Глава 3 · Коснуться Бессмертного

Однажды в Москву приехала делегация из Америки, из Денвера. Тогда в городе стояла скрипучая морозная зима, и кутаясь в шубу, я со смехом наблюдала за гостями, которые притоптывали на месте, потирали руки и возмущались, как русские вообще выживают в таком холоде, а главное — зачем. И я веселилась, отвечая, что ни один мороз не берёт русского человека.

Как же я ошибалась.

Волшебный мороз расцвел узорами по каменным стенам, лёг извилистыми тропинками на пол. Иней блестел и искрился в свете моей огнезмейки Зиппо, которая ворочалась в моих заледеневших пальцах. Этой красотой можно было бы залюбоваться, если бы она не заставляла так страдать. Совсем как Кощей.

В тот вечер я подготовилась. Собрала все одеяла из сундуков, выклянчила несколько у мороков, одно мне даже принёс мой невидимый слуга. Заранее попросила приготовить кувшин горячей воды и травы, которые можно было бы заварить, а также запаслась теплой кофтой, платком и стопкой отчётов Бони. За отчетами я планировала скоротать ночь, чтобы не страдать от скуки и меньше обращать внимания на холод.

Не помогло. Первое время я держалась молодцом и даже успела подумать, что победила в этой схватке, но после полуночи Кощей начал лютовать. Мороз змеёй заползал под одеяла, просачивался под кофты, щипал нос, щеки и руки. Спустя каких-то полчаса меня уже трясло крупной дрожью, а пальцы едва сгибались. Я пыталась сжаться в комок, куталась, растирала руки и нос, но ничего не помогало.

Ещё спустя полчаса я решительно откинула одеяла и выбралась наружу, в выхоложенный терем. Зиппо сонно шевельнулся на моей шее, словно живое украшение.

— Не бойся, дружок, я тебя одного в этой могиле не оставлю, — прошипела я. Казалось, голос тоже замерз. — Пойдём и устроим разнос одному бездушному истукану.

Где искать Кощея, я не знала, но ноги сами несли меня. Возвращаясь мыслями к той ночи, я полагаю, что всё было создано для того, чтобы я пришла в Кощееву комнату. Но бредя в ту ночь темными холодными коридорами, я не могла думать ни о чём, кроме своей злости. И, возможно, страшной мести.

Вход в покои бессмертного и ужасного преграждала высокая дверь из чёрного камня. На ней не было ни узоров, ни росписи, словно вся красота, что обитала в тереме, умирала на подходах к этому месту. Я долго стояла перед ней в нерешительности, борясь со смущением и гордыней, но холод не оставлял меня и здесь, поэтому я подняла руку и постучала.

Чёрный камень поглотил стук.

Но в следующую секунду внутри щёлкнул механизм, и дверь приоткрылась. Волна жара залила моё лицо, когда я непослушными пальцами ухватилась за край двери и потянула её в сторону, протискиваясь внутрь.

В комнате было тепло. Воздух пах деревом и огнём, он окутал меня, и закрыв глаза, я позволила себе на мгновение забыть о своей позорной капитуляции. Но тихий шорох переворачиваемой страницы заставил опомниться.

Кощей сидел в большом уютном кресле, закинув ногу на ногу, и читал какой-то китайский трактат. Справа в камине пылал огонь, и искры от него летели на металлический подстил. Больше в комнате ничего не было: ни мебели, ни украшений, ни даже захудалого ковра. Я переступила с ноги на ногу, поправила одеяло, которое сползло с плеча. Кощей даже не оторвал взгляда от чтива.

— Доволен? Ты добился своего, я здесь! — громко заявила я. Кощей выгнул бровь и перелистнул страницу, по-прежнему не поднимая взгляда. — Но если ты думаешь, что я буду умолять о тепле, ты ошибаешься! Я пришла заявить, что ты чудовище!

