Глава 4 · Шах и мат

Тёплая тяжесть одеяла придавливала сверху, а носа касался сладкий запах горячей каши, которую уже приготовил для меня невидимый слуга. Я сладко потянулась и, заложив руку под подушку, повернулась на бок. Моё блаженство продлилось еще несколько секунд, прежде чем его смела острая тревога.

Я резко села на кровати, прижав руку к губам. За окнами начинался промозглый октябрьский день. На сундуке покоились высокой стопкой одеяла, что я собирала для защиты от смертельного холода. В камине чем-то хрустел Зиппо. А я сидела в своей кровати, в собственной спальне, гадая, как здесь оказалась.

Спускалась ли я в комнату Кощея на самом деле? Рассказывал ли он мне свою жуткую историю? И — о боже! — целовала ли я Кощея Бессмертного?

Хоть бы это был сон. Желание это было таким ярким, таким полным, что на несколько мгновений захватило всё моё существо. Будь мои воспоминания странным сном, это избавило бы нас с Кощеем от массы проблем, главная из которых — мои ожидания. Теперь я ждала, что всё изменится, но как, в каком виде, не представляла, оставляя эту задачу Кощею. Всё усложняла моя скорая смерть, она же делала чувства яркими, почти болезненными, а мысли — путанными.

«Так. Нужно просто всё систематизировать», — я схватила сарафан и принялась быстро одеваться. Единственное, что приходило в голову, — это чёткая, почти физическая память о том, как белые волосы скользят между пальцев. И как чужое дыхание смешалось с моим.

«Да не было ничего. Привиделось, — убеждала я себя, туго заплетая косу. — Замерзла, как собака, вот и снилось всякое».

И тут взгляд упал на стул. На его спинке, где обычно висел мой скромный кафтан, лежал чужой плащ. Длинный, тёмный, с подбитым мехом воротником. Тот самый, что пахнет морозом и древним пергаментом. Я уронила руки, тихо застонала. Значит, не приснилось. Значит, я и впрямь спустилась в логово Кощея, и он рассказал мне, как умер. И его когти оставили на моём запястье тонкие красные полоски. И…

«О, боги. Я и впрямь поцеловала Кощея Бессмертного».

Поцеловала — это мягко сказано. Я это сделала с таким исступлением, будто пыталась отыскать на его ледяных губах ответ на все вопросы мироздания.

Я схватила плащ. Ткань была тяжёлой, холодной, без единой складки, будто её только что погладили. Что мне теперь с ним делать? Я нервно оглядела комнату. Отнести? Выбросить в окно? Спрятать под подушку и сделать вид, что ничего не было?

Вместо этого я просто прижала его к лицу, снова вдыхая тот самый запах. И тихо, на выдохе, выругалась. Вот черт. Значит, это не сон. И утро действительно наступило, а значит, мне придётся смотреть Кощею в глаза.

Каша в горло не лезла, и промаявшись некоторое время, я решила вернуться к работе. Одной рукой сунула ложку каши в рот, другой достала золотую тарелочку и запустила по ней «Эх, Яблочко».

— Доброе утро, Василиса Петровна, — в центре проступило лохматое лицо Байта.

— Не выспался, коллега? — спросила я.

— Да шеф опять лютовал, — пожаловался морок, демонстрируя большую дымящуюся кружку, в которой наверняка был крепкий Иван-чай да с настоечкой. — Едва ли не до самой зари мороз трескучий по терему ходил.

Рука с ложкой замерла, не дойдя до рта.

— Ох, Байт. Это моя вина.

— Да нет, Василиса Петровна, — отмахнулся морок. — Чай нам не впервой. Хоть по терему с мечом не бегает, и то благо. А то бывали дни…

— Байт, — строго перебила его я. — Субординация!

