Глава 2 · Тенеты судьбы

Каменные ступени вскоре сменились металлическими, а прохладный воздух принёс запахи земли, металла и камня. Я спускалась в полутьме, но внизу разлилась лужица теплое света факелов, а слуха касались дальние голоса и скрежет решёток. Темницы Кощеева терема жили своей жизнью.

С недавнего времени я спускалась в их холодное душное нутро добровольно. Оказалось, что в подземельях сидят не только несчастные царевны, но и настоящие магические преступники: люди, что нарушали законы Тёмного леса, дерзкие злобные волхвы, наказанные мороки и какие-то совершенно жуткие создания, которых я ещё не видела, но слышала их приглушённый вой. В дела темниц я практически не вникала, полностью положившись на Кривеля, приходила в основном за финансовыми отчетами и всё чаще — просто за приятной компанией. У меня никогда не было друзей в той, нормальной жизни. Сначала я много училась, потом так же много работала. Смотрела с тоской из окон кабинета, как подчинённые сбивались в стайки, чтобы провести пятничный вечер в баре, а потом возвращалась к бесконечным бумагам. Теперь же я столкнулась с неумолимым и неукротимым радушием, от которого не получалось спрятаться ни за одним отчётом, и постепенно таяла под напором морочьего обаяния.

Вот и в тот вечер, вернувшись от Горыныча, я нырнула в подземья чёрного терема, скрываясь от Кощея и собственных переживаний.

Далеко убежать от них не получилось: по дороге к бывшей караульной, а теперь кабинету Кривеля, я увидела голубоватый отсвет, падающий из-за решётки, и редкие снежинки, кружащиеся в воздухе. Я подошла ближе, ожидая увидеть нового пленника, и замерла у решётки, чьи прутья покрыл иней.

В комнате на резном кресле сидела Златослава. Она была светла, но на этот раз это был не спокойный свет зимней зари, а сияние мертвого холода. Волосы её покрывали снежинки, белые щеки впали, и на них расцвели полупрозрачные морозные узоры. Бледные пальцы сжимали края одеяла и мелко дрожали. Златослава медленно подняла на меня взгляд несчастных голубых глаз.

— Василиса, — больше прочитала по губам, нежели услышала я.

Лично мы с ней не были знакомы, но уверена, что она про меня наслышана от иных царевен. От вида Златославы по спине побежали мурашки, и я, не в силах больше смотреть, обернулась.

— Кривель! — срывающимся голосом позвала я. — Кривель, открой немедленно!

— Доброго вечера вам, Василиса Петровна. Так это, не положено же, — возразил он спустя несколько минут, когда появился на зов.

— Открывай, Кривель, не доводи до греха.

Звякнули ключи, решётчатая дверь со скрипом отворилась, и я бросилась к Златославе. Зря Кривел боялся, царевна даже не думала убегать: у неё не было на то ни физических, ни душевных сил. Не заботясь о сарафане, я рухнула перед ней, сжала ледяные пальцы.

— Златослава, слышишь меня? Как ты себя чувствуешь?

Царевна медленно повернула голову, склонила её к плечу.

— Холодно мне…

— Вот ведь старый козёл, — выругалась я сквозь зубы. — Кривель, у тебя есть горячий сбитень? И принеси ещё одеял.

Морок не шелохнулся. За те недели, что я его не видела, он заматерел ещё больше, стал коренастее и даже как будто вытянулся в росте. Глуповатое выражение теперь вовсе не появлялось на его морде, и Кривель всё больше многозначительно морщился.

— Василиса Петровна, ежели Кощей наказал царевну, стало быть, было за что. Мы вот стул ей утвердили, одеяло выдали, так на том полномочия наши и оканчиваются.

Ярость хлыстом ударила по шее, залила ослепительным светом сознание. Стараясь сдерживаться, я поднялась и медленно повернулась к мороку.

— Не смей. Со мной. Спорить, — выдавила я сквозь сжатые зубы. Меня трясло. — Этот ледяной мерзавец развлекается, а девчонка еле жива сидит. Тащи сюда все одеяла, или я из тебя самого одеяло сделаю.

