Глава 15 · Иван Царевич

Я сидела на широкой лавке у длинного дощатого стола, придвинув к себе миску с дымящейся ухой. Рядом, на отдельном блюде, горкой лежали румяные пирожки с капустой. В одной руке у меня была деревянная ложка, в другой — горбушка свежего хлеба, ещё тёплая, с хрустящей корочкой, посыпанной крупной солью.

— … и вот представьте, Василиса Петровна, — Боня сидел напротив, пододвинув к себе стопку берестяных грамот и то и дело поправляя треснутые очки, — за сегодня уже три запроса из Богдойского царства! Три! — Он потряс в воздухе сразу двумя берестами, словно это были не письма, а боевые трофеи. — Купцы там, видите ли, наслышаны, что через «Эх, яблочко» можно с Хазарским каганатом цену на меха согласовывать, не выезжая из караван-сарая.

— Серьёзно? — я откусила хлеб, довольно сощурилась. Хлеб был хорош, такого в моей прошлой жизни днём с огнём не сыщешь. — А как они узнали? Мы ж вроде только в трёх ближайших царствах распространяли.

— белка на хвосте разнесла, — Боня развёл руками и чуть не свалил стопку грамот. — Или вернее сказать, кони… — он задумался, почесал кудрявую макушку. — Короче, молва идёт. Особенно после того, как княгиня Апраксия через яблочко своего мужа прижала, чтоб к свету воротился, а то она, мол, всё, что нажили непосильным трудом, по миру пустит. Теперь все хотят такое же.

Я хмыкнула, представив эту картину. Хлеб вдруг показался ещё вкуснее, а кухня — теплее и уютнее. Я была невероятно довольна результатами нашего маленького предприятия.

— И что, работает?

— А то! — Боня аж подскочил на лавке. — Уж три града на «Яблочки» перешли, они теперь вместо голубей почтовых «Яблочками» пользуются. Голуби, говорят, раз — и улетели, а яблочко всегда при тебе. Соглашение лицензионное, правда, никто листать не горазд, — он погрозил пальцем куда-то в пространство. — Но это мы потом разъясним. На сходе. Аль на торгу.

— Боня, ты гений, — я отправила в рот ложку ухи и потянулась за новым куском хлеба. — Как у тебя на всё головы хватает?

— Счетоводство, Василиса Петровна, — Боня поправил очки и довольно улыбнулся, обнажая желтоватые, не слишком острые зубы. — Оно ж в голове всё по полочкам раскладывает. Цифры успокоение дают.

— Надо будет попробовать, — вздохнула я. — А то у меня от всего этого… — я обвела ложкой вокруг, имея в виду всё Тёмное царство сразу, — голова кругом.

Неожиданно распахнулась дверь, и я замерла над миской, не донеся порцию до рта.

— Василиса Петровна! — на пороге стоял Шаркунь. Рогатый, лохматый, с таким видом, будто только что бежал марафон до самого Царьграда. — Там это… из лесу девку привели.

Я бросила ложку в уху и застонала.

— Опять? — застонала я.

— Опять — не опять, да только она там стоит, у крыльца. Плачет. Говорит, за дарами пришла.

Я переглянулась с Боней. Тот пожал плечами, давая понять, что его компетенция заканчивается на бухгалтерии, а в делах девок из лесу он не советчик.

— Ладно, веди.

Шаркунь кивнул и исчез так же стремительно, как появился. Я вздохнула, отложила аппетитную хрустящую горбушку, вытерла руки о платок и приготовилась к очередному чуду.

Девушка, которую Шаркунь ввёл на кухню, была не такой, как предыдущие. Во-первых, ростом она была невысока, едва ли мне по плечо. Во-вторых, куда полнее, чем все те тонкие, как тростинки, девушки, что привыкли к тяжелому труду. Круглое лицо, румянец во всю щеку, руки в ямочках. Одета бедно — понёва домотканая, рубаха вышитая, но старая, лапти на ногах. И вся она тряслась мелкой дрожью, глядя на нас огромными испуганными глазами, особенно на мороков.