Морок в тарелочке застыл испуганно, даже кружку отставил. Среди моих мороком существовало важное правило: Кощей — наш шеф, и авторитет его непререкаем. В кладовых и тёмных комнатах говорилось всякое, имя Бессмертного упоминалось всуе и определения ему придумывали самые похабные, и я это знала, но ни одно дурное слово нельзя было произносить громко. За такое я нещадно штрафовала, отбирая мёд и грибы, оставляя мороков на диете без вкусного.

— Нижайше п-простите, Вас-Петровна!

— Ладно, что у нас про проекту? — спросила я, отправляя в рот очередную ложку остывшей каши. — Испытания «Эх, Яблочка» прошли успешно?

На той стороне что-то застучало, зашуршало, и Байт извлек стопку бересты.

— Да, тут отчёты имеют по сообщению со Змием Горынычем, с Бабой Ягой и Иваном Царевичем, — сказал он. — Кикиморы на звонки не отвечали, судачат, к ним молодой Леший захаживал.

— Ладно, они нам не подотчетные, пусть перед Кощеем за внеплановые корпоративы оправдываются, — я поставила отметку в своих бумагах. — Тогда переходим к следующему пункту: внедрение за пределы Тёмного леса.

— Василиса Петровна, я не готов выпускать артефакт людям. Картинка на тарелочке мутная бывает, яблочко отваливается, а иногда показывает не нужную тарелочку, а соседнюю.

— Знаю, Байт. Но у меня очень мало времени. Посмотрим, соберём отзывы. А потом выпустишь обновление или новую версию, с золотой тарелочкой. С руками оторвут, поверь мне.

— Что-то сомнения я имею, Василиса Петровна…

— Извини, но на сомнения у нас тоже нет времени, — я взяла следующий лист. — Дистрибуцию беру на себя, а ты приступай к «Тёмным услугам». Есть подвижки в этом плане?

— Да. Позвольте, сейчас найду, — Байт порылся в своих берестяных заметках. Пока он искал, я закончила завтракать, выпила залпом молоко и потянулась за угольным карандашом, чтобы набросать легкий макияж. — Подача заявлений тёмным силам и лично Кощею Бессмертному — почти готово. Прикрутил сертификацию ведунов трёх ступеней, для остальных нужно божественное благословение, тут пока сложности. Готова налоговая декларация для героев, нашедших клады. И… миграционные услуги для иноземных принцев. Очередь на омоложение у живой воды пока в разработке, алгоритм сложный, не хотим сбоев.

— Что с регистрацией транспортных средств? — спросила я несколько рассеянно, сосредоточившись на раскрашивании брови.

— Тоже в разработке. Готова для лошадей, мётел и серых волков. На очереди ковры-самолёты. Ступа в царстве пока одна, оставил её на потом.

Я в последний раз осмотрела себя в зеркало и не сдержалась, вздохнула нервно, рвано. Предстояло идти к Кощею, а я совсем не была готова.

— Хорошо, Байт, одобряю. Я сейчас к Бессмертному, попробую тебе премию выбить. Чего хочешь? Серебра?

— Нет. Мне бы, — Байт замялся, спрятал руки в рукава своего огромного свитера, а потом посмотрел на меня почти умоляюще. — Поганок. Вяленых… Таких, какие кикимора Ромашка делает. Стоят они, как целый конь, да ещё не всем продаёт.

Я рассмеялась.

— Договорились. Будут тебе поганки. Отчёты отправь мне, пожалуйста, посмотрю ещё раз, и завтра жду тебя с «Эх, Яблочком» на совещание. Да! И последняя просьба, Байт. Прикрути какое-нибудь оповещение о звонках. Колокольчик привяжи что ли… А то у нас неприятные инциденты с тихими звонками случаются.

— Сделаю, Василиса Петровна, — сказал Байт и отключился.

Яблочко замедлилось, а потом и вовсе замерло на краю тарелки. Я подняла его, подбросила пару раз в воздух, наблюдая, как оно поднимается, крутясь, и падает мне в ладонь.

