Глава 14 · Странное чаепитие

Я медленно брела по притихшему терему, нежно касаясь ключа кончиками пальцев, как будто приоткрывая занавес то здесь, то там. В темницах было неспокойно — царевны боялись, плакали. Марья злилась бессильной злобой. В караульных было весело, но и веселье то было нервное. В многочисленных проходных горницах стояла тишина, резные колонны и шатровые расписные потолки тонули в благостной темноте, что приносила отдых. Кухни затихли после тяжелого дня, и печи грузно вздыхали, остывая.

— Василиса Петровна!

Голос ударил со стороны лестницы. Я вздрогнула, отшатнулась. Вгляделась в полумрак и увидела, как из-за поворота вынырнула Зоряна в сопровождении Шаркуня. И я забыла совсем про неё из-за всех волнений.

— Зоряна? Что случилось?

Девушка остановилась и отвесила мне поясной поклон.

— Простите меня, дурную, Василиса Петровна! — воскликнула она. — Не смогла я. Всё перепробовала: и золой тёрла, и щёлоком, и даже тем зельем, что домовые дали, да только не берёт её ничего!

— Кого? Чего не берёт? — с недоумением спросила я. Домовыми она называла мороков, хотя бы с этим все было понятно.

— Слизь эту поганую! — Зоряна указала в сторону дальних комнат. — В углах, в щелях, за сундуками — везде она. Чёрная, липкая, смердит так, что домовые ваши носы воротят. Я уж и скребла, и жгла, а она только гуще становится и обратно лезет.

Я выдохнула. Ну, слава богам, никто не умер.

— Зоряна, успокойся.

Она опустила голову, повинно покачала ею.

— Я недостойная, Василиса Петровна. мачеха столько надежд на меня возложила, а я, — Зоряна всхлипнула. — Не оправдала доверия. Гнать меня надо.

Вот ведь нелёгкая, подумалось мне. Тяжело было с этими девицами, муторно. Я взяла её за плечи, твёрдо, но не больно. Зоряна подняла на меня мокрые глаза.

— Шаркунь, Зоряна дело сделала?

— Окромя слизи поганой всё сделала, Василиса Петровна, — с готовностью отозвался Шаркунь.

— Слушай меня внимательно, — обратилась я к Зоряне. — Ты убрала Кощеевы комнаты, вычистила бардак, что после страшного заклятия остался. Помогла нам от всей души. За это получишь свою награду.

— Но слизь…

— Слизь — не твоя вина. Это туман, магия, то, с чем обычными тряпками не справиться. Ты своё дело сделала, а теперь, — я расправила плечи, — Шаркунь, распорядись Зоряне поощрение выдать. Зерна мешок, ткани, бусин красных и белых. Ещё что-нибудь, сами уж рассудите. И телегу выведи самоходную.

Шаркунь присвистнул:

— Телегу-то? Она только для особых случаев…

— Вот он, особый случай. Зоряна честно выполнила задание. И отправьте её домой с почётом, с поклоном, чтобы все знали: в этом тереме её помнят и благодарят.

Зоряна открыла рот, потом закрыла. Потом снова поклонилась, на этот раз медленно и с чувством.

— Спасибо вам, Василиса-матушка, за слово доброе, за подарки несметные. Не заслужила я такой милости, вовек буду за вас богов молить.

— Всё, всё, — я обняла её, чувствуя, как пахнет от неё золой и потом — запахом честного труда. — Ты заслужила отдых. А терем… терем мы от слизи вместе очистим. Не беда.

Я кивнула Шаркуню, и тот мягко, но настойчиво увёл девушку получать награду и собираться в дорогу. А я повернулась к Кривелю, который всё это время стоял в тени и молча наблюдал.

— Кривель.

— Слушаю, Василиса Петровна, — он оттолкнулся от стены, поравнялся со мной.

— Слизь эта… что скажешь?

Кривель нахмурился:

— Сам хотел доложить. Дрянь редкостная. Не магия Кощея, не навья, не человечья. Чую, с туманом пришла, а туман тот… — он понизил голос, — волхвы не просто так наслали. Знали, куда бить, да только перемудрили — так Кощей-батюшка говорит.