Кощей ответил мне с лёгкой усмешкой:

— Претензии принимаются в канцелярии с девяти до десяти, строго в письменном виде, менеджер. Устные жалобы только по предварительной записи.

Я закатила глаза.

— У тебя даже канцелярии нет! И секретаря.

— Похоже, жалобы твои останутся без рассмотрения. Экономия ресурсов, — он наконец поднял на меня глаза, только чтобы самодовольно улыбнуться. — Моего времени и твоего… красноречия.

— Ох, у меня красноречия для тебя с избытком, — я дернула плечом, снова поправила одеяло. В тёплой кощеевой комнате уже не было в нём необходимости, но я чувствовала себя в безопасности в его мягких объятиях.

— Красноречия — возможно, но не разума. Иначе бы ты догадалась, что в этой светлице только два места для тебя: там, за дверью, и здесь, — он постучал по подлокотнику.

Я сжала зубы, чтобы не зарычать на него, чувствуя, как отчаянно краснею. Я чувствовала себя девчонкой, хотя давно научилась общаться с мужчинами, а потому злилась ещё больше.

— Ну уж нет, со мной это не пройдёт. Я никогда не усядусь… в это кресло. Но и за дверь ты меня не выставишь! Потому что там холодно, а тут тепло. А еще потому, что я так решила!

Кощей пожал плечами, возвращаясь к чтению.

— Воля твоя.

Я осмотрелась еще раз, сама не зная, зачем. Второго кресла в комнате не появилось, и даже лавки захудалой у окна не стояло. Поэтому, не придумав ничего лучше, я уселась на пол у камина. Славное тепло коснулось ног и бёдер, взобралось по животу и свернулось на груди. Я глубоко вздохнула и даже стащила одеяло с плеч, уложив его вокруг подобно гнезду. Зиппо проснулся, скользнул по руке и направился прямиком в огонь.

— Зачем ты притащила змею сюда? — спросил Кощей.

— Не оставлять же её в холоде!

Он вскинул взгляд, убедился, что я не шучу.

— Это волшебное существо. Оно не боится холода.

— Ну и что! Ты тоже не боишься холода, однако вон какой костище развёл в камине.

— Я просто люблю треск поленьев. Но… туше.

И в комнату вернулось молчание, а вместе с ним дремота, которая тяжестью опустилась на веки. Время перевалило далеко за полночь, но точного времени я не знала, чувствовала только, что очень устала. Тепло и шелест страниц убаюкивали, голова стала тяжелой и, когда она упала на грудь, я поняла, что засыпаю.

— Убери книгу.

Кощей поднял взгляд. Я стояла над ним уже без одеяла, которое кучей осталось лежать у камина.

— Что? — он приподнял руки, и я скользнула к нему на колени. — Постой, я же не серьезно! Погоди, позволь я поднимусь…

— Нет уж, — проворчала я, устраиваясь поперек кресла. — Назвался груздем, так полезай уже.

Кощей зашевелился, и мне показалось, что он хочет встать, поэтому я уперлась рукой ему в грудь.

— Да не денусь никуда, — ответил он. — Подушку достану. Ну, лучше?

Кощей действительно подложил мне под спину подушку, восхитительно прохладную, словно никто живой на неё и не опирался. Подлокотник тут же перестал впиваться в позвоночник.

— Лучше, — ответила я. Пальцы сами нашли длинные белые локоны, прохладные и гладкие. — Баба Яга сказала, что волосы у тебя такие, потому что ты поседел в нави.

Кощею не понравилось упоминание Яги, но недовольство его было скорее сыновьим. Так парень стесняется, когда мать при знакомстве показывает его детские фотографии или бабушка с умилением перечисляет достоинства. То было недовольство мужчины, с которого сдирают броню.

— Следует укоротить ей язык.

— А Яга считает, что она для тебя вроде как то же самое, что ты — для мира. Необходимое зло, правильно?

— Старуха слишком много на себя берёт, — пробормотал Кощей.

Я помолчала, перебирая в пальцах прядь его волос, белых, как лунный свет.