«Вот так всегда. Если взлетаешь, будь готова падать».

Раскрыла ладонь, и яблочко скатилось обратно в тарелку, а я поднялась, сердито оправляя юбки. Всё, время жалости к себе окончено! Время для работы.

* * *

Никогда прежде я не была в тронном зале Кощея. Большие двустворчатые двери охраняли жуткие стражи, высокие, тонкие, в чёрных доспехах, а из-за дверей доносились отзвуки спора.

— Доброе утро, мальчики, — поздоровалась я, когда «мальчики» обратили ко мне свои пустые шлемы. Внутри клубилась лишь тьма. — Босс у себя? Примет меня?

Стражи снова устремили шлемы вперёд, а двери медленно открылись ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться внутрь. Сердце снова сжала тревога, но я отбросила её, повторив: «У меня нет на это времени».

— Доброе утро, Кощей! — поздоровалась я громко и нарочито весело. — Не отвлекаю?

Тронный зал был длинным, как самый скучный некролог, и таким же мрачным. Застоявшийся воздух пах нафталином веков с лёгкими нотами тления. Свет сюда почти не проникал — его заменяли чадящие факелы в железных раструбах на стенах да десятки восковых свечей, которые оплывали причудливыми сталактитами прямо на пол.

Я прошла мимо штандартов с выцветшей геральдикой, которую не мог разобрать уже никто, и мрачных портреты — все в одинаковых чёрных рамах и с одинаково тёмными лицами. На полу, в нишах, на редких сиденьях лежали черепа, потемневшие от времени. Некоторые из них хранили ритуальные отметины. Пол занесли пожухлые листья. Со стен и колонн свисали цепи, длинные, покрытые инеем. Иногда они шевелились и позванивали без видимой причины, наводя на мысли о невидимых пленниках.

Я заметила по углам паутину. Тонкие серебристые нити пролегали между колоннами, мерцали в отсветах огня. По колонне деловито карабкался паук размером с грецкий орех, и чёрно-серая спинка его навевала мысли о том, что ему давно пора на пенсию, но паук не потерял ни хватки, ни достоинства.

В глубине зала возвышался трон. Высеченный из цельного куска чёрного базальта, он был высок, неуютен и украшен резными изображениями всяких тварей, чьи рога, клыки и когти подобно иглам выступали из спинки. Сидеть на нём можно было только с идеально прямой спиной, что, видимо, и входило в замысел — правитель не должен расслабляться.

Но не трон поразил меня, а витраж, который поднимался к высокому потолку. Он был поистине огромным, многоцветным, и был бы единственным источником естественного света в зале, если бы не вековая пыль и копоть. Центральной фигурой был, конечно, сам Кощей. Не как скелет, а в своей нынешней, бессмертной ипостаси — высокий, прекрасный и безжалостный. Его лицо бесстрастно, черты хоть и не детальны, но холодны, как у античной статуи. Белые волосы ниспадали длинными стеклянными кусочками, сливаясь с призрачным сиянием, которое исходит от него самого. В одной руке он сжимал свиток, а другой — сердце мира, из которого сочились чёрные капли. И это не было метафорой — на витраже так и было изображено.

Ниже, у его ног, расположились поверженные герои. Они не убиты, а скованы ледяными цепями. Их мечи сломаны, а щиты покрыты инеем. По правую руку возвышались легионы нави — призраки, тени, мороки. Они не атаковали, а замерли в почтительном поклоне, принимая магические свитки.

— Охо-хо, это ж Василиса! — громом раздался знакомый голос.

В центре зала, за маленьким шахматным столом сидел Змей Горыныч собственной персоной. Массивный красный зад его занимал почти весь проход. Крылья вытянулись почти до самого трона, а три шеи вопросительными знаками склонялись над Кощеем. Горыныч медленно посрёб когтистой лапой бледный круглый живот. Напротив, на стуле с резной спинкой, восседал Кощей, как всегда, прямой и отстранённый, с печатью задумчивости на лице. Между ними помещался столик, казавшийся игрушечным по сравнению со сказочным ящером. Кощей подцепил когтями пешку и перенёс её вперёд.