— Выясни, — я посмотрела ему в глаза. — Мне нужно знать, что это и откуда. И чем с этим бороться. Надо будет, так письмо Бабе Яге напишите, у Бони хорошо письма выходят.

Кривель кивнул. Помялся.

— Василиса Петровна… там это…

— Что?

— Кощей вас ищет.

У меня внутри ёкнуло. Хорошо это или плохо? Он знает про Аканэ? Злится?

— Где он?

— В своих покоях. Сказал, как вернётесь — сразу к нему. Дело есть.

Я вздохнула. Плечи тянуло от усталости, но откладывать разговор с Кощеем было нельзя. Тем более после всего. Нужно спросить его о том, что рассказал Глубыня, хоть и верилось в то с трудом.

— Иду.

Кривель поклонился и исчез в темноте, а я поправила кафтан, пригладила волосы и пошла вперёд, туда, где за тяжёлыми дверями ждал ледяной царь, от которого почему-то уже не хотелось бежать.

Кощей окликнул меня в тот момент, когда я была уже готова нырнуть в один из скрытых коридоров, чтобы сократить путь до его кабинета. Я была полностью поглощена печальными мыслями, и ему пришлось позвать меня дважды, прежде чем я услышала.

— Василиса, мы с Ляньгуанем собираемся пить чай. Не хочешь ли присоединиться к нам? — спросил Кощей. Змей стоял рядом и лишь легко развёл руками, мол, на всё воля хозяина.

— Не поздно вы чаепития устраиваете? — недружелюбно отозвалась я.

— Думается мне, этой ночью всё равно никто из нас не уснёт, — ответил Кощей.

Он уже знал, что Аканэ не вернулась, или догадывался, что не меняло ничего. Я почувствовала облегчение, что кто-то может разделить эту печаль со мной.

— Я привёз чай Цзинь Сюэ, — мягко добавил Ляньгуан, как будто это должно было стать решающим аргументом. — Когда-то Кощей особенно высоко оценил его.

Я колебалась несколько мгновений, а потом решительно кивнула.

— Хорошо. Ночной чай не такая плохая традиция.

Стол поставили в комнате Кощея, той само й, где жарко горел камин и стояло всего одно кресло. На этот раз к нему поставили ещё пару лавок, по одной с каждой стороны от стола. Ляньгуан расставлял чашки, и изящная глиняная посуда смотрелась в русском тереме так же инородно, как и её хозяин. Сначала появился небольшой чайник, покрытый светло-зелёной глазурью, с тонким цветочным узором, вслед за ним маленький чайничек и керамическая подставка с нефритовой лягушкой на ней, и только потом две пиалки. Ляньгуан чуть помедлил и с тихим стуком поставил ещё одну.

Кощей сел в кресло по главе стола и молча наблюдал за приготовлениями Белого Змея. Я принесла тарелку больших тонких лепёшек с орехами и мёдом. Ляньгуан посмотрел на неё с неодобрением, но ничего не сказал.

— В стародавние времена, когда императоры ещё советовались с драконами, в долине жили фениксы, — начал он как бы между прочим, — и звали их Золотыми Стражами Рассвета. Один феникс каждое утро пролетал над плантацией чая и однажды увидел юношу, который собирал чай так, словно это было величайшее из сокровищ. Феникс опустился на ветку дерева и долго наблюдал за юношей. Он был юн и весел и знал множество интересных историй. Тогда феникс стал прилетать к нему каждый день, и каждый день юноша рассказывал новую историю. Из-под его пальцев выходил самый дорогой, самый лучший в долине чай, а истории не заканчивались, — Ляньгуан сделал паузу и внимательно наблюдал, как первая порция воды стекает по спинке нефритовой лягушки. Кощей же следил за ним, будто видел в истории что-то большее, чем могла услышать я. — Время шло, и юноша старел и однажды не появился на поле. Шли дни, месяца и годы, а юноши все не было. Тогда один Белый Змей пожалел феникса и сказал, что его смертный друг больше не вернется. Феникс заплакал, в первый и последний раз, и в тех местах, куда упали его слёзы, выросли деревца Цзинь Сюэ. Собирать этот чай можно лишь несколько дней в году, когда золотые листочки покрыты нежным байхао. Тогда они обладают особым вкусом и лечат душу.