— Ты кто? — спросила я как можно мягче.

— Меня Олёной кличут.

— Олёна, как же ты оказалась так далеко от дома?

— Так это… Вечор вернулась Зорянка домой. Мы уж думали, запропала девка: волки пожрали, аль Кощей-злыдень заморозил. Я уж и сарафан её заприметила. Вдруг — слыш! Едет по темну что-то, колокольчиком звенит, как на упряжке. Мы в окно, а там телега самоходная, а в телеге той Зорянка сидит.

— Так Зоряна твоя сестра?

— Да, токмо неродная, — Олёна закивала. В тепле щеки её раскраснелись, и она стала выглядеть ещё здоровее. — Зорянка-то не просто на телеге приехала, зерно привезла, и тканей разных, и горшков глиняных с росписью чудной.

— И что? — я уже догадывалась, но надеялась, что ошибаюсь. — Звучит неплохо, в хозяйстве пригодится. Радовались бы.

— Так мамка тут же решила, что мне тоже приданое надобно! Еды с собой собрала, платок тёплый дала, — Олёна продемонстрировала полупустую корзину. — Сказала, иди, Олёнушка, и ты дары получи. Чем я хуже Зорянки? У неё вон теперь от женихов отбоя не будет. Иди, говорят, пока Кощей добрый, пока не передумал.

Я сидела, глядя на эту круглолицую румяную девушку, и в голове медленно, но верно выстраивалась картина абсурда. Моя система работала. Работала так хорошо, что теперь в Тёмный лес к Кощею бабы из деревень потоком отправляют своих дочерей за дарами. Как в санаторий или на курорт с путёвкой от профсоюза.

Я посмотрела на недоеденную горбушку, на Олёну, на Шаркуня, который старательно делал вид, что его тут нет, на Боню, который зачем-то открыл «Эх, Яблочко» и, кажется, собирался записывать этот случай в графу «непредвиденные расходы». А я про себя подумала: «Кощей меня убьёт. Но сначала, наверное, посмеётся. А потом убьёт».

— Ты есть хочешь? — спросила я первое, что пришло в голову. Мне нужно было время, чтобы придумать, что со всем этим делать.

Олёна икнула и закивала.

— Садись, — я махнула рукой на лавку напротив. — Ешь. Уха горячая, пирожки свежие. Хлеб, — я протянула горбушку, потом спохватилась, отломила половину и отдала. — Ешь. А мы… мы подумаем.

Олёна, не веря своему счастью, вцепилась в хлеб зубами и замерла, боясь, что сейчас её прогонят. Некоторое время все молчали: девица была занята ухой, Боня затратами, Шаркунь просто подпирал плечом стену.

— Значит, так, — я поднялась и принялась расхаживать по кухне. — Разрабатываем протокол.

— Чего? — не понял Шаркунь.

— Правила, — перевёл Боня, не отрываясь от записей. — Как подобает делать.

— Именно, — я кивнула. — Шаркунь, девицы сейчас толпой повалят. Где принимать будем? Они ж в лесу сидят под ёлкой. К весне у нас замороженных девиц будет не меньше, чем у Кощея.

— Так это. Мы можем дружину учинить. Отряд небольшой, чтобы лес прочёсывали, девок неразумных выводили, — предложил морок.

— Вот и учини. Учини! Или пункт регистрации поставь. Но не в тереме! Чтобы Кощей не видел, а то разозлится да заморозит их и нас с тобой за компанию.

— Будет сделано, — кивнул Шаркунь.

— Хорошо, а дела какие им выдавать? Никаких грязных полов не хватит, если они к нам каждый день ходить будут. Надо составить план работ, для которых нам помощь нужна. Если потребности нет, то девиц отправляем обратно в деревню, нечего сокровища Кощея просто так разбазаривать.

