Глава 13 · Дорога домой

Я стояла на крыльце терема, вцепившись в ручку сумы, и вглядывалась вперёд, туда, где за свинцово-серым озером чернела полоса Леса. В сумке началось шевеление и, когда после некоторых усилий клапан сполз в сторону, я увидела недовольное лицо колобка Яна.

— Василисушка Петровна, вечереет ужо. Когда в путь-дороженьку?

— Погоди, Ян. Сейчас Аканэ уже будет.

Как помочь Кицунэ, я поняла не сразу. Только когда отправилась проверить отчёты Байта по «Эх, Яблочкам», увидела рядом с ним своего верного проводника.

— «Эх, Яблочки» разошлись по трём ближайшим царствам. — Говорил Байт, показывая графики. — Царь запрещает ими пользоваться, но бояре его не особо слушают: дюже вещица удобная.

Я кивала, а сама смотрела на колобка.

— А не хочешь ли ты, Ян, до границы нави прогуляться?

Ян не хотел, но быстро понял, что вопрос был риторическим. Так мы вдвоём оказались на крыльце Кощеева терема.

— Пойти с лисицей в лес! Ох, головушка моя пропащая, — сокрушался Ян. — Вам что же, матушка сказочек не рассказывала? Сожрёт меня лисичка, не подавится.

— Не волнуйся, это другая лиса. Японская. У неё от русских колобков изжога.

Аканэ появилась на Кощеевом крыльце тихо, как призрак. Кимоно она сменила. Вместо тех бесконечных слоёв шёлка, в которых я увидела её впервые, простые тёмные одежды, перехваченные широким поясом оби, на ногах — простые деревянные гэта, которые очень сомнительно выглядели для прогулок по русскому осеннему лесу. Только хвосты всё так же пушисто торчали из-под подола, да уши настороженно двигались, ловя каждый звук.

— Вы как ниндзя, — сказала я, разглядывая её. Ян посчитал за благо глубже спрятаться в котомке.

— Ниндзя — это люди, — фыркнула Аканэ. — Люди крадутся, потому что боятся. А я иду, потому что надо.

Ноябрь бросал в лицо мокрый ветер. Озеро, ещё недавно живое, шумное, полное мавок и огней, теперь лежало мёртвой свинцовой плитой. Вода почернела, камыши полегли, небо нависало так низко, что казалось до него можно дотянуться и проткнуть его, как пузырь. Всё вокруг выцвело, скукожилось, готовилось к зиме.

Аканэ шагала легко, почти не касаясь земли. гэта её не оставляли следов на мокрой земле, и от этого становилось ещё тоскливее, будто она уже наполовину была не здесь.

— Чего молчишь, хозяюшка? — спросила кицунэ, не оборачиваясь.

— Не знаю, что говорить.

— Скажи, что будешь скучать.

— Я буду скучать.

— Врёшь. Ты же менеджер, у тебя отчёты, планы… Кощей, в конце концов. Какая тоска, когда вокруг столько дел?

Я не ответила. Она была права и не права одновременно. Наверное, Аканэ совсем забыла, каково это — быть человеком, и что в человеческой жизни может значит появление кицунэ.

Лес приближался медленно, как будто тоже не хотел её забирать: чёрные голые ветки, мокрая хвоя, запах гнили и прелой листвы. Там, за первой стеной деревьев, уже клубился полумрак.

Аканэ остановилась на самой границе. Повернулась ко мне:

— Дальше не ходи.

— Почему?

— Потому что лес ждёт меня, но не тебя, — Аканэ улыбнулась, и в этой улыбке впервые не было лисьего лукавства. — И потому что если ты войдёшь, мне придётся тебя вести обратно. А я уже устала.

— Вот, это вам, — я достала перепуганного Яна и протянула его кицунэ. — Он проводник, покажет дорогу до нави. И приведёт обратно.

На её лице отразилось удивление, а вслед за ним — умиление. Она наклонилась к колобку, уперевшись ладонями в колени.

— Ох, какой прелестный омусуби, — она ткнула пальчиком в румяный бок, тот, что не был покалечен, и склонила голову набок. — Интересно, ты вкусный?