Золотистый чай кружил в пиале, и мне казалось, что он светится изнутри. Над столом разлился терпкий аромат. Ляньгуан легко подхватил чашечку и, придерживая её под дном, протянул с поклоном Кощею. Тот принял её.

— Давно мне не доводилось пить чай, — проговорил Кощей, вдыхая запах.

— Ты мог остаться в Туманных горах, и весь чай утёсов был бы твоим, — с лёгким укором заметил Ляньгуан и подвинул одну из пиал ко мне.

Кощей качнул головой, прикрыв глаза. Возможно, это был старый спор, от которого оба устали.

— Я не создан для утёсов, — только и сказал Кощей.

Я подалась вперёд, взяла пиалу и, внимательно наблюдая за мужчинами, поднесла её к губам одновременно с ними. Мы пили втроём, и это было странно — быть с ними на равных. Сидеть за одним столом с двумя бессмертными и пить чай, который помнит императоров. Я вдруг остро осознала, как далеко зашла. Цзинь Сюэ оказался нежным, он не бил по вкусу, а обволакивал золотистым облаком. Сначала чувствовались чистая цветочная сладость, которая сменялась травянистой пряностью, что оставляла долгое ореховое послевкусие. Чай согревал, но в то же время дарил легкое ощущение прохлады. Ляньгуан пил маленькими глотками, прикрыв глаза, Кощей же не сводил с меня взгляда.

Ляньгуан осторожно поставил пиалу на стол, коснулся веточки, что стояла в тонкой до полупрозрачности вазочке. А потом вдруг тихо произнёс, глядя куда-то сквозь стены терема:

— Цветы османтуса пахнут точно так же, как я помню, — голос его был тих, как шелест тех самых лепестков. — Тот же холодный, сладкий аромат, тот же налёт бессмысленной печали на языке.

Он отвёл пальцы, и веточка качнулась, словно от дуновения ветра.

— Странно. Запах неизменен. Камень неизменен. Даже узор на моих рукавах неизменен сотни лет. Меняются только те, кому я мог бы сказать: «Почувствуй, ведь это так прекрасно и так грустно». Где же те, кто разделит со мной не чай, а эти воспоминания? Или теперь они существуют лишь для того, чтобы отягощать мой собственный дух?

В комнате повисла тишина. Кощей смотрел на Змея, и в его взгляде не было обычной отстранённости. Я замерла с пиалой в руках, боясь дышать.

— Вам понравился чай, сяо гунян? — с улыбкой спросил Змей.

Я вскинула на него взгляд. От меня ждали чего-то изящного, умного, но о чае я могла рассуждать только категориями вкусный или не вкусный. На крайний случай — подойдёт ли под тортик.

— Это необычный опыт, — ответила я, призвав на помощь свои навыки переговоров. Ляньгуан хмыкнул.

— Итак, Аканэ не вернётся? — спросил Кощей, отставляя пиалу в сторону.

Умиротворение, которое почти было овладело мной, тут же развеялось.

— Да. Я не знаю, что произошло. Мой проводник вернулся незадолго до полуночи и просто сказал, что лисица пошла дальше, — я повела плечами, как будто их коснулся холод нави.

— Она смирилась, — проговорил Кощей.

— Ей предстоит долгая дорога домой, — добавил задумчиво Ляньгуан. — Из нави путь неблизкий.

Я переводила взгляд с одного на другого и спросила наконец:

— Она что же, умерла?

Получилось жалобно.

— Мы все умираем, — философски отозвался Кощей. — Бессмертие — по сути лишь слишком долгая жизнь. И что остаётся?

— Люди, — ответил Ляньгуан, пристально глядя на меня.

— Чего сразу люди? — я зябко повела плечами.

Он быстро взглянул на Кощея, и тот сделал позволяющий жест, мол, прошу. Ляньгуан устроился поудобнее, приготовившись к нападению.

— Вы слабы. Глупы. Ограничены. Вы не способны даже увидеть истины, — голос Змея звучал сухо.

— Про мудрость толпы вы, видимо, ничего не слышали, — огрызнулась я.

— Толпа! Лучшее описание человечества, — горько воскликнул Ляньгуан. — Толпа глупых существ, от которой зависят наши жизни. Что может быть унизительнее?

Я задумалась.