— И всё же. Про волосы — это правда?

— Это не совсем седина, — голос Кощея, тихий и низкий, баюкал, и я слушала, прикрыв глаза. — Это больше. Словно навь высосала из меня жизнь.

— Как это случилось?

Если бы не было так темно и тепло, если бы за окном не стояла ночь, а я не была такой уставшей и разнеженной, я бы никогда не спросила. А он бы не ответил. Но была ночь, и мирное потрескивание огня, и та близость, которая возникает только во время ночных разговоров.

— Ему было шестнадцать. Тому, кем я когда-то был. В ту пору его князь воевал с братом, князем Златым, и дружина дядьки как раз собиралась на битву. Его взяли с собой, и он не мог сдержать нетерпения. Боевые подвиги, крещение огнём… Глупец, — Кощей выдохнул с раздражением. Я почувствовала, как он качает головой.

— Не будь к себе тому слишком строгим, — проговорила я.

— Он умер в первой же битве, — ответил он, не скрывая язвительности. — По справедливости, не выжил никто. В дружине был предатель, и почти всех перерезали во сне. А те, кто успел схватиться за меч, долго не продержались.

— Кощей… Это так ужасно, — выдохнула я, заглядывая ему в лицо. Трудно было представить, каково это — проснуться посреди ночи от того, что твои друзья умирают, от животного ужаса и потребности бежать. Лицо Кощея оставалось невозмутимым, но мне показалось, что в глубине глаз таится старая боль.

— Обычная история для тех времён. Тот мальчишка был погребён под телами товарищей, и когда навьи твари пришли за ними, они не стали разбираться, кто мёртв, а кто… не до конца.

— Разве так бывает?

— Побудь в шкуре тёмного царя, и ты увидишь, что навьи так же безответственны и ленивы, как и люди, — усмехнулся Кощей. — Навки хватали воинов и таскали за границу мира живых. Схватили его дядьку. Борода у него свисала и качала вперёд-назад, а из распоротого живота капала кровь. И юнца самого схватили. На нём остались шрамы от когтей воронов, в которых обратились навки. Притащили за границу и бросили там, на пепельном поле. Все отправились в своё посмертие, а этот глупец не захотел. Он решил бороться за жизнь.

Сон окончательно пропал, растворившись под натиском страшных картин, что рисовало воображение. Я представляла совсем юного Кощея, красивого, восхищенного воинами и грядущей славой, полного надежд и гордыни. И его же, смертельно раненого, оставленного в пепле нави. Представляла, как он поднимался, снова и снова падая на безжизненную землю, а потом упрямо брёл, зажимая раны рукой. Как над ним стояло безжизненное небо цвета старой стали, и его мёртвую безмятежность не нарушало ни дуновение ветра, ни росчерк крыла птицы. А может, то было не моё воображение, а истинные воспоминания, которыми Кощей поделился со мной — я не знала.

— Навь не лучшее место для прогулок. Она… безжизненная в самом полном, самом худшем смысле этого слова. Там нет места надежде, или радости, или дыханию. Разве что упрямству, а этого молодцу было не занимать. Упрямство помогло ему продержаться очень долго, но сердце всё равно не выдержало, — до этого Кощей старался не касаться меня руками, будто я была чужой или нечистой, но в этот момент он безотчетно сжал мою талию, привлёк ближе. — Он видел то, что ни один человек не должен видеть. Как страдают души. Как познают бесконечное одиночество. Как невиданные твари терзают их. Он брёл по пепельному морю мимо крестов матч, и над его головой вставало чёрное солнце и плакало кровавыми слезами. И многое, многое другое, о чём я никогда не расскажу.

— Но ты можешь…

Я хотела сказать, что он может рассказать всё мне, разделить свою боль и свой ужас, и ночь сохранит его тайны. Но они были слишком мрачными, слишком тяжкими, и я не могла представить, о чём прошу. Кощей качнул головой, и я разом умолкла.