Ян заверещал, закрутился, да так, что я едва удержала его в руках. Аканэ рассмеялась, высоко и чисто, как умела только она — безрассудная радость на границе нави.

— Я говорил, Василисушка, я говорил! Лисы — они все такие, противненькие!

— Успокойся. Да стой ты! — прикрикнула я, пытаясь справиться с перепуганным колобком. — Аканэ, ну что же вы?

Она хихикнула в последний раз и махнула хвостами:

— Успокойся, милый омусуби, я не буду тебя есть. Негоже наносить такое оскорбление маленькой хозяйке.

Ян посмотрел на неё с подозрением.

— Точно не будешь?

— Клянусь своими хвостами!

— Ну, хорошо, — Ян соскочил с моих рук и со шлепком приземлился на влажную, напитанную осенними дождями землю. — Так пошли уже! Нам ещё возвращаться!

Аканэ снова посмотрела на меня, улыбнулась. Я судорожно соображала: нужно было что-то сказать, что-то важное. Что говорят, когда провожают за границу жизни?

— Аканэ…

— Аканэ, — передразнила она меня мягко, растягивая гласные. — Ты как маленькая. Всё ждёшь правильных слов, а их нет. Есть только правильные дела.

— Какие?

Аканэ задумалась. Постучала пальцем по губе, потом хитро сощурилась:

— Сделай для меня кое-что.

— Всё что угодно, — выпалила я.

— Ой, не обещай. Услышишь, что угодно, и пожалеешь.

Я ждала. Была уверена, что соглашусь и на глупость, если придётся, настолько тоскливо было отпускать Аканэ в мрачный ноябрьский лес.

— Вынеси молоко на ночь в плошке. На крыльцо. Не для меня — для тех, кто придёт после. Чтобы знали: здесь помнят.

— И всё?

— Печенье испеки, — Аканэ мечтательно закатила глаза. — Тонкое, хрустящее. Чтобы, когда ели, пальцы были в масле. Лисы это любят, даже те, кто уже не лисы.

Я молчала, боясь, что голос сорвётся. Кицунэ подошла ближе, коснулась моего лица ласково, самыми кончиками прохладных пальцев, как тогда, с мазью.

— Не плачь, маленькая хозяюшка. Я не умираю, я просто ухожу.

— Я жду вас до полуночи, — упрямо сказала я. — Сами наливайте молоко и пеките своё печенье! Сами…

Аканэ рассмеялась, и смех её рассыпался колокольчиками по мёртвому лесу.

— Я вернусь, маленькая хозяйка, вернусь, когда все лисы потеряют свои хвосты.

Она отступила на шаг, ещё на шаг, и вдруг её не стало. Там, где только что стояла женщина в дорожном платье, оказалась лиса, розоватая, почти белая в лесном полумраке, с пушистым хвостом и чёрными внимательными глазами. Она посмотрела на меня и кивнула. Или мне просто показалось?

Лиса развернулась и скользнула в лес, бесшумно, легко, как будто её и не было никогда. Только одежда лежала на том месте, где кицунэ её оставила. Я подобрала кимоно, свернула, как умела, положила на поваленный замшелый ствол. Сверху поставила гэта. Сердито посмотрела на эту свою инсталляцию — упрямую попытку не признавать очевидное.

Я стояла на границе Тёмного леса, пока ветер не пробрал до костей, потом развернулась и пошла обратно к терему. Озеро было всё так же серо, небо всё так же низко, и только в том месте, где река Смородина впадала в озеро, качалась небольшая лодка. Я нахмурилась, подошла ближе, вгляделась, прислонив руку ребром ко лбу. Это помогло слабо, и я просто принялась ждать.

На берег опустились густые синие сумерки, на борту зажглись фонари, и в их неверном свете я наконец смогла разобрать очертания лодки. Ею оказалась карви, небольшое скандинавское судно с высокими носами, украшенными резьбой. По бортам висело что-то круглое, и воображение услужливо дорисовало щиты с умбонами — железными полусферами, которые защищали руку воина. Вёсла слаженно вздымались и опадали, не вызывая почти никакого плеска.

Я оставалась на месте.