Кривель помялся, но потом предупредил:

— Чтоб вы знали, я это делаю от одного бесконечного уважения к вам, а вовсе не из страха. А вы уж, если дело дойдёт, перед шефом будете за меня ответ держать.

— О, не сомневайся, — почти пропела я. — Я отвечу. Я ему так отвечу, что вовек не забудет!

В темнице отыскались дополнительные одеяла, волглые, тяжелые, и Боня принёс большую деревянную кружку сбитня.

— Впервые у нас такой инцидент наметился, — сказал он, поправляя очки. Второе стекло оставалось треснутым. — Обычно Кощей ежели морозит, так полностью.

— Я не знаю, как мне с этим быть, — вдруг выдохнула я, наблюдая, как Златослава обхватывает тонкими пальчиками большую кружку, пытаясь вобрать её тепло. И сама не была уверена, что имею в виду: состояние ли царевны, или жестокость Кощея, или те чувства, что он во мне будил.

— Попробуйте пересчитать казну, — посоветовал Боня, а когда я удивленно обернулась к нему, добавил со смущением. — Когда я не знаю, как быть с мыслями тяжелыми, я сажусь считать. Расходы ли подбить, доходы ли прописать — всё одно, цифры завсегда покой дарят.

Я улыбнулась, потрепала его по лохматой кудрявой голове, а потом спохватилась, вспомнив, что треплю своего старшего бухгалтера, как мальчишку.

— Ой, извини.

— Ничего, Василиса Петровна, — ответил раскрасневшийся Боня шёпотом. — Я не против…

Я осторожно присела перед Златославой, тронула её за руку. Всё ещё ледяная.

— Что случилось, милая?

Царевна посмотрела на меня, словно впервые увидела.

— Василиса, — выдохнула она облаком снежинок. — Я думала, что моя любовь растопит его. Так ждала… Летела, что лебёдка. А он страшный, какой же он страшный…

Слёзы навернулись на её прекрасных глазах, звёздами скатились по щекам, изуродованным Кощеевыми узорами. Я сжала край одеяла, которым была укутана Златослава. Хотелось рвать и метать, побежать тут же наверх, ворваться в кабинет Кощея и… Что? Разбить его драгоценные таблички? Накричать? Кинуться с кулаками?

Я глубоко вздохнула, приводя мысли в порядок.

— Он ответит за то, что сделал, — пылко сказала я, стирая влагу с холодных щёк. — А ты крепко-накрепко запомни: красивые мерзавцы не приносят счастья, одну боль. За тобой обязательно приедет царевич, хороший, тёплый. Пора отпустить сказку и повзрослеть, милая.

Она посмотрела на меня, и во взгляде её впервые мелькнуло что-то новое — удивление. Златослава не знала про «Эх, Яблочко» и про то, что я видела её признание. Да и ни к чему это было.

— Поправляйся, — я поднялась. — Кривель присмотрит за тобой, не волнуйся. Пойдём, Боня, посмотрим твои отчёты.

И когда я уже закрыла решётку, Злотослава слабо окликнула меня.

— А что… если царевич не приедет?

— Тогда я сама найду его и притащу его за шкирку. Поняла?

Царевна кивнула, и в уголках её губ появился призрак улыбки.

* * *

Кривель кого-то отчитывал в коридоре, и его приглушенный голос доносился из-за закрытой двери. На печке гремел крышкой котелок, трещали дрова, из кружки передо мной поднимался густой ароматный пар сбитня. Рядом сидел Боня и шуршал бумагой и берестой. Вот он отвлекся и потянулся на ножичком, чтобы наточить костяную палочку. Вжих, вжих, вжих — мерно двигался нож, и стружка летела в специальный судочек. Везде у Бони был порядок, и это дарило умиротворение.

— Боня, а это что за смета? Нить судьбы, основа. Нить судьбы, премиум. Ножницы адамантиевые, две штуки. Масло для механизма времени? — я протянула мороку бересту с криво нацарапанными статьями расходов.