Боня поправил очки:

— Могу с Баитом покумекать, как заявки состряпать. На «Яблочках» всё будет. Мороки ли, русалки, лешие или Баба Яга — все смогут запрос свой направить да мы уж рассмотрим, девицу им выделим.

— Отлично, запиши себе в список ближайших дел. И обсуди с Кривелем и Шаркунем, какая помощь им чаще всего требуется. Следующий вопрос — оплата труда. Боня, вот тут твоя епархия. Разработай тарифную сетку. За какую работу какие дары полагаются, постарайся всё уместить в бюджет терема, чтобы нам не залезать в закрома Кощея. Спланируй закупки перин, ткани, посуды — что ещё девицам в приданое нужно?

Боня аж засветился:

— Василиса Петровна, это же… это же… я сейчас такую ведомость состряпаю! С коэффициентами! С надбавками за вредность!

Олёнка знай себе уху уминала, переводя любопытный взгляд с меня на мороков и обратно.

— И последнее, — я наставила палец на Шаркуня. — Дисциплина.

Он нахмурился:

— А чего Шаркунь сразу?

— Если кто из мороков к девицам приставать будет — не по делу, не по работе, а с ухаживаниями, — отправляем прямиком к богатырям на перевоспитание.

Шаркунь закашлялся.

— К каким ещё богатырям, Василиса Петровна? Где ж мы вам богатырей возьмём?

— К тем, что за Смородиной лагерем стоят. Не думал же ты, что я не узнаю. Они недавно вместе с деревенскими мёртвого царевича нашли, — при воспоминании о возможном Кощеевом преступлении сердце тревожно сжалось. — Так что никакой рогатой романтики тут! Не хватало нам, чтобы девицы начали чертят рожать. Всё! За работу. И найдите дело Олёнке, как поест. А я к Кощею пойду, разговор к нему есть.

Я решительно поднялась, расправила сарафан под неизменным потрясённым взглядом девчонки и собралась уже идти к Кощею на серьёзный разговор о мёртвых царевичах и личных принципах, когда дверь на кухню снова отворилась.

На пороге стоял Кривель. Он был мрачным и каким-то непривычно неловким, словно боялся чего поломать ненароком.

— Василиса Петровна, — начал он и запнулся.

Я насторожилась. Кривель никогда не мялся.

— Чего случилось?

Он переступил с ноги на ногу, покосился на Олёну, которая как раз дожевывала третий пирожок и с любопытством таращилась на нового морока, потом на Шаркуня, потом снова на меня.

— Там это… у ворот…

— У ворот что? — у меня внутри всё похолодело. Туман вернулся? Леший? Ещё какая напасть?

— Дружина, — ответил Кривель. — Стоят с оружием. Человек двадцать.

Я выдохнула. Всего лишь люди, с этим мы справимся.

— И чего хотят?

Кривель посмотрел на меня так, будто я сейчас грохнусь в обморок, а ему придётся меня ловить. Он даже шаг вперёд сделал на всякий случай.

— Они… Василиса Петровна, они за вами.

Я уронила руки. В кухне вдруг стало тихо. Боня опустил «Яблочко», Шаркунь замер у стены. Олёна перестала жевать и уставилась на меня с таким выражением на лице, будто я была ожившей сказкой, которую ей рассказывали в детстве.

— В смысле — за мной? — голос почему-то сел.

— Ну… — Кривель мялся, подбирал слова, и эта его нарочитая аккуратность была хуже всего. — Там главный у них… Иван-царевич. Говорит, приехал за невестой. За Василисой Прекрасной. Сражаться с Кощеем будет, вызволять вас из плена.

Ноги вдруг перестали держать, и я упала обратно на лавку. Сложила руки на коленях и смотрела на Кривеля во все глаза, а потом переспросила глупо:

— Что?

— Иван-царевич, — повторил Кривель, глядя на меня с таким сочувствием, что я видела: он всё понимает, возможно, даже больше, чем понимаем мы с Кощеем. — Требует, чтобы Кощей выходил на бой, а вас… — он сглотнул, — освобождал.