— Ну да, старый добрый d4, — проворчала средняя голова. — По классике начали.

Я остановилась на границе света и темноты, прижимая к груди исписанные листы. Можно было бы ворваться к ним, занять пространство собой, своим голосом и присутствием, но мне в то утро важно было проявить уважение. Всё вокруг казалось слишком хрупким.

— Доброе утро, Василиса, — Кощей повернулся ко мне. — Если ты не против, подожди, пока мы закончим партию. У меня к тебе есть дело.

Кощей говорил буднично, почти лениво, а я чувствовала, как вернулась утренняя тревога. Дело. Под этим словом можно было бы понимать все, что угодно от закупок репы до предложения руки и сердца.

— Садись там за стол, — предложил Горыныч, выдвигая чёрного коня. — Бери, что осталось. Не откажи в удовольствии.

У одной из стен был накрыт богатый стол. На тарелках горами высилось самое разнообразное мясо, и почти все тушки, блестевшие коричневой глазурью, были понадкусаны. По столу растеклась липкая красная лужица. Запах горячей кожи и пригоревшего мёда смешивался с копотью факелов и выдавал присутствие Змея не меньше, чем все три его головы.

— Конь на f3, — проговорил Кощей. — Горыныч, не отвлекайся.

Партия только началась, и противники пока вывели по две пешки и одному коню. Деревянная доска сочетала в себе два дерева — светлое и тёмное, название которых я не знала, и на клетках выстроили в два ряда грубо выполненные фигуры. Археологи моего времени за такие почку бы отдали, сердце и пару рук. Я осторожно приблизилась к столу, будто могла помешать противникам, будто не имела права здесь находиться. Перевела взгляд с Кощей на Горыныча. Ледяной царь и старый огненный змей — оба отнеслись к моему присутствию как к чему-то само собой разумеющемуся.

— Василиса, да ты не смущайся, — радушно оскалилась правая голова, пока две остальные смотрели на доску. — Садись ближе. Смотри, как зазнайку этого обыграем. Кощей поставил на кон наш отпуск, — доверительно сообщила она, косясь на меня страшным жёлтым глазом.

— Не дели шкуру неубитого медведя, Горыныч, — посоветовал Кощей. Он брал фигуры аккуратно, чуть задерживал руку в воздухе и с тихим стуком ставил ей на место. Горыныч же просто пытался не сломать всё вокруг. — Конь на с3.

— О, да это мы уже видели! Я партии с тобой, костлявый, с глазами завязанными играть могу, — пробасил Змей, ставя слона перед королём.

— Удивлять тебя всё сложнее, твоя правда, — проговорил Кощей.

Я почувствовала странную симпатию к правой голове. Она оставалась частью Горыныча, но в то же время вместе со мной наблюдала за всем со стороны, обсуждая всё подряд. Нам не хватало по бокалу вина, и мы бы в точности походили на двух легкомысленных приятелей, которые болтают о своём, пока остальные заняты скучными делами.

— А куда вы в отпуск собрались? — спросила я. Обращаться к Змею на «ты» не получалось, всё-таки у него было три разные головы. Тем временем Кощей выдвинул своего слона, а Горыныч — второго коня.

— Так на Огненную Землю, — ответил Правый. — Погрею пузо на вулканах, отмокну в гейзерах…

— Ты мне ещё в лесу нужен, — усмехнулся Кощей, и его пешка на b6 поравнялась с черными пешками.

— Вот и первый разменчик, — оскалился Средний, забирая пешку. В пасти его полыхнуло пламя. Полыхнуло и погасло. — Начинаешь нервничать?