— Да, это для мойр. Временно переданы под юрисдикцию Кощея, я их провёл как расширение штата. Новый отдел — ГлавПНУТЬ.

— Прости, какой отдел?

— Главное проектно-нормативное управление трикотажем, — важно разъяснил Боня. — Как вы и велели, на всех заграничных работников выписаны визы, на порталы в их рабочие кабинеты стоят пропускные големы. Всё чин по чину, Василиса Петровна. А вот их запрос на материальную базу.

— Вот это вы меня удивляете, ребята, — сказала я, принимая свиток, намотанный на стержни из оливкового дерева с навершием в виде черепов. — Горжусь.

«Пряжа судьбоносная, основа, партия №45-б. Без компромиссов по качеству, — прочитала я. Запрос был на греческом, но любезно переведен Боней. — Нить жизненная, стандарт для рядовых смертных. Нить жизненная, премиум для личностей исторического масштаба. Золотая канитель для вышивки на особенно удачливых и богатых жизнях. Списать по акту на Фортуну. Ножницы адамантиевые, церемониальные. Масло для механизма Времени — смазка шестерёнок Хроноса. Скрип невыносимый, мешает концентрации. Сандалии служебные три пары. Износ выше среднего из-за постоянного хождения между прошлым, настоящим и будущим. Рассол огуречный (личная просьба Лахесис на случай, если перепьёт нектара)».

— Лахесис перепьёт нектара? Серьёзно? — возмутилась я.

— Работа у мойр нервная, — пожал плечами Боня. — Вот тут подпишите, пожалуйста.

Я поставила подпись под зарплатной ведомостью темницы и продолжила читать служебную записку мойр.

«Один клубок премиум нитей передать по акту в Египетское управление: клубок украден и порван кошкой Баст. Примите жалобу на отдел логистики: доставка жизненных нитей с опозданием на 30 лет».

А ниже стояла резолюция Кощея, размашистая, начинающаяся с большой красной «С»:

«Согласовано, за исключением золотой канители. Фортуна пусть закупает за свой счёт. Выдать жизненные нити со склада. Ножницы адамантиевые — под личную ответственность Атропос. К. Б.»

Я прерывисто выдохнула. Никак не могу привыкнуть к масштабу сказочного царства, к тому, насколько сильно оно переплеталось со всем сверхъестественным миром, и как эта мультивселенная изгибалась, накладывалась, отпечатывалась сама на себе. Эти размышления пугали, казалось, стоит немного погрузиться в эти сложные материи, и рассудок навсегда покинет меня.

— Боня, — голос мой вдруг стал тихим, хриплым. — Как ты думаешь, а у этих мойр… Моя жизненная нить тоже у них?

— Конечно, — без раздумий ответил морок. — Они ведают всё, что было, есть и будет. Они как будто во всех временах сразу. Я подслушал, как философы в банях спорили об этом, но мало что понял.

— А я могу к ним попасть? Ну, например, с инспекцией? Инвентаризация нового отдела?

Боня было нахмурился, но от моих слов мигом просветлел: морок обожал бюрократию.

— Инвентаризация — это завсегда пожалуйста, Василиса Петровна. Я сейчас пропуск для големов оформлю, будьте спокойны.

* * *

Портал находился в башне, в которую вела бесконечная винтовая лестница. Я поднималась ступенька за ступенькой и чувствовала себя настоящей принцессой из мрачной сказки. А впрочем, думалось мне, я и была такой принцессой. Сказка жила вокруг меня, я наблюдала, как творится миф, как он, словно девичий виноград, опутывает меня, цепляется за кожу, проникает корнями в самую душу, и вот я сама уже принадлежу ему, становлюсь его частью. Так почему бы мне не быть принцессой, которая со стучащим от волнения сердцем проникает в запретную башню? Туда, где три древние мойры плетут нити жизни всех людей.