— Освобождал, — эхом повторила я.

В голове было пусто. Ни одной мысли. Только сказочная картинка перед глазами: Иван-царевич, каким я его представляла, когда только попала в этот мир, на белом коне, в сверкающей кольчуге поверх кафтана, с мечом наголо. Герой. Спаситель. Тот, кто должен был прийти и забрать меня в светлое будущее. Тот, кто скакал где-то целых пять лет.

А теперь он пришёл, и оказался совершенно не нужен.

— Ох, — выдохнула Олёна откуда-то сбоку. — Как любо…

— Замолчи, дурёха, — шикнул на неё Шаркунь, но без злости, скорее растерянно.

— Василиса Петровна, — Кривель шагнул ближе, понизил голос. — Я могу их того… задержать. Сказать, что вас тут нет. Что перевелись царевны. Что вообще все разбежались в Богдойское царство. Мороки наши в лесу их покружат, запутают, они до весны не выберутся. А там видно будет.

Я подняла на него глаза. Кривель смотрел серьёзно. Он правда готов был это сделать ради меня.

— А Кощей? — спросила я почему-то шёпотом. — Он убьёт царевича?

Кривель некоторое время смотрел на меня очень серьёзно, вовсе не как подчинённый на начальницу, а потом медленно покачал рогатой головой.

— Сомневаюсь я, Василиса Петровна. Ежели с царевичем этим счастье вам будет, так не пойдёт Кощей-батюшка его резать.

Внутри разлилось горячее чувство, такое нежное и такое неуместное, и свернулось где-то в пояснице пульсирующим шаром. Что мне было делать с Кощеем? С ним приходилось сложно, он был холоден, жесток, мыслил категориями, до которых мне было не дотянуться, а чувства… Если и был способен на них, то были те чувства бледными подобиями настоящих, человеческих.

Я вздохнула и обвела взглядом свою команду. Боня старательно отводил взгляд, листая «Яблочко», Шаркунь рассматривал кривые когти. Кривеля ждал моего слова и был готов хоть в лес, хоть на бой, хоть на переговоры. И Олёнка смотрела на меня круглыми глазами, не страшась и не смущаясь.

Я враз почувствовала себя беспомощной. Какая ирония! Я была готова управлять теремом, подчинить себе волшебный ключ, спасать мавок из ядовитого озера, а как речь зашла о делах сердечных, у меня опустились руки, а к глазам подкатили слёзы.

— Мальчики, что же мне делать? — голос был слабым.

Мороки хмуро переглянулись, вероятно, думая, как будут сражаться с дружиной царевича. И тут Боня резко опустил тарелочку, стукнул ею по столу. Яблоко сорвалось с обода, запрыгало по столешнице и упало на пол. Мы все обернулись к чёрту, а он смотрел на нас серьёзно, очки съехали на кончик пятачка, волосы взлохмачены, и в тот момент над ним вовсе не хотелось потешаться.

— Знаю я, как вам помочь, Василиса Петровна, — заявил он. — Коль доверите мне дело сие, избавлю я вас от Иванушки непунктуального.

— Боня, ты вовсе не должен… — начала я.

— Василиса Петровна, пусть идёт, — миролюбиво предложил Кривель. — У нас пока мыслей нет, токмо царевичу этому морду начистить. Может, Боня наш чего лучше сообразит.

Я внимательно посмотрела на своего бухгалтера. Он поднял яблоко, установил обратно на тарелку, одернул костюм и поправил очки.

— Не трясись. Ежели не получится, мы прикроем, — подмигнул Шаркунь, и мне сразу стало легче.

Казалось, весь терем пришёл в движение. Давно не приезжали царевичи вызволять своих невест, последним был Елисей, а за ним — царевич Златославы, тот самый, что не доехал до ворот Кощеевых. И вот наконец, устав от несчастий, жители терема стягивались на представление. Кикиморы — их никак не удавалось изгнать обратно на осенние болота — даже повязали нарядные красные платки, мороки гудели, переговариваясь, некоторые делали ставки. Не было только демонов, которым было слишком скучно наблюдать за простыми жизнями.