— Всему своё место. Навьим ужасам место в нави, и нечего их кликать. Просто однажды тот молодец не выдержал. Он упал, и чёрный змеи уже устремились к нему, чтобы разорвать и поглотить его упрямую душу. И тогда появился я. Наверное, тот, кем я был раньше, всё-таки умер, а я его посмертие, но я не уверен в этом. Боюсь, я не готов пока к ответам. Мне хватило сил выкопать из пепла меч и достать его из земли, но яд её навсегда сжёг мои пальцы.

Ледяные мурашки скользнули по позвоночнику. Я взяла свободную руку Кощея в свою и впервые позволила себе рассмотреть её. Бледная кожа постепенно темнела к концам, становясь угольно-черной, а ногти заменяли загнутые когти, и они тоже были наследием нави. Я нежно касалась его шрамов подушечками пальцев, борясь с желанием поднести руку к губам, запоздало утешить, унять боль.

— Эй, всё в порядке, — сказал Кощей мягко. — Я смог отбиться от тех змеев, и это того стоило. С того момента я прекратил падение и начал своё восхождение. Я убивал тварей, чтобы питаться, и их яд травил моё тело, но больше не убивал. Я научился жить под чёрным солнцем, и кожа моя стала белой.

Белой, как фарфор китайской куклы, и сквозь неё просвечивали голубые вены. Это было невыносимо красиво, и можно было бы любоваться этим фарфором вечно, если не задумываться о том, историю о какой боли он рассказывал.

Кощей легко тронул мой подбородок, заставляя посмотреть на него. В шаге от нас клубилась полутьма, полная старых воспоминаний, а моё молодое горячее тело предательски откликнулось жаром на этот лёгкий жест. Жизнь была сильнее.

— Я вижу в твоих глазах жалость, — Кощей покачал головой. — Я казнил за меньшее унижение.

— Это сочувствие. Люди умеют сочувствовать, помнишь? — я коснулась его щеки. Она была гладкой и неожиданно мягкой. — Твоя кожа… тёплая?

Кощей замер, и на секунду в комнате слышался только треск поленьев в камине да ворчание огнезмейки, а затем он скользнул когтями по моему запястью, заставляя убрать руку.

— Это от камина.

Я послушалась, вновь принимая правила игры.

— А глаза?

— Это случилось незадолго до того, как я встретил старуху, — продолжил Кощей. — Если понятия «долго» или «коротко» вообще можно применить к нави. Я видел, как прибывает слишком много душ то ли с побоища, то ли из-за иной трагедии. Наблюдал из-за дюны, как они разбредаются по пепельному морю. И тогда она меня увидела.

— Кто? — выдохнула я.

— Смерть.

Как просто. И в то же время невыносимо больно.

— И… какая она?

Моя смерть выглядела как раздражающе позитивная девчонка с веснушками. А какая твоя смерть, Кощей?

— То не был царь подземного мира, не была она ни Танатосом, ни Осирисом, ни Эрешкигалью. Передо мной предстала смерть в истинном своём обличье.

Предвидя ужас, я подтянула ноги, сама вся сжалась. Пальцы сжали отворот домашнего платья Кощея, я подтянулась ему навстречу.

— Какая она? — прошептала я.

Кощей посмотрел на меня с жалостью.

— Зачем тебе это? Перед тобой долгая жизнь, и ты всё узнаешь в своё время.

— Пожалуйста, — почти простонала я.

Он стал серьезен. Убедился ещё раз, что моё желание не просто каприз, вздохнул.

— Это ничто. Истинное, бесконечное ничто. Такое, что и слов не придумали, чтобы его описать. Одновременно тяжелая и темная, но в то же время столь яркая, что…

— Что она выжгла тебе глаза, — непослушным языком закончила я.

Кощей улыбнулся.