— Считать себя умнее всех? — предположила я, и тут же Ляньгуан обжёг меня яростным взглядом. — Может быть, поодиночке мы не очень выдающиеся в массе своей, но вместе оказываемся куда мудрее, чем любой из небожителей. В конце концов, ни один бог не достиг такого роста, как человек.

— Ты смеешь сравнивать людей и богов?

— Я всего лишь говорю, что начальные условия у нас не одинаковые. Боги великие — кто же поспорит? Но они великие всегда одинаково.

— Однако от того не становится меньше.

Ляньгуан легко подхватил пиалу, поднёс её к губам. На некоторое время в комнате повисла тишина.

— И чего же добились твои люди? — усмехнулся Кощей.

— Всего, — отвечала я почему-то Ляньгуану. — Они начали, как дикари, что питаются корнями из-под ног, и достигнут звёзд, вот увидите. Их мысль больше, чем любое из божеств.

— Каждая их мысль есть искра божества, — парировал Ляньгуан.

Кощей откинулся на спинку кресла, пальцы касались губ, на которых играла усмешка.

— Извольте, — горячо возразила я, — но давайте заглянем в чертог Вечных скрижалей. И поищем трактат какого-нибудь бога. Нет? Может быть, трагедия? Философские теории? Математические выкладки? Может быть, мы найдём в сокровищнице Кощея прекрасную статую, сотворённую богом? Нет, — выдохнула я, распаляясь всё больше, а потом подалась вперёд. Мне было горячо, и дело было вовсе не в камине. — Даже вы, прекрасные бессмертные создания, преклоняетесь перед величием человека.

Я перевела дух, наслаждаясь коротким молчанием Ляньгуана. Лицо горело, в висках стучал пульс. Я выиграла этот раунд и захотела разделить победу с Кощеем, поэтому схватила из миски лепёшку, протянула её Кощею. Он подался вперёд, протянул руку, но не успел: Ляньгуан перехватил лепёшку и тут же откусил от неё, глядя мне в глаза.

— Не могу поспорить с тобой, Василиса, — сказал, он, изящно стряхивая крошку с указательного пальца. — Я не могу написать книгу, какую пишет человек. А ещё я не могу давать молока и мяса, да и шерсти с меня не возьмёшь. Вероятно, овцы тогда более великие, нежели люди, и мне стоит приглядеться к ним?

Я смотрела на Ляньгуана и не знала, смеяться мне или злиться. Он только что украл мою лепёшку, перебил мой жест и теперь ещё издевался, но в его глазах читалось лукавство. И я вдруг поняла: ему нравится со мной спорить. Нравится, что я огрызаюсь и не сдаюсь.

— Овцы хотя бы шерсть дают, — ответила я наконец. — А от вас, великих, какой прок?

— Но овцы без мудрого пастуха — это стадо, которое сожрёт своё пастбище и умрёт в собственных нечистотах, — продолжил он.

— Красиво сказано. Только люди не овцы.

Ляньгуан наклонился над столом:

— Нет? А что они сделали с лесами, где жили мои братья? С реками, где пели кощеевы мавки? С горами, где спали драконы?

Я вспыхнула:

— Мы строили! Города, дороги, мосты!

— На костях!

— Своим трудом! — я вскочила, не в силах больше сидеть, и Ляньгуан поднялся вслед за мной.

— Чужим! — возразил он. — Ты видела рабов, Василиса? Ты видела, как люди жгут людей за то, что они иначе молятся?

Я двинулась вдоль стола, неосознанно желая добраться до него и, возможно, вцепиться в его ханьфу, чтобы наконец достучаться:

— А вы, бессмертные? Вы не жгли? Не убивали? Не предавали?

— Мы хотя бы знаем, зачем, — Ляньгуан усмехнулся. — А люди это делают просто так. От скуки или страха. Оттого, что им навязали странные идеи.

Я подошла ближе.

— Ты боишься нас, да? — голос мой стал тихим, но дрожал от внутреннего трепета. — Боишься, что мы дорастём до тебя, что ты станешь не нужен.

Ляньгуан ответил не сразу. Глаза его гневно сузились, и он выхонул:

— Я? Боюсь?

Я вскинула голову: отступать было некуда.

— Да. Потому что если люди не овцы, тогда кто ты? Пастух без стада? Бог без молитв?