Я вышла из кухни одной из последних, будто мне и дела не было до того, что происходит. Окна в анфиладе горниц были заняты кикиморами, поэтому я прошла дальше, в малую горницу, и встала там у окошка, отодвинув край тяжёлой занавески ровно настолько, чтобы видеть, но оставаться незамеченной.

А посмотреть было на что.

Перед воротами, на чёрной от недавнего пожара земле стояла дружина. Два десятка всадников, как на подбор, рослые, плечистые, в кольчугах, что казались жидким серебром в хмуром ноябрьском свете. Кони под ними — один к одному, вороные, сытые, холёные. У каждого воина висел щит за спиной, меч у пояса, копьё у стремени. И все молчали. Сурово так молчали, будто не в сказку попали, а на парад.

А впереди на белом коне, что перебирал ногами и косил глазом на терем, восседал сам Иван-царевич. Красавец: статный, плечи широкие, в кольчуге поверх зелёного кафтана, расшитого золотом. За спиной висел тяжёлый синий плащ, бархатный, на плече золотой застёжкой схваченный. Шапка с меховой опушкой, из-под которой выбивались русые кудри. Лицом — чисто писаный молодец: глаза ясные, нос прямой, усы чуть вьются, бородка аккуратная. И осанка прямая, будто кол проглотил.

Он сидел на коне и смотрел на терем с таким видом, будто уже победил.

Ворота скрипнули, и с крыльца спустилась маленькая фигурка. Боня. Он был в своих неизменных очках с треснувшим стеклом, в штанах и простой рубахе, перетянутой ремешком, и с «Эх, яблочком» в руках. Яблоко казалось особенно красным в сером свете дня. Боня шёл прямо к дружине, маленький, рогатый, с вихрами непослушных волос и с тарелочкой наперевес.

Я коснулась пальцами ключа, чтобы лучше через него слышать, и затаила дыхание.

Дружина зашевелилась. Кто-то тронул меч, кто-то усмехнулся. Иван придержал коня, который всхрапнул и переступил копытами.

— Ты кто таков? — голос у царевича оказался звонким, командирским.

Боня остановился в десяти шагах от коня, поднял голову. Очки блеснули на солнце.

— Бенедикториус Рогус. Бухгалтер Кощея Бессмертного, — провозгласил он.

Над поляной повисла тишина, да и в тереме все замерли, так что я слышала, как какой-то морок хлещет себя по ногам хвостом.

— Кто? — переспросил один из дружинников.

— Бухгалтер, — терпеливо повторил Боня и для наглядности постучал пальцем по тарелочке. — Финансовый учёт, лицензионные соглашения, инвентаризации всяческие.

Иван картинно нахмурился, брови сошлись, взгляд стал суровым.

— Что ты мне зубы заговариваешь, нечисть? Где Кощей? Пусть выходит, если не трус! Я за невестой своей приехал, за Василисой Прекрасной! Освобождать буду!

Боня ничуть не смутился. Он поправил очки, откашлялся и сказал спокойно, даже буднично:

— А вы, простите, на Тёмных услугах регистрировались?

— Чего? — Иван аж привстал в стременах.

— Заявку, говорю, заполняли? Нет? — Боня приподнял тарелочку, демонстрируя её царевичу. — Тогда понятно, почему мы вас не ждали У нас теперь порядок. Спонтанных сражений не предусмотрено, всё по протоколу.

Дружинники зароптали, переглядываясь, зашевелились. Кто-то засмеялся, кто-то выругался. Иван махнул рукой, призывая к тишине, и его быстро послушались.

— Ты что несёшь, рогатый? Какой протокол? Я — Иван-царевич! Я по праву пришёл, по закону!