— Что это, неужели тебе опять меня жаль? Брось. Смерть причинила невыразимую боль, зато подарила возможность видеть всех навьих тварей и управлять ими. Я думаю даже, что она меня выбрала. И одно-единственное бесконечное мучение — не такая уж большая цена за честь быть избранником Смерти.

Я выдохнула, откинулась на подлокотник, пытаясь осознать услышанное. Пальцы Кощея снова сжались на моей талии, но я не могла ответить на его жест.

— Получается, ты испытал мучение и теперь мучаешь других?

— Нет, — он вздохнул, устало потёр глаза. — Разве я похож на того, кто отрывает мухам крылья ради смеха? Навь выжгла во мне чувства. Я не могу любить, но и от чужой боли я не испытываю никакой радости. Я вообще не испытываю радости. Всё, что я делаю, — следую правилам.

— То есть тебе вовсе не нравится меня морозить.

— О боги, нет! За кого ты меня принимаешь?

— За ужасного и безжалостного Кощея, — я нервно хихикнула. — Но когда ты делаешь такое удивленное лицо, ты больше похож на левретку.

— Я не знаю, что это, но полагаю, что мне следует разозлиться.

— Нет, просто… Я пытаюсь примирить у себя в голове великого ледяного мага и усталого мужчину, которого вижу перед собой. Получается плохо, и поэтому я говорю глупости.

— Позволь тебе помочь. Перед тобой Кощей Бессмертный, — он наклонился ниже, почти коснулся лбом моих волос, — хранитель нави и самый опасный злодей из всех. Который морозит царевен на завтрак, обед и полдник.

Я представила, как обвиваю руками его шею, почти почувствовала под пальцами прохладу его кожи. Я бы сказала какую нибудь милую глупость и склонила голову на бок, подставляя обнажённую шею его хищному взгляду. И тут же одёрнула себя: «Василиса, что за вздор! Ещё час назад ты спасалась от его холода, рискуя погибнуть от переохлаждения, а теперь мечтаешь плавиться в его руках?»

— Ну да, а ещё зажимает их по углам.

— Прости, что?

Я прикусила язык. Опять обронила, не подумав, а Кощей уже смотрит строго и с подозрением. Но уж лучше так, чем когда его губы почти касаются моей кожи.

— Я говорила, что буду звонить тебе по «Эх, Яблочку» от Горыныча. Ты яблоко на тарелочку бросил и забыл про него. Нет, я понимаю, ты был очень занят.

— И чем же?

— Златославой.

Кощей выдохнул с облегчением.

— Вот ты о чём. Девица возомнила о себе невесть что, и мне пришлось преподать ей урок. Хотя то, что ты смогла подсматривать за мной, беспокоит. Ты часто так делаешь?

Я задохнулась от возмущения.

— Кто? Я? Нет! И как тебе вообще удается перевернуть всё так, что виноватой остаюсь я?

— А ты считаешь, что виновен я? — уточнил Кощей.

— Не то, чтобы виновен. Но в общем, да.

— И в чём же, позволь уточнить?

— Да в том, что целовал её! — воскликнула я. — Ох, перестань строить из себя дурака.

Я попыталась встать, но Кощей не позволил: одна рука так и лежала на талии, другая подхватила меня под колени.

— Но какова моя вина? — повторил он мягче.

— Ты нарушил свои правила! — выдохнула я. — Всегда твердишь, что хранишь царевен для их царевичей, а сам…

— А сам что, Василиса? — его голос прозвучал устало, почти обречённо. — Сам убедился в том, что и так знал тысячу лет? Я не собирался красть её невинность. Это была отчаянная попытка. Последняя в долгой череде.

— Попытка? — прошептала я, и сердце замерло.

— Да. Поиск того, кто может быть мне близок. Я искал его среди девиц, друзей, героев, злодеев… Результат всегда один. Я — конец. Лед, который не оставляет после себя жизни. А та царевна… — он отвернулся, глядя в огонь. — В ней был такой яркий, глупый, живой свет. И мне на мгновение захотелось… проверить, не обманываюсь ли я сам. Не ошибся ли в главном постулате своего бытия.