Воздух между нами стал плотным и почти звенел от напряжения.

— Хорошо. Допустим, — сказал Ляньгуан почти шёпотом, и каждое слово звучало резко, отрывисто. — Допустим, люди достойны. Допустим, они вырастут, — пару мгновений он молчал, разглядывая меня. — Но кто поведёт их? Кто остановит, когда они побегут к обрыву?

Я хмыкнула:

— Мы сами справимся.

— Сами? — Ляньгуан презрительно усмехнулся. — Сами вы уже бежите. Тысячу лет как. И каждый раз падаете, и залезаете выше по костям своих предков.

Ляньгуан подался ещё ближе, и я уже могла чувствовать его дыхание на коже.

— Им нужен пастух, Василиса. Не хозяин и не тиран. Пастух, который знает дорогу.

— И ты хочешь стать этим пастухом? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— Я? Нет. — Он кивнул в сторону Кощея, но взгляда не отвёл. — Я хочу, чтобы стадо было достойно пастуха.

Мы стояли так близко, что почти касались друг друга. Весь мир мой сузился до Белого Змея, и его ханьфу с тонкой серебряной вышивкой, и едва заметного запаха сандалового дерева. Я могла видеть поры на его коже, золотые крапинки в глазах и складки на бледных губах.

— А если стадо не хочет пастуха? — выдохнула я.

— Хочет.

— Откуда тебе знать?

— Я вижу.

— Довольно, — вклинился Кощей.

— Что же? — я даже его не услышала.

— Тебя. Ты злишься, и мне это нравится.

Я замерла, мне не хватало воздуха. Мне казалось, Ляньгуан повсюду: передо мной, и вокруг меня, что он забрался мне под кожу. Оставалось только брыкаться и злиться, глядя снизу вверх в насмешливые тёмные глаза.

Ляньгуан наклонился ещё ниже, настолько, что едва удерживался на грани приличия.

— Ты пришла к Кощею, ты служишь ему. Приняла его власть. Значит, хочешь.

— Я выбрала. Сама, — твёрдо сказала я.

— Выбрала. — Он кивнул. — Хорошо. А они? Они выберут? Или их надо… научить?

— Достаточно! — голос Кощея, громкий, требовательный, разорвал кокон, в котором мы находились оказались.

Ляньгуан всё ещё изучающе рассматривал меня, а я повернула голову к Кощею.

Он так же сидел в своём кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. По дереву расползались ледяные узоры, тонкие, как паутина. Кощей не сводил с нас взгляда.

Пронеслась мысль: «Что я только что делала?»

Щёки вспыхнули. Я стояла в полушаге от Ляньгуана, всё ещё чувствуя на коже его дыхание, его запах, его близость. Мы едва не касались друг друга. Мы спорили? Да, конечно, спорили. Только почему тогда внутри всё дрожало?

Кощей видел каждое моё движение, каждый взгляд. То, как я подавалась вперёд, и то, как Ляньгуан наклонялся ко мне. Слышал каждое слово, каждый аргумент. И не остановил.

Почему?

— Кощей, кажется, твоя сяо гунян смущена, — проговорил Ляньгуан довольно. — А ты говорил, она ничего не боится.

— Я и не боюсь, — возразила я не очень уверенно.

— Неужели ты не поняла, что это всё он? — негромко спросил Ляньгуан.

— Что?

— Он нас столкнул.

— Ох, — только и смогла выдохнуть я. — Это очень, очень плохо.

— Вполне в его стиле, — улыбнулся Ляньгуан и наконец отодвинулся от меня. — И что ты скажешь, друг мой? Тебе понравилось?

Кощей казался спокойным, но под глазами залегли тени. Он легко махнул рукой, когда заговорил:

— Не жалуюсь.

— Зато я жалуюсь, — проворчала я. В голове всё ещё шумело, и щёки отчего-то горели.

— Правда? — в тоне его слышалась скука. — А мне показалось, вы неплохо проводили время.

— Я…

Ляньгуан заговорщицки мне улыбнулся и качнул головой. Моя фраза оборвалась.

— Дело не в этом, — он двинулся к креслу Кощея, — а в твоей политике невмешательства.

— О чём ты? — нахмурился Кощей.