Кощей только улыбнулся и сделал ракировку с ладьёй, укрыв короля за стеной пешек.

— Расскажи Василисе, чего тебя всё на восток тянет? — предложил Кощей, как будто не замечая, что Горыныч забрал у него ещё одну пешку. Ответным ходом он вывел коня на а4.

— Да чего рассказывать? Родственники у меня там, — отвечал Правый, пока Средний думал над следующим ходом. Левый достал очки и водрузил их на нос. Я не могла решить, смотрится ли огромная голова в них строго или умильно, и отметила про себя, что надо узнать, где все берут такие замечательные очки, когда за стенами бушует десятый век. — В Туманных горах.

— Это в Богдойском царстве, — пояснил Кощей.

— Ну да, — согласился Правый. — Они ребята, конечно, на нас не похожие. Простоты в них русской нет, понимания. Но я тоже иногда устаю от этих людишек. Бегают всё, суетятся, копьями своими в бока тычут — скука смертная. Хочется иногда поговорить о важных вещах со знающими драконами.

— А про Сюелянь расскажешь? — спросил Кощей с хитрой усмешкой, с какой втыкают шпильку в бок противника.

Левый бросил на него полный презрения взгляд. Средний поскрёб лапой подбородок, глядя на фигуры: он не отвлекался на пустые разговоры. Мелькнула мысль: было что-то нечестное в игре против трёх голов.

— Подловить меня хочешь, как юнца румяного? — недобро оскалился Правый. — Ты ещё по нави бродил, а меня уже было ничем не смутить. Костлявый наш хочет намекнуть, — он доверительно подался ко мне, — что обитает в Туманных горах драконица. Чешуя её отливает перламутром, а в лазурных глазах застыла мудрость веков. Усы её подобны шёлковым нитям, вытканым из рассветных облаков, а тело гибкое, как…

Кощей фыркнул, прикрыв рот когтистой рукой. Глаза его смеялись, когда я удивлённо на него посмотрела. Он веселился, и если бы не фарфорова бледность кожи, мог бы показаться на мгновение нормальным человеком.

— Тело гибкое, как стан юной красавицы, — Правый упрямо закончил мысль, выразительно повысив голос. — Сюелянь — мудрейшая из драконов, чтобы вы знали.

— Во имя нави, просто перестань нас позорить, — попросила Левая голова.

— Нет никакого срама в близости двух бессмертных душ, — пафосно парировал Правый. — И я без смущения скажу, что жду наших бесед. Поэтому вы давай, играйте лучше, чтобы этот костлявый узурпатор отпустил нас на отдых.

Увлекшись разговором, я потеряла нить игры, а когда снова обратила внимание на доску, Горыныч уже уводил своего ферзя с половины противника. Фигуры Кощея глубоко проникли в оборону Змея, и белый конь съел черного. Пока мы с Правым обсуждали гибких дракониц, Кощей умудрялся и подначивать старого друга, и внимательно следить за ходом партии. Он выглядел ленивым, почти сонным, как змей, который позволяет подкрасться поближе, чтобы наверняка отравить ядовитым укусом. Не долго думая, Горыныч слоном забрал коня.

— Симметрия, — усмехнулся Кощей, подпирая подбородок кулаком. — Знаешь же, как я её ненавижу. Это всегда скучно.

— Ты выиграй сначала, а потом перья распускай, — прорычал Средний, и тут же Змей разменял пешку на второго белого коня.

— Не мешайте же, я рассказываю! — возмутился Правый. — Так вот, у нас на Руси с драконами же туговато, зато в Туманных горах их ещё много живёт. Они летают в облаках, наблюдают за жизнью, рассказывают старые истории, седые, как этот мир. Иногда в горы поднимаются люди. Одни спрашивают совета, другие пытаются совершить подвиг, убив дракона. Правда, какой в том подвиг, я так и не могу уразуметь.

— А как же убить древнее чудище и принести его голову прекрасной даме? — предположила я. — Разве это не подвиг?