— По какому закону? — Боня склонил голову набок, и в этом жесте вдруг проступило что-то не по-бухгалтерски ехидное. — Грамота у вас с печатью имеется? У нас, знаете ли, устные договорённости силы юридической лишены. А грамоты вы не подписывали, в архив не обращались, в реестре числиться не можете.

— Ты… — Иван побагровел. — Ты смеёшься надо мной?

— Как бы я посмел! — Боня прижал тарелочку к груди. — Я ж бухгалтер. Я к вам с добром, помочь хочу. Вы только скажите, так я сразу заявку оформлю. Тут, — он постучал по тарелочке, — всё просто. Смотрите, на следующий месяц окошко есть. Вы один на один рубиться изволите аль с дружиною?

Я смотрела в окно, приложив руки к груди, в которой стучало беспокойное сердце. Боня казался таким маленьким, таким беспомощным на фоне дружинников и их богатырских конец, но я чётко слышала с помощью ключа, что голос его не дрожал. Боня выплевывал слова поспешно, слишком громко, но страха не показывал и смотрел в глаза царевичу прямо и гордо.

Я почувствовала рядом с собой дуновение холода и застыла, боясь обернуться.

— Ты мне зубы не заговаривай! Говори, где Кощей? Где Василиса? — кричал на поляне Иван.

— Ага, вижу, с дружиною, — проговорил Боня, что-то отмечая в «Яблочке». — За это доплата требуется. Пошлина называется.

Я глубоко вдохнула знакомый запах пергамента и мороза. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что рядом со мной стоит Кощей, но я всё-таки скосила взгляд. Он замер, заложив руки за спину, и наблюдал за спектаклем, что разворачивался перед его теремом. Некоторое время я просто радовалась его близости, улыбаясь самыми уголками губ. От Кощея веяло холодом, но мне рядом с ним становилось тепло.

— Ты же не будешь сражаться с Иваном? — наконец спросила я, сама не зная, чего больше хочет моё сердце: чтобы он боролся за меня или чтобы отказался от сражения.

— А ты хочешь, чтобы я его убил? — Кощей посмотрел на меня сверху вниз.

— Нет! Конечно, нет, — поспешно ответила я. За окном Боня подошёл ближе к Ивану, тот нагнулся и рассматривал что-то на тарелочке. — Но твои правила…

— Правила говорят, что царевич прибудет за пленной царевной. Если ты скажешь мне, что ты в плену, то я немедленно выступлю.

Я снова посмотрела в окно. Боня что-то втолковывал Ивану, тот слушал — недоверчиво, но слушал. Дружина за его спиной перешёптывалась. Голова моя чуть кружилась от нереальности происходящего.

— Если я скажу, что в плену, — проговорила я медленно, — ты его убьёшь?

— Я буду сражаться, — поправил Кощей. — А убью ли, зависит от него.

Я закрыла глаза. Иван-царевич, тот, кто должен был спасти меня, стоял снаружи, красивый, статный, при полном параде, и даже не подозревал, что его жизнь сейчас висит на волоске, и зависит не от меча Кощеева, а от моего слова.

— Я не хочу его смерти, — сказала я тихо. — Он не заслужил такого.

— Я и не предлагаю.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

Кощей помолчал, глядя вперёд, а когда заговорил, голос его был мягким:

— Чтобы ты ответила на мой вопрос. Ты моя пленница, Василиса?

Я потёрла грудь, где стало так горячо и маятно, и кристалл, что когда-то Кощей подарил мне, врезался в нежную кожу.

— Нет? — неуверенно проговорила я, вслушиваясь в это короткое слово, и с дрожью поняла, как много оно значит. А потом повторила: — Нет. Я не твоя пленница. Я Василиса Петровна, менеджер Тёмного царства.

Кощей не улыбнулся, только чуть двинулся, и я почувствовала слабое прикосновение холода. Он всё так же наблюдал за Боней и Иваном, но черты его смягчились — он казался удовлетворённым.