Когда я выбралась на верхнюю площадку, я не чувствовала ног. Не припоминала в тереме Кощея таких высоких башен, по ощущениям в ней было этажей двадцать — не меньше, но стоило привыкнуть к тому, как капризничает пространство в Тёмном лесу. Площадка оказалась крохотная, с деревянным полом, скрипучим, провалившимся от времени. Одну-единственную арочную дверь охранял низкий неладный голем. Глаза его были закрыты, он спал.

— Здравствуйте, — выдохнула я. Лоб мой покрывали крупные капли пота, дыхание сбилось, а бок кололо. Голем был глух к моим страданиям. — У меня вот тут пропуск к мойрам.

Ноль реакции.

— Ну, знаете, всем хочется узнать, как там его нить жизни. Не занесла ли Атропос над ней свои ножницы. Хотя, судя по закупочным ведомостям, с ножницами у неё проблема, — я хихикнула и по-дружески шлёпнула голема по руке. Он остался недвижим. — Гм! Собственно, вот пропуск. Подписан старшим бухгалтером Бенедикториусом Рогусом. Вот тут, внизу, по-гречески, — я сунула бересту под нос спящему истукану. — Он у нас по обмену из Византии.

Я подождала. Голема мой пропуск совершенно не вдохновил. Я подождала, посмотрела направо, налево, поизучала потемневшую каменную кладку стен, а потом аккуратно подоткнула пропуск в сгиб локтя статуи.

— В общем, пропуск предъявила, подшейте его к документации. Не потеряйте! — строго велела я, и так и не дождавшись реакции, осторожно потянула за ручку двери. Голем не шелохнулся. Я начала догадываться, что их магия активируется, когда за дверь пытается проникнуть настоящий преступник. А может, они никогда и не работали по-настоящему, а стояли только для устрашения.

Я скользнула за дверь и замерла на пороге. Передо мной открылся огромный круглый зал, тонущий в полутьме. Он плавал в синей дымке, подсвеченный таинственными лучами, источники которых находились где-то в ином пространстве. Пол был выложен гигантской, непостижимой в своих размерах мозаикой, и от двери можно было разглядеть компасную розу, острыми стрелками разрезающую зал на равные доли, и некоторые созвездия, выложенные кусочками мрамора. На другом конце зала через большое стрельчатое окно падал косой столб лунного света, и в нём угадывалось движение фигур. Нервным жестом я отерла о подол вмиг вспотевшие ладони и сделала шаг навстречу судьбе. В буквальном смысле.

У меня было право знать. Что с моей нитью? Она непрерывна со дня моего рождения, или та авария отобрала её у меня, подсунув взамен чужую? Жизнь — последнее и самое дорогое, что у нас есть, и мне требовались ответы. Чью судьбу я проживаю? Кто я на самом деле? И даже больше: я, Василиса Царёва, вообще существую?

Каждый шаг разносился по залу, будто я позаимствовала сапоги Кощея, а не была в своих мягких туфлях, и от этого стука становилось не по себе. Будто с каждым ударом каблука я возвещала: «Вот я здесь! Я пришла нарушать ваш покой! И вторгаться в планы бытия.» Приходилось напоминать себе, что я с инспекцией и с именем Кощея, а не просто человек с улицы, но помогало плохо.

Я как раз достигла середины зала, когда услышала со стороны окна:

— Вы всё время говорите мне, что делать!

Голос был звонким, громким и свежим, так могла бы говорить девочка-подросток. Ей отвечал густой и красивый женский голос:

— Нельзя вплетать кислотную пряжу, сестрица!

Я замерла, как будто замечание сделали мне. Меня одолевали робость и в то же время жгучее любопытство.

— Почему нельзя? Кислотный модный в этом тысячелетии, а ты ничего не понимаешь!

— О великий Зевс, это жизнь рыбака! — женщина громко хлопнула себя по лбу, и я увидела, как рукав её одеяния взметнулся в свете невидимой луны. — Рыбака в средневековом Китае.

— Тогда добавлю ему ещё ультрамаринового!