Наконец от группы людей отделилась одна фигура, взбежала на борт и закричала, размахивая рукой:

— Василиса Петровна!

А потом нырнул рыбкой в озеро, и вслед ему раздался женский окрик:

— Ты куда, fifl⁈

Но фифль — дурак — её не слушал. Он легко ушёл под воду, чтобы вскоре оказаться у самого берега и выбраться наконец из воды.

Я не могла поверить своим глазам. Передо мной, живой и здоровый, облаченный в легкий доспех викинга, стоял Свен, сын водяного, тот самый, что мечтал стать викингом. Он был всё так же зелен и улыбчив, волосы были заплетены то ли в косы, то ли дреды, а уши с тонкой плёночкой — покрыты ожогами от отравленной воды.

— Свен! — с облегчением и радостью выдохнула я.

— Это я, Василиса… Ой! — он осекся, потому что я сжала его в объятиях, не обращая внимания ни на то, что он был насквозь мокрым, ни на лёгкий запах рыбы, что шёл от него. — Да какой я Свен, Василиса Петровна, вы чего. Глубыня я.

— Мы искали тебя. Мавки потом в озеро ныряли, всю кожу обожгли. Отец твой…

— Папаша — как он? — спросил Глубыня смущённо.

— В тереме сидит, горюет, — кивнула я. — Ждана следит за ним, чтобы не пересыхал, из ковшика поливает. Ты его навестил бы.

Глубыня повернулся к карви. Там остался небольшой отряд, который приник к одному борту и вглядывался в берег.

— Не волнуйся, я займу твоих друзей, — улыбнулась я. — Беги скорее. Что-то время теперь ускользает из рук, и мы ничего не успеваем.

Ноябрьский вечер упал на берег озера как-то разом, как будто кто-то выключил свет дня. Некоторые викинги высадились на берег, остальные остались на лодке. Мы разожгли костёр, который болезненно напоминал мне о минувшем празднике, мороки вынесли еды гостям, а мне — тёплый кафтан и шапку с богатой вышивкой и мехом.

— Глубыню вынесло к нам рекой, — рассказывала Хельга, высокая плотная женщина, что обзывала водяного с корабля. — Он был без чувств. Весь в каких-то ранах. Мы вытащили его. Лечили, чем могли.

— Спасибо вам, что спасли Глубыню, — я говорила не только от всей своей души, но и от лица Кощеева терема.

— Ааа, чего там, — махнула рукой Хельга. — Он надоел нам, правда. Спасения от него не было. Всё вокруг стоянки нашей крутился. Гнали его, ругали. Уу, упрямый нёкк. А когда прибило его, не смогли оставить. Fifl, а свой что ли.

Я слушала эту историю с улыбкой. Глубыня, который звал себя Свеном, мечтал о драккарах и далёких фьордах, но и подумать не мог, что судьба сведёт его с кумирами таким странным образом. Он изменился, наш водяной, это чувствовалось сразу по тому, как он держал себя, и по тому, как наконец принял имя, которое дал ему отец. Я глубоко вздохнула, поёжилась в своём кафтане. Посмотрела с тревогой в сторону Тёмного леса, но его граница оставалась тёмной — никто не возвращался.

— Спасибо, что помогли ему добраться домой, — сказала я, подливая мёд в опустевшие кружки. — Кощей не оставит вас без награды.

— Только скажи, чтобы торопился. Нам обратно пусть неблизкий, — сказала Хельга и подняла кружку, давая понять, что пьёт за меня, а затем, увидев моё замешательство, пояснила: — Глубыня в отряд принят. Он вроде как с нами теперь. Следовать приказам должен.

Я несколько секунд просто на неё смотрела, а потом рассмеялась, коротко, но громко.

— Ах, Глубыня! Ах, молодец! — воскликнула я. — Добился-таки своего. А что, Хельга, не так уж плохо иметь в своём отряде водного духа, а?

— Посмотрим, — пожала плечами она и снова отпила от кружки.

Глубыня появился из терема многим позже, когда вся еда была съедена и пустели уже шестые кружки кряду. Большая часть дров уже отгорела, и костёр стал меньше, сиротливее и больше светил, нежели грел. Водяной явился в компании отца, которому было тяжело передвигаться по суше. Он переваливался, грузный, неуклюжий, и так они медленно дошли до нашего костра.