— Тогда и вызова мне никакого нет.

Одолеваемая странной радостью, я снова повернулась к окну, плечом ощущая холодное присутствие Кощея. Это было непривычно, вот так просто стоять рядом, как будто мы нормальные люди.

Но вот Боня что-то сказал, и дружина зароптала громче. Ближний к царевичу богатырь обнажил меч, наставляя его на Боню, и тихая радость сменилась ужасом. Я дёрнулась, бросилась было бежать, но Кощей остановил меня лёгким прикосновением. В панике я вскинула на него вопросительный взгляд. Кощей оставался спокоен:

— Бенедикториус так счастлив защищать тебя. Позволь ему.

Не удовлетворённая этим, я выглянула на улицу. Боня даже не дрогнул под мечом, только поправил нервно очки. Оставаться на месте было мучительно, я ожидала удара по моему мороку в любой момент, поэтому приникла к стеклу, не беспокоясь больше, увидят меня или нет.

— К чему это, милостивый государь? — спросил Боня скучающим тоном. — От того, что я умру, запись на Тёмных услугах не появится и очередь ваша не продвинется. И штраф получите. За несанкционированный бой на земле Кощеевой.

Иван-Царевич взмахнул руками.

— И что мне теперь делать прикажешь, нечистый? Я перо жар-птицы нашёл, яблок молодильных во! — он оттопырил седельную сумку. — Целую корзину набрал. Змея о трёх головах победил. В шахматы обыграл, правда, но речь не о том. Пять зим скитался! И всё зря? Ох, проклятье, — он потёр лоб, покачал головой. — Какая же это глупость! Какая всё глупость!

Всего одна фраза, но она задела меня за живое. Я присмотрелась к Ивану внимательнее: сказочная поталь облезала с него, обнажая взрослого, достойного мужчину, который стоял у ворот тёмного царя и собирался положить жизнь за неизвестную ему царевну, которую видел мельком целых пять лет назад.

— Вот, не хотите ли в качестве утешения яблочко да по тарелочке получить? — предприимчивый Боня протянул своё «Яблочко» Ивану, и ближайшие дружинники сгрудились вокруг него. — Можно картинки на расстояние посылать и болтать без всяких ваших голубей. Быстро и удобно. Вы так можете Василисе Петров… Прекрасной позвонить, разрешить ваши неясности.

— А как им пользоваться? — спросил Иван, раскручивая несчастное яблоко.

— О, это просто. Слезайте с коня, я вам покажу, — Боня призывно махнул рукой. — Ещё есть царская версия. В золоте! Одна штука осталась…

Кощей шагнул от окна с видом, с каким закрывают хорошую книгу.

— Ну что, кажется, эта сказка закончилась счастливо? — спросил он.

— Для Ивана точно, — улыбнулась я. — Представляешь, жениться на женщине, которая пять лет провела в тюрьме, а ты её даже не видел! Может, и не узнал бы своей Василисы, а всё туда же — жениться.

Кощей усмехнулся. Потеряв интерес к происходящему во дворе, он пошёл дальше, и я последовала за ним бок о бок.

— Так случается чаще, чем ты думаешь. Помнишь Ивана нашего, что в лесу живёт?

— Который с Серым Волком дружит? Конечно, помню, — чтобы фривольно не ухватить Кощея под локоть, я сцепила пальцы в замок.

— Было то… лет двадцать назад. Увёл я тогда Варвару Красу, превратил в голубя. Явился за ней Иван Царевич — Яга клубок ему волшебный дала — и узнал невесту среди дюжины таких же голубок, всё по правилам. Препятствовать я им не стал, отпустил в добрую дорогу. Кажется, они даже свадьбу сыграли.

Тут нас остановил морок, протянул Кощею берестяные грамоты. Он прервал рассказ, пробежал глазами неровные строки.

— Подготовь Зевсу отчёт о пребывании у нас мойр, — распоряжения были сухими, короткими, — а также список затрат на них. Вечером подпишу приказ о возврате на Олимп.