— И? — голос сорвался.

— Не ошибся, — он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Лишь безнадежность подтверждённой истины. — Свет погас. Как и должно было случиться.

Горький смешок вырвался из груди.

— Решил проверить — с ней?

— Её мне не жаль. А вот потерять менеджера, который разворошил всё моё царство и не привёл его в порядок, — его тронула лёгкая улыбка, — было бы расточительно.

— Эй, я не напрашиваюсь на поцелуй! — возмутилась я, стукнув его по груди. — Мне твои эксперименты вообще не интересны. Вот ещё, — и отвернулась, сложив руки на груди, что выглядело смешно, потому что я продолжала лежать в его руках.

Его улыбка стала только шире, но в глазах появился опасный блеск.

— А выглядит всё именно так.

Я посмотрела на него, чувствуя, как немеет затылок от волнительного предвкушения. Если бы я стояла, земля бы наверняка предательски покачнулась, но я была спасена от такого недоразумения.

— А всё-таки… — голос сорвался на шёпот. — Если бы я попробовала? Только как вызов! — тут же выпалила я, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Ненавижу, когда мне заявляют, что у меня что-то не получится.

Кощей поймал мою руку и несколько секунд рассматривал ладонь, поглаживая когтем запястье.

— Я бы отказался, — сказал он наконец. — Не хотел бы ставить твою ледяную статую внизу.

— Ха, кажется, ты опять меня недооцениваешь, — заявила я, устраиваясь удобнее, повернувшись к нему лицом.

— Я слишком хорошо изучил людей, чтобы быть уверенным. Никто не выдержит смертельный холод.

Мои пальцы скользнули по отвороту его камзола.

— А ещё никто не способен перекрасивать устои твоего царства, — проговорила я не своим, низким от волнения голосом. — И вот я здесь.

Василиса, что ты делаешь⁈

Прижалась к его животу и смотрела снизу вверх, пытаясь и боясь отыскать в его глазах ответ. А они потемнели, как небо перед штормом, и белые брови сошлись у переносицы — не строго, сосредоточенно.

— С моим появлением многое поменялось, верно? — выдохнула я,

— Мороки тебя побери, да, — ответил Кощей, и это вовсе не было комплиментом. Руки его дрогнули, сжались на моей талии и бедре. — Ты рушишь всё вокруг меня.

— Как насчёт твоего льда? — голова кружилась, и губы онемели, и я едва ли понимала, что говорю.

— Его ничто не может разрушить, — его голос был едва слышен, будто он пытался убедить самого себя.

Ещё ближе. Холод его дыхания на моём лице, запах мороза и старого пергамента, и чего-то ещё, волнующего, запретного.

— Тогда ты остановишься, верно?

— Я не знаю…

А потом всё рухнуло. Я подалась навстречу, преодолевая последние миллиметры между нами, и он тут же притянул меня к себе, быстро и крепко. Я запустила пальцы в белые волосы и поцеловала Кощея Бессмертного, и видела Мокошь, я хотела этого больше всего на свете. Мои губы обжёг лёд, на мгновение стало почти больно, а потом боль растворилась в плавящем удовольствии. Было в его поцелуе что-то жадное, отчаянное, и я подалась вперёд сильнее, вжимая его в кресло, теряя границы.

В шею проник холод, проникал глубже, сковав ледяными тисками грудь. Меня пробил озноб, тело содрогнулось от крупной дрожи. Я почувствовала, как Кощей вцепился в меня, как будто хотел отдалиться и не мог. А в следующее мгновение холод внутри меня сменился щекочущим теплом. Я приоткрыла рот, вбирая в себя воздух и его дыхание. Жар рождался в животе и волнами растекался по телу, и щёки вспыхнули от смущения и удовольствия, а губы жгло почти невыносимо. Я не превращалась в лёд, о нет. Я горела.