— А никто не видел мои ножницы? — проскрипела третья персона, сгибаясь над прялкой.

Я теперь отлично видела трёх женщин у высокого окна, в которое лился серебристый свет. Одна из них сидела на полу, поджав ноги, она была высокая и тонкая. Вторая, статная взрослая женщина, стояла у окна, и одеяние её живописными складками спадало к ногам. Третьей оказалась согбенная старуха, скрюченная настолько, что на её спину можно было бы поставить поднос с чашками. Она вертелась на месте в поисках ножниц.

Я откашлялась, привлекая внимание, и двое младших вскинули головы, а третья мойра стащила с плешивой рябой головы капюшон.

— Кто к нам пожаловал? Глаза мои старческие не видят уже. Это ли дочь очередная эллинов?

— Нет, сестрица. Она из варваров, — отвечала женщина. Держалась она прямо и наблюдала за мной с той степенью высокомерия, которая свойственна королевским особам и богам. Я вмиг почувствовала себя неуютно, и показалось, что по залу пролетел сквозняк. И только самая младшая потеряла ко мне интерес и вернулась к плетению.

— Добрый день, дамы, — произнесла я громко.

«Дамы, дамы…» — повторило далёкое эхо, прячась в тумане.

— Меня зовут Василиса, я старший менеджер Кощея…

— Мы знаем, — перебила меня женщина.

— Мы всё-всё знаем, — вторила ей старуха.

Соблюдать правила беседы они явно не собирались, только смотрели на меня требовательно, словно я была блохой, что тревожила их покой.

— Собственно, поэтому я к вам и пришла, — продолжила я, решив не отступать. Следующего случая пообщаться с пряхами судеб мне могло и не представиться. — Я хочу знать…

— Твоя ли это нить?

— Цела ли она?

— Когда она порвётся?

— И есть ли в ней Кощей! — радостно добавила девушка-подросток, оторвавшись от своего плетения. — Это так романтично.

Меня бросило в жар от их всеведия, от ощущения, что я стою перед ними буквально с обнаженной душой, но больше всего от предположения, что я хочу, чтобы Кощей был вплетён в мою жизнь серебряной ледяной нитью. Паника заставила меня отступить, и не только в прямом смысле.

— Нет! Я хотела узнать о жизни царевны Златославы. Она… пострадала от Кощея.

— Такой шанс, — усмехнулась женщина.

— И упустила, — закончила старуха, перебирая длинными крючковатыми пальцами в воздухе. — Глупое человеческое дитя. Нет, совсем не эллинское. Те солнечные, огненные.

— Наглые.

Горло сжалось, и как бы мне ни хотелось ответить, ни слова вытолкнуть из себя не могла. А старуха тем временем выцепила откуда-то из воздуха тонкую струну толщиной с волос, и вроде не должна я была её видеть, а видела. Женщина подхватила её легко, растянула, посмотрела на свет.

— Непростая нить у твоей Златославы. Золото с чернотой переплетаются. Суждено ей конец жизни встретить подле человека могущественного.

— Подле Кощея? — ляпнула я прежде, чем успела прикусить язык. Подросток хитро посмотрела на меня, а старшая сестра нахмурилась:

— Причем тут Кощей? А, вижу, вижу в самом начале соприкасаются их судьбы, только расходятся… — тут её внимание что-то отвлекло, и она прервалась. — Клото! Это что такое?

— Неоновый розовый, — с удовольствием откликнулась Клото.

— Но это же судьба мясника из Ланувия, — простонала женщина. Она выпустила нить Златославы, и та растворилась в воздухе, зато схватила другую нить, короткую и грубую. — Ну вот, теперь он увлёкся на старости лет театром!

— Не будь такой занудой, Лахесис, — скривилась девчонка. — Позволь хоть немного веселья.

— Он считает Нерона хорошим актёром, — мрачно сказала Лахесис. — И больше не разделывает туши. Он умрёт от голода!