Морок поклонился и побежал дальше. Мы продолжили путь.

— Так вот, прошло всего полгода, как Иван явился снова в мой терем, — Кощей возобновил рассказ, будто и не прерывался. — Я уж думал, с царевной что приключилось, он новую поехал вызволять. Но нет. Варвара оказалось властной и ворчливой женой, а Иван… слишком мягким молодцем. Не выдержал он характера супруги и сбежал, попросился ко мне в лес жить. Я ему сначала не поверил, но он так пел о срубе, рыбе в озере, грибах по осени, что я решил: пускай. Глаз с него первое время не сводил, всё мыслями в лес оборачивался. А он — ничего. И правда рыбачил, по грибы ходил, сад разбил. Потом освоился и в терем стал заходить, в шахматы поиграть или новости лесные обсудить. Или на Бабу Ягу пожаловаться, любит она его изводить, — Кощей покачал головой в ответ на какой-то невысказанный вопрос.

— И ты его принял? — переспросила я. — Вот так история! А как же его жена, Варвара, одна справляется?

— Насколько могу судить по донесениям, неплохо. Замуж больше не вышла — нельзя, но казну держит, с соседями воюет. Одним словом, на своём месте, — тут мы пришли к чертогам вечных скрижалей, и Кощей остановился. Некоторое время он изучал меня, а потом вкрадчиво спросил:

— Ты… ничего не хочешь мне сказать?

Вопрос этот ударил в меня, выбил дух. Я уставилась на сапоги Кощея, не решаясь поднять взгляд, и лицо горело, а сердце стучало, как бешеное. У меня была всего одна тайна, но такая, что холодила моё нутро не хуже Кощея. «Он знает! Знает! Что я обманула, что не могу быть ему опорой, что брошу и терем, и его. И не знаю, что со всем этим делать, глупая, глупая женщина!» На лбу выступила испарина, и мне казалось, я дышу жаром от стыда.

— Я же знаю о смерти царевича Дмитрия, — с укором сказал Кощей.

Я вскинула голову прежде, чем успела подумать, поймала взгляд его бледных глаз. Щёки всё ещё пылали, а лоб стал холодным и липким.

— Дмитрия? — я едва шевелила непослушными губами.

— Да. Жениха Златославы.

Мне пришлось призвать всё своё самообладание, чтобы не выдохнуть слишком громко. Облегчение оказалось практически невыносимым, и я с трудом устояла на ногах. Медленно втянула в себя воздух.

— Я хотела спросить тебя, — голос предал, дрогнув. — Но всё не было времени.

Кощей развёл руками:

— Итак, мы здесь. Спрашивай.

Судьба пропавшей царевны в тот момент казалась такой несущественной по сравнению с тем, что Кощей не раскрыл меня, что я получила ещё небольшую отсрочку, но я заставила себя говорить:

— Это ты убил царевича?

Кощей остался спокоен, будто я его спрашивала не об убийстве, а о погоде.

— Я тебе столько рассказывал о своих правилах, — тихо произнёс он. — А ты всё ещё думаешь, что я их нарушаю, чтобы досадить тебе?

— И всё-таки, — упрямо повторила я скорее для того, чтобы выиграть время, нежели чтобы получить ответ. — Я хочу знать.

— Я не убивал Дмитрия, — сказал Кощей ровно. — Но тот, кто это сделал, хотел, чтобы подумали именно на меня.

Я резко вдохнула. Колени стали ватными, и мне отчаянно хотелось за что-нибудь схватиться.

— Прости, — прошептала я, не уточняя, за что именно.

Кощей кивнул, будто принял это извинение или отложил его на потом.

— Тайна редко остаётся тайной надолго, — добавил он. — Особенно если в ней замешаны живые люди.

Я медленно распрямилась. Сердце уже билось ровнее. Царевича Дмитрия было жаль. То была настоящая, честная жалость к