— Спасибо вам, Василиса Петровна, за заботу, за кров и сердце доброе, — сказал Глубыня, кланяясь по русскому обычаю.

— Да что ты, перестань, — отмахнулась я. — Неужели мы бы старика твоего бросили?

— Я заберу его, отвезу на реку Смородину, куда вы мавок сослали. А как озеро прежним станет, так отец вернётся со всеми.

— А ты? — выпалила я.

Глубыня улыбнулся, вроде и радостно, а вроде и как-то печально. а может, всё дело было в тенях, что бросал костёр на его лицо.

— А моя дорога дальше лежит, за реку Смородину, за Студёное море к берегам дальним. Вы всегда в меня верили, Василиса Петровна. и видите, как всё повернулось.

— Вижу, Свен… Глубыня, — я тоже улыбнулась ему. — Ну что же, попутного ветра тебе, семь футов под килем!

— Чего, Василиса Петровна? — нахмурился Глубыня.

— Пусть всё у тебя будет хорошо, — я обняла его. — А будешь в этих краях, заплывай к ребятам, угости их новыми коктейлями. Они будут тебе рады.

— Василиса Петровна, — Глубыня немного стушевался, передал отца в руки Хельги. — Мы были на том берегу. Там нашли царевича. Мёртвого. Местные говорят, что он ехал к Кощею, царевну спасать. Златославу.

Я отступила:

— Ох.

— Да. Я не берусь Кощея винить, но только вы поспрашивайте у него.

— Ты думаешь, это он? — я покачала головой. — Да нет, это не в его правилах.

— Я знаю. Но он был тогда в лесу. В общем, я передал, а думать уж вам.

Они вернулись на борт, Глубыня и старый Водяной, а я снова осталась одна на берегу. Стояла и смотрела, как растворяются в тумане бортовые фонари. И вдруг подумала: наверное, так и чувствует себя Кощей. Так же смотрит на людей и духов, что появляются в его жизни, и провожает их, одного за другим, на ту сторону нави, не в силах удержать. И остаётся один. Снова и снова.

Я спохватилась, потёрла щёки, заставляя себя собраться. Пальцы были ледяными и едва гнулись. На озеро окончательно опустилась ночь, и только окна терема светились в темноте потуводными огнями. Я как раз обернулась к нему, когда услышала окрик:

— Василисушка Петровна! Василисушка!

Сердце замерло на мгновение, а потом принялось стучать со всей силы. Кровь прилила к щекам, к ладоням. Получилось! Вернулись. Значит, Аканэ справилась, и я точно потребую с неё молока и того самого тонкого печенья. Я жадно вглядывалась в темноту, ожидая, когда кицунэ ступит в круг жидкого света, что расползался от погибающего костра.

Ян был один.

Он перекатился к огню и замер, глядя на меня снизу вверх. Внутри меня всё вмиг похолодело.

— А где кицунэ? — проговорила я, хотя уже знала ответ.

— Велела мне возвращаться, — ответил Ян. — Я не хотел, честное словушко, но она накричала на меня. Страшила, что съест. И ушла. Простите, Василисушка…

В носу защипало, а в груди стало тесно, но я только кивнула. Старая Аканэ, хитрая Аканэ, почему мне так было жаль её? Потому ли, что она была по-странному добра ко мне? Или потому, что с её уходом из мира исчезло что-то прекрасное?

— Не нужно извиняться, — голос всё-таки дрогнул, и пришлось откашляться. — Кощей срок дал до полуночи, и если бы ты не вернулся, навсегда остался бы там. Если Аканэ сказала, значит, так нужно, — я немного помолчала, глядя вперёд, туда, где остался Тёмный лес. Из-за света костра его не было видно. — Пойдём домой? Я напеку тебе печенья. С молоком.

— Вы же знаете, что печенье — мой дальний родственник? Вам не кажется, что ваше предложеньице звучит странно?

Мы поднялись по деревянному крыльцу в терем. Хлопнула дверь, оставляя все потери за порогом. По крайней мере, на эту ночь.