— Драконы не чудища. Мы хранители знаний, заклинатели облаков. Я иногда думаю, что вы, человеки, не можете терпеть тех, кто сильнее вас…

— А вы, Горыныч? Вы тоже заклинатели облаков?

Левая голова отвлеклась от созерцания доски и повернулась ко мне. Я почувствовала себя неуютно под её снисходительным взглядом.

— Мы что, похожи на Сюелянь?

— Горыныч — оживший дух огня, — пояснил Кощей как бы между прочим, не отводя взгляда от фигур.

— То правда, — с гордостью подтвердила Правая голова. — Кострища да пожары — вот наша родина, наша суть. Мы родились из силы огня и из страха перед ним.

— Получается, тебя невольно создали люди?

Вопрос слетел с моих губ прежде, чем я его хорошенько обдумала. Левый резко повернулся ко мне, из ноздрей вырвался дым, и я отшатнулась, опасаясь, что он меня спалит. Правый выглядел расстроенно. Он открыл было рот, чтобы ответить, но внезапно средняя голова зарычала, и мы с Правым обернулись к доске. Там Кощей потерял слона и угрожал чёрному королю ферзём, и Горыныч уже видел то, чего мой профанский взгляд не мог заметить: конец партии близок, оттого он так и гневался. Горыныч поурчал недовольно и увёл своего короля за пешку. Несколько ходов они передвигали эти фигуры туда-сюда, пытаясь подловить друг друга, пока Горыныч не выдержал:

— Ходи по-другому! — зарычал он, стукнув лапой по полу. Фигуры подпрыгнули на доске, ферзь упал и покатился, но Кощей подцепил его и аккуратно поставил на место. — Сколько можно одним приёмом пользоваться?

Момент был упущен, и я не получила ни ответа, ни отпор за свою неслыханную дерзость. Я посмотрела на Кощея, и вдруг он подмигнул мне, превращая нас в союзников, почти заговорщиков. Разом перехватило дыхание, но прерывистый вздох — всё, что я смогла себе позволить. Кощей двинул пешку с d4 на с5, забирая слона.

— Как желаешь, друг мой.

— Василиса, кажется, наш отпуск под угрозой, — доверительно сообщил мне Правый, когда управление перехватил Левый. Среднему оставалось только скрипеть зубами.

— А что происходит? — шепнула я куда-то в чешую, где должно быть ухо. Кажется, Горыныч забыл о моей наглости или великодушно простил мне её, и я вздохнула с облегчением. Меньше всего мне хотелось ссор с драконом-пенсионером, когда внутри и так всё обмирало от мысли о предстоящем разговоре с Кощеем.

— Смотри, Кощей снова угрожает нашему королю ферзём. Сейчас он выводит ладью, и мы хотим ему помешать. Но… Смотри-смотри, ладья идёт на g4, прямо под пешку. Он что не видит?

— Видит, — вдруг поняла я, и в этот момент Кощей посмотрел на меня. Глаза его смеялись, когда Горыныч съел пешкой ладью. — Он вам её специально подставил.

— Ёк-огонёк, — выругалась правая голова, хотя его шёпот больше напоминал урчание двигателя.

Кощей вернул ферзя на g5, угрожая королю. Горыныч уже знакомым ходом спрятал фигуру за пешку на h8, но ему это мало помогло. Кощей медленно подвинул ферзя на h6 и поднял взгляд.

— Шах и мат, друг мой.