Старуха, по всей видимости, Атропос, закрутилась:

— Отрежем ему нить! Где же мои ножницы, дай Зевс мне памяти…

И тут я сделала то, что умела лучше всего: поправила невидимые складки на рукавах, расправила плечи и стала старшим менеджером Кощеева царства.

— И часто у вас ножницы пропадают? — спросила я совсем другим тоном, не таким, как выпрашивала нить Златославы. И от тона этого мойры прекратили препирательства и удивленно посмотрели на меня. — Судя по запросам в отдел снабжения, ножницы вам предоставляют каждый месяц. Вы их, извините, едите что ли?

Я подошла ближе, так что серебристый свет упал на мои руки и одежду. Теперь я могла лучше рассмотреть мойр: и юную красоту Клото, и зрелую стать Лахесис, и Атропос, что напоминала залежавшийся изюм. Они смотрели на меня настороженно, потому что наш статус внезапно поменялся: я перестала быть жалкой просительницей, а стала представителем Кощеева царства, и роль эта была для меня так же привычна, как старенькие джинсы.

— Лахесис, вы ведёте учёт нитей? У вас выходит кошмарный перерасход, а пряжа жизни — нетривиальный товар. Индивидуальный заказ, дорогая логистика.

— Я использую ровно столько, сколько мне нужно, — ответила Лахесис. Лунный свет путался в её золотых волосах, уложенных в сложную причёску.

— Нет, так не пойдёт. Кощей разорится на вашем дорогом сырье. Должны же быть какие-нибудь нормативы?

Глаза Лахесис вспыхнули гневом, но направила она его не на меня, а на младшую сестру:

— Клото! Почему ты не добавила золотой пряжи? Это нить знатной дворянки.

Клото закатила глаза.

— Эта девчонка — редкая дрянь.

— Я прошу прощения, — задохнулась от возмущения Лахесис.

— Да она будет говорить, что нас не существует, и писать про меня потешные эпиграммы! Я ей вплету пожизненную слабость живота.

— Не смей! — воскликнула женщина, вырывая у Клото недоделанную нить. Та натянулась и порвалась, и звон от чужой смерти эхом разлетелся по залу.

На несколько секунд повисла гробовая тишина, которая взорвалась гневным криком Лахесис:

— Поздравляю! Она умерла. А всё из-за вас, — её палец указал в мою сторону. — Вы, смертные, должны на коленях ползти к нам, чтобы глазом одним увидеть свою нить. Нет! Вы не должны тут появляться вообще, низкие, презренные, ничтожные…

Я вздохнула:

— У вас тут бардак, куда ни плюнь. Где нормативные акты? Где ГОСТ на нити, где Устав и должностные инструкции? И если их нет, то какие претензии к Клото или Атропос? Как вы вообще решаете, какие нити плести и когда их обрезать.

— Мы богини, — ответила Лахесис, — и нам не требуется ни устав, ни инструкции.

— Оно и видно, — проворчала я. — Добавить новую переменную, и всё сыпется к чертям…

Моё недовольное ворчание прервала рулада громкого храпа. Показалось, что его исторг великан или хотя бы тучный пьяный моряк — не меньше. Я заглянула за спину богиням. Там, на взявшемся из ниоткуда каменном кресле спала Атропос, опустив голову на грудь, и редкие длинные пряди волос свисали на её морщинистое лицо.

— О нет! — простонала Лахесис. — Нет-нет! Атропос, милая, просыпайся! Просыпайся, прошу тебя. Да зачем ты забралась на это кресло, проклятая ты старуха⁈

Она кружила вокруг трона, трогала сестру за плечо, трясла её, но тщетно.

— А у нас уже тысячи не оборванных жизней… Там люди мучаются от болезней и ран, а ты… Атропос, как же тебя разбудить?

Пока Лахесис пыталась привести в чувство старшую сестру, я тихонько скользнула к Клото. Та утратила всякий интерес к взрослым проблемам, достала откуда-то мобильную приставку и бесстыдно играла в «God of War».