— Хватит… — его голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. Кощей оторвался от меня, отшатнулся, выставив ладонь, будто отстраняя невидимую угрозу. В его глазах, таких близких, читался не гнев, а чистейший, животный ужас. — Прекрати. Сейчас же.

Его окрик ударил, как пощечина. Я отпрянула, не скрывая обиды. Моё тело ещё дрожало от его прикосновений, и я знала, что он чувствовал то же самое. Так в чём же дело?

Кощей поднялся с кресла и аккуратно усадил меня обратно. А потом отшатнулся к камину, повернулся ко мне спиной. Его плечи напряглись под тканью камзола. Он упёрся руками о каменную полку камина, склонив голову. Казалось, он перестал дышать.

Я сидела, потерянная и униженная, подобрав под себя ноги и чувствуя, как по щекам ползут предательские слёзы. Я ждала гнева, насмешки, ледяной тирады. Но не этого молчаливого отчаяния. Как было понять, что я сделала не так? Неужели я настолько… отвратительна?

Кощей простоял так, возможно, минуту. Его пальцы сжимали край полки так, что костяшки побелели. Он сделал резкий, короткий выдох — словно вспомнил, как дышать, а потом, повернув только голову, сказал:

— Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть.

Отблески огня красными штрихами выделили его хищный профиль, зажгли огоньки в белых глазах.

— Ты… ненавидишь меня? — тихо спросила я, чтобы он не заметил моего ужаса.

Кощей обернулся, посмотрел на меня странно, как будто удивлённо.

— Ненависть? — его голос был тихим, слова падали медленно, словно он каждое взвешивал на невидимых весах. — Она требует слишком много чувств, а у Кощея Бессмертного их нет.

Я слушала его и не понимала. Наверное, выглядела донельзя глупо с раскрасневшимися губами и следами от слёз на щеках.

— Это было ошибкой. Моей ошибкой, — он помолчал. — Я поддался слабости.

— Ох, здорово, — со злостью отозвалась я, вытирая щеки запястьем. — А я как себя должна чувствовать?

Кощей оттолкнулся от камина, присел на корточки перед креслом. Обычно идеальные волосы взлохмачены, на белых щеках болезненный румянец — я никогда таким его не видела. Он выглядел… виноватым? Хотелось то ли обнять его, то ли стукнуть как следует.

— Нужно просто отдохнуть. Утро вечера мудренее, — он как будто уговаривал ребенка не плакать из-за конфеты. — А завтра будет всё как прежде.

Да уж, Кощей был бессовестным лжецом.

— Можно я посижу тут ещё? — я шмыгнула носом. — Там наверняка ещё дикий холод.

А еще там нет его.

— Вся комната в твоём распоряжении, — ответил Кощей, поднимаясь. — Оставайся, сколько пожелаешь.

И направился к выходу.

— И всё? — вопрос получился слишком резким, нервным. — Просто уйдёшь и оставишь меня одну в этом склепе?

Кощей вздохнул, поворачиваясь.

— Это вообще-то моя комната.

— Которая напоминает склеп. Слушай, я могу подвинуться и…

— Нет, — Кощей ответил слишком быстро и выбросил руку вперёд, как будто хотел остановить меня. — Сиди, где сидишь. Я побуду где-нибудь здесь.

Он вернулся к креслу, в котором я пыталась сжаться так, чтобы занимать как можно меньше места, и вдруг опустился на пол. Уселся спиной ко мне, вытянув ноги, как будто и не был ужасным охранителем нави. Спустя несколько секунд и я расслабилась, положила голову на подушку. В камине огонь хрустел поленьями, моя огнейзмейка успокоилась и свернулась среди них клубком. За дверью стонал, дышал терем, отогреваясь после гнева своего хозяина. Я хотела что-нибудь сказать, что любые слова казались нелепыми, поэтому я молчала, и Кощей вместе со мной. Незаметно вернулась дрёма, и на этот раз сопротивляться ей не было сил.

Я уснула и не заметила, когда Кощей оставил меня.