Тогда я поняла, куда клонил Ляньгуан, и подхватила прежде, чем он успел ответить:

— Ты называешь себя необходимым злом, да? Сидишь в тереме, смотришь, как мир рушится, и думаешь, что ты здесь непричём, что просто наблюдаешь.

— Я не наблюдаю. Я держу границы, — холодно поправил меня Кощей.

— Держишь, — кивнул Ляньгуан и положил руку на спинку кресла. — А внутри них что? Леший пожирает твои земли, мороки разбегаются, люди лезут в лес, а ты… — он сделал паузу, — испытываешь тех, кто рядом.

Кощей качнул головой:

— Это не испытание.

Я тоже подошла к нему, встала по правую руку.

— А что же? Свел нас, как петухов на бой, и смотришь.

Кощей вздохнул:

— Я просто не могу иначе.

Мы молчали некоторое время. Я присела на подлокотник — вопиющий в своём неприличии жест — и наклонилась ниже, чтобы быть ближе.

— Что значит «не могу»? — ласково спросила я.

Кощей не поднимал головы, он смотрел в сторону, на огонь.

— Я тысячу лет один, — наконец заговорил он, и я бросила встревоженный взгляд на Ляньгуана, который как-то незаметно стал моим союзником. — Тысячу лет я решаю, кому жить, кому умереть, кому дать шанс, кого наказать. И каждый день одно и то же. Границы. Лес. Царевны и Иваны. Демоны. Войны. Смерти.

Кощей остановился, и мы его не торопили.

— А вы… вы живые. Вы спорите, злитесь, смеётесь. Вы касаетесь друг друга. Вы…

Он не договорил. Я смотрела на него и вдруг со всей ясностью увидела то, чего не замечала раньше. Под всей этой ледяной корой, под властью и бессмертием, там, глубоко внутри, было что-то очень хрупкое.

— Помню, ты всегда так делал, — с теплотой протянул Ляньгуан, тоже придвигаясь ближе. — Искал тех, кто мог гореть.

Кощей усмехнулся.

Я снова вопросительно посмотрела на Ляньгуана: мне отчего-то стало важно его мнение. Он с улыбкой кивнул.

— Знаешь, Кощей, — начала я, перемещаясь ему на колени. Без спроса, словно давно имела на это право. Кощей напрягся, обжёг меня холодом на мгновение, но не протестовал. — Ты можешь быть каким угодно холодным. Жестоким можешь быть. Манипулятором. Наблюдателем, — я положила руку ему на плечо, и он наконец-то посмотрел мне в глаза. — Но мы рядом с тобой.

Ляньгуан хлопнул его по плечу:

— И не надо иначе.

Кощей выглядел сбитым с толку, будто не понимал, о чём мы говорим, переводил взгляд с одного на другого. И вдруг выдохнул и рассмеялся, словно всё было розыгрышем.

— Вы чудовища, — заявил он.

И мы приняли эти новые правила.

— Я думал, ты привык, — усмехнулся Ляньгуан.

Кощей ответил тихо:

— Я привыкну.

Но я одна знала, что такого шанса у него не будет. И от этой мысли всё внутри скрутилось в тугой узел боли, такой сильной, что на глазах выступили слёзы. Я зло сжала зубы, что не укрылось от Кощея. Его пальцы — холодные, осторожные — коснулись моей щеки, стёрли влагу. Он ничего не сказал.

— У нас остыл чай, — заявила я громче, чем нужно, ломая момент. — Может, кипяточку подлить?

— Следи за своими словами, сяо гунян, — с чувством оскорблённого достоинства сказал Ляньгуан. — Я заварю новый.

Он направился к столу, собирая пиалы, я же пока оставалась с Кощеем.

— И всё-таки мы умираем, — проговорил он, возвращаясь к началу спора.

— История циклична, друг мой, — отозвался Ляньгуан, который ополаскивал наши пиалы горячей водой. — Нам ли это не знать. И может быть, однажды люди снова будут нуждаться в тебе. Или во мне. Возможно, однажды история моей страны будет вызывать интерес во всём мире, и люди будут пересказывать друг другу сказания о небожителях.

Я могла бы рассказать о будущем и подтвердить или опровергнуть его самые смелые мечты, но чувствовала, что не имела права. Той ночью я не была гостьей, я была своей среди равных. И не имела права разгонять туманы будущего.