— Клото, убери, пока Лахесис не заметила, — зашипела я. Младшая богиня обиженно оторвалась от экрана, где замер лысый Кратос, герой игры. — Возьми на себя часть обязанностей Лахесис.

Клото хотела возразить, но я уже обращалась к её сестре:

— Лахесис, сможешь подменить Атропос? А я попытаюсь её разбудить. Ножницы вам сейчас доставят. Могу прислать к вам моего бухгалтера, Бенедикториуса. Славный малый и говорит по-гречески, он запишет ваши должностные инструкции.

— Ещё пять минуточек можно? — протянула Клото.

— Нет, — шикнула я. — Детям не больше часа в день.

Приставка исчезла в воздухе. Я повернулась к Лахесис. Та испепеляла меня ненавидящим взглядом.

— Ты кто вообще такая? Почему ты распоряжаешься в вечных залах мойр? Да я тебя сотру!

Средняя богиня не выглядела той, кто привык шутить. Плечи её расправились, а глаза вспыхнули голубоватым светом.

— Меня зовут Василиса, — представилась я куда менее уверенно. — Не нужно меня стирать, пожалуйста. Кощей расстроится, только ему можно надо мной издеваться. Может, я вам могу помочь? У меня есть опыт…

— Довольно!

Лахесис не успокаивалась. Кожа её заискрилась, и в воздухе запахло озоном. Глаза засветились золотом, косы расползлись, и волосы волной упали на плечи. Богиня была в гневе.

— Ты всё испортила. И навлекла на себя гнев богов! Готовься же почувствовать его на себе!

— Извините… — начала я.

— Нет тебе больше прощения! Ты исчезнешь, а в залах все будет как прежде.

Лахесис поднялась над полом, белки глаз стали черными, а зрачки продолжали светиться золотом. Страшное, невыносимо жуткое зрелище.

— Но ваша рука…

— Лахесис! Нити! — отчаянно закричала Клото.

Нити жизней, которые богиня в гневе случайно зацепила пальцами, взвились в воздух по божественными разрядами. Они сначала золотом обвили руку Лахесис, потом устремились к стану и шее. Нити путались, завязывались в узлы, кутали её в кокон, а Лахесис ничего не замечала.

Клото бросилась к ней, пытаясь освободить.

— Ну же! — воскликнула она, оборачиваясь ко мне. — Ты обещала помочь!

Оторвавшись от ужасающего зрелища, я бросилась к разгневанной богине. Над головой возникли черные тучи, из который били молнии, Лахесис закинула голову и затряслась. Кожу кололо и щипало от маленьких электрических разрядов, что пронизывали всё поле вокруг Лахесис. Проклиная всё на свете, я потянула за нити и тут же отдёрнула руку: струны чужих жизней глубоко ранили мою ладонь. Кровь собралась в крупные капли, которые падали на пол и разбивались гранатовыми кляксами. Кажется, кровь в священных залах стала последней соломинкой на горбу этого божественного верблюда: по полу прошла дрожь, стены зашатались, а глубокий космос за окном сменился кипящей лавой.

— Лахесис! Сестра, вернись! — в отчаянии кричала Клото. — Я больше никогда не буду менять судьбу рыбакам!

Дрожь стала сильнее, по полу, разрывая мозаичные созвездия, прошла трещина. И к песни разрушения, к треску и грохоту примешивался звук богатырского храпа Атропос.

Я успела подумать, что и правда всё сломала. Лучше бы сидела в подвалах со своими мороками и… Что дальше, я придумать не успела, потому что на другом конце зала распахнулась дверь, и сквозь проём упал длинный прямоугольник голубого света, такое неестественно длинный, что достиг моих ног.

— Что здесь происходит⁈

Кощей. О, его гневный голос я узнала и среди рушащихся залов, под молниями богинь и с кровоточащими руками. И странное дело, но я была рада его слышать.

Выстукивая ровный ритм металлическими каблуками, Кощей прошёл по залу. Махнул рукой — из пола выросли сталагмиты, обездвижив Лахасис. Щёлкнул пальцами — морозец пробежал по телу Атропос, пробуждая её ото сна.

