоровым огнём. Лёгкие жгло, будто я вдыхала яд. А может, на несколько секунд я просто забыла дышать. Не понимая, что делаю, я сорвала с тарелочки яблоко и сжала его в руке до треска, до боли в пальцах. И так замерла, склонив голову.

— Всё-таки зазноба, — радостно воскликнула дурная правая голова.

— Наверное, было нехорошо так подглядывать. Взрослый мужик всё-таки, — неуверенно проговорил Иван.

Я подняла голову, раздвинула губы в болезненной улыбке, мечтая, чтобы они заткнулись. Повернулась к зрителям.

— Сессия завершена. Для полного разрыва и гарантии подключения не забывайте снимать яблочко и класть его рядом. Всё под вашим… контролем. Возьмёте прототип для бета-тестирования? Первый месяц бесплатно!