Средний заревел, выгибая шею назад, и рёв его заметался по тронному залу. До этого мощь Горыныча была для меня красивыми словами, громким басом, преданием из сказки. Но теперь я ощутила её на себе. Всего лишь слабый отголосок, тень истинного могущества, но и этого хватило, чтобы вызвать во мне ужас. От рёва содрогнулись стены, выплёвывая горьковатую пыль. Закачались металлические подсвечники под потолком, захрустели камни в кладке. Где-то в глубине раздался звон стекла. Над головой раздался натужный скрежет: лопнула одна из цепей под люстрой, и та опасно закачалась. Фигуры попадали с доски, я пошатнулась, вцепившись в спинку стула, и чудом устояла на ногах. Кощей же одним пальцем придержал своего короля, так что его фигура оказалась единственной на доске. Другую руку он развернул, легко и немного лениво, и канделябры перестали раскачиваться, а стены — дрожать. Кощей мазнул по мне обеспокоенным взглядом, будто хотел удостовериться, что всё в порядке, и тут же вернулся к Горынычу.

— Ну, хватит уже, — сказал почти дружелюбно, но Змей тут же замолчал.

Левый — это точно был он — развел лапами и флегматично заметил:

— Что ж, этого следовало ожидать.

Правый боднула меня в плечо, привлекая внимание.

— Менеджер, — протянул он, — ты чего такая перепуганная?

Я посмотрела на него, как будто вдруг вспомнила о его существовании. Я видела своё отражение в чёрном обсидиане его зрачка: испуганная женщина с болезненно красным лицом.

— Не учла землетрясения в своём графике, — слабым голосом призналась я.

Правый хохотнул — резкий выдох, в котором я всё ещё чувствовала отголосок минувшей угрозы.

— Да разве ж в тереме Кощея что упадёт без его дозволения? — заметил он. — Жаль только, что продули мы. Думал тебе из Огненных земель гостинец привезти. Да уж в другой раз, видимо.

— Будет тебе отпуск, не причитай, — сухо пообещал Кощей. Он аккуратно складывал шахматные фигуры в футляр, каждую в своё бархатное ложе. Те, что упали на пол, подхватывал небольшой ледяной вихрь и отправлял в его когтистые руки. — Как только с Багровым Лешим разберёмся.

— Так это из-за него ты нас в чёрном теле держишь? — спросил Горыныч. — Устали мы, друже, чай уже не триста зим нам.

— Ничего, потерпишь ещё, — ответил Кощей. Тихо щёлкнули замки на футляре. — Неладное творится в Тёмном лесу. Взгляд мой как будто туманится, и вот я уже не вижу овраги, когда в них ложится туман, и дальние пещеры. То кикимора, то морок пропадают от моего взгляда, а Леший… Он как будто всё время на виду. Слишком нарочито для того, кто открыто назвался моим врагом, — Кощей помолчал, поджав губы. Признания в собственной слабости давались ему нелегко, но Горыныч был старым другом, надёжным, как скала, и только потому Кощей позволил себе произнести эти страшные слова вслух. Наблюдая за ними, я упустила, что сама стала свидетелем Кощеевой уязвимости — высшее доверие, которое я, к своему сожалению, не скоро научилась замечать. — Ещё прошлым летом я бы сказал, что нет такого существа, что укрылось бы от меня. И дела такого нет, о котором я не мог бы проведать. Сейчас же всё поменялось. Я многого не знаю, слишком многого для того, чтобы оставаться спокойным. Или отправлять верных друзей в странствия.

Трагедия Кощеева царства оказалась глубже и шире, чем я могла себе представить, и я показалась себе невероятно маленькой и слабой перед ним. Что я могла? составить таблицы в excel? Вычислить KPI мороков? Предложить слияние? Силы, которые оживали вокруг, были столь же огромны, как и мощь Горыныча, и были по плечу лишь таким же гигантам. Я сделала то, что могла, маленькую, почти незаметную вещь — молча стояла за плечом Кощея, вцепившись в спинку его резного кресла. Костяшки пальцев покалывало от исходящего от него холода, но я не убирала руку. Кощей чуть подался назад, как будто случайно прижимаясь спиной к моим пальцам.

Правый больше не шутил и не кривлялся. Средняя голова перестала сопеть, Левый стащил с носа очки. Три пары драконьих глаз, внезапно ставших одинаково серьёзными, уставились на Кощея. Тишина в зале стала густой и тяжёлой.

Когда заговорил Средний, его голос был уже не яростным рёвом и не игривым басом. Это был низкий, глухой гул, словно он зародился в толще земли под теремом. В нём не было ни дружелюбия, ни шутливости. Только древняя, неторопливая мощь.

— Так… — протянул он. — Значит, дело не в скупости.

— Когда я бывал скуп, Горыныч? — с горечью отозвался Кощей.

Змей неторопливо поменял положение тела, чешуя заскрипела по каменному полу. Его тень накрыла и Кощея, и шахматный столик.

— Слыхал я ранее такие речи. От иных царей. «Не вижу я», «туманится взор»… Это не к добру, Кощей. Это к большой беде ведёт. Когда царь перестаёт видеть свои земли, земли начинают забывать царя.

Горыныч наклонил все три головы чуть ближе, и в его тоне появились незнакомые мне ноты почти отеческого покровительства.

— Не дело это. Не дело, чтобы старый Змей на вулканах отмокал, пока в доме друга стены трясутся. Так, говори, что сделать могу? Прямо сейчас. Взгляд мой — он не твой, изнанку мира не видит, но то, что на поверхности лежит, видит хорошо. Лес мне друг. И горы. И туман. Хочешь, пройдусь по границам, погляжу, чем там твой Багряный занимается?

Он помолчал немного и добавил уже почти ласково, с лёгким ворчанием:

— А уж про отпуск… после. Когда порядок наведём. Вместе, значится.

Кощей не улыбнулся и не рассыпался в благодарностях. Даже слова тёплого не обронил, но когда заговорил, голос его звучал как будто легче:

— На самых границах лежат Дальние болота. Ты их можешь знать как Соломенные или Свильдовы. Присоединил я их последними, потому как навьские их облюбовали и они стали опасны для людей. Не нравится мне, что тьма там собирается. Не морок, а будто пелена. Наведайся туда, проверь, что там творится. Коль сочтёшь нужным, выжги их, даю на то моё дозволение.

Горыныч поднялся, с хрустом распрямил хвост и стал ещё внушительнее.

— Три дня в ту сторону, три дня обратно, — посчитала левая голова. — За седьмицу обернусь, а до того не будет от меня вестей.

— Возьми «Эх, яблочко»! — воскликнула я. Было радостно принести хоть какую-то пользу. — Ловит в подземьях и башнях. Байт добавит оповещения о звонках, может, даже мелодию можно будет выбрать.

— Возьми, Горыныч, — внезапно поддержал меня Кощей. — Я магии своей в тарелочку добавлю, достанешь меня с ней и с дальних рубежей.

Горыныч поворчал, разминая плечи. Расправил крылья, и они распростёрлись от стены до стены.

— Стар я для новшеств всяких, Кощей. Но тарелочку вашу возьму, коль настаиваешь.

Прежде чем улететь, он посмотрел на меня. Я замерла за креслом Кощея, как его молчаливый страж. Правая голова смотрела почти умильно, Левой, казалось, было на меня наплевать.

— Прощай, Василиса. Может быть свидимся ещё, — проговорил Средний.

— Свидетесь, — отмахнулся Кощей. — К чему эти драмы?

Средний ухмыльнулся так, что мне стало не по себе. Кощей был видящим, и может быть, он видел всё, что творилось в его царстве, но что касается самого близкого окружения, тут он был бесконечно слеп. Горыныч не стал ему этого говорить. Он оттолкнулся от пола — дрожь прошла по каменным плитам — и устремился к потолку. Я зажмурилась, ожидая, что тот осыпется камнями, но ничего не произошло: по своду пошли круги, как по воде, а когда Горыныч исчез, он снова стал цельным и монолитным.

И только тогда я поняла, что мы с Кощеем остались вдвоём.