— Я в порядке! — подняла руки Клото, чтобы и её Кощей чем-нибудь не щёлкнул.

Лахесис успокоилась, обмякла в ледяных объятиях Кощеева заклятия, и дрожь прекратилась. Лава за окнами сменилась густым грязно-серым туманом. Кощей свёл руки вместе, и трещины затянулись, будто и не было их. Подошёл совсем близко и остановился, глядя на меня сверху вниз.

— Эм… Привет? — вымученно улыбнулась я.

— Тебе удалось сделать то, что не удавалось почти никому, — ледяным тоном произнёс он. — Ты остановила время на семь минут.

По спине пробежали мурашки, настолько жутко это прозвучало.

— Это можно отнести к достижениям в моём резюме? — осторожно уточнила я.

Кощей смерил меня таким взглядом, что я сочла за благо замолчать.

— А вы что здесь устроили? — обратился он к мойрам. — Вам тысячи лет, а ведёте себя, как бабы в базарный день!

Атропос сонно моргала — трон снова исчез, Клото виновато молчала. Лахесис отжимала подол, мокрый после того, как стаял ледяной сталагмит.

— Это всё ваш… менеджер. Держите её на цепи, — бросила она зло.

— Мой менеджер не виновата в том, что у вас все еле работает! — отрезал Кощей. — Приведите залы в порядок и до конца дня отчёт мне на стол, почему произошёл сбой в работе. И если я увижу там имя Василисы, урежу поставки нектара.

Лахесис обожгла его гневным взглядом.

— Мы подчиняемся только владыке Зевсу!

— Пока владыка ваш в отпуске, за вас отвечаю я. А значит, и отчитываться будете передо мной, — он извлёк из кармана адамантиевые ножницы и протянул Атропос. — Приступайте к работе и оборвите уже жизни тех несчастных.

Мы покидали вечные залы в молчании. Я старалась не отставать от Кощея, держаться рядом с ним на равным, но в душе чувствовала себя, как нашкодивший кот. Когда дверь за нами захлопнулась, Кощей выдернул из-под мышки голема мой допуск и скомкал его.

Я вздохнула.

— Опять будешь меня морозить?

Кощей стремительно повернулся ко мне.

— Василиса, ты должна уяснить, что твои таблицы и этот бесовский KPI не работают против древней магии. Ты пытаешься измерить аршином глубину океана. Ты не управляешь хаосом. Ты его… оскорбляешь.

— Хаос — оправдание для безделья, — процедила я. — Я же пытаюсь навести порядок.

— Что ж, похвальное рвение. Значит, будешь наводить его в своей опочивальне. И пока будешь мерзнуть, подумай о том, почему ледник не спрашивает былинку, куда ему двигаться, — строго сказал он.

— Неужели ты будешь морозить весь терем просто для того, чтобы наказать меня? — тихо спросила я.

— Без сомнения. Пока ты не научишься меня слышать. Пока не научишься чувствовать холод так, как чувствую его я. И когда ты продрогнешь окончательно, ты обнаружишь, что во всем царстве для тебя не осталось тёплого места, — Кощей наклонился, его дыхание коснулось моей шеи. — Кроме одного, того, куда я не пускаю холод. Моего порога.

Не дав мне опомниться, он отпрянул, а затем развернулся, подняв в воздух ворох снежинок, и ушёл. Жар ударил в лицо, а следом за ним меня накрыла волна унизительной досады. Мой порог. Так вот как он это видит. Это не предложение, а демонстрация власти. Кощей знал, что я буду держаться до последнего, а потом приползу, потому что выбор между ледяной смертью и его комнатой — это не выбор. И самое страшное было в том, что где-то в глубине души, под слоями страха и гордости, уже шевельнулась тёплая, предательская волна облегчения. Я не собиралась сдаваться, у меня был план, как пережить ночь, полную холода, но от мыслей о его пороге уже было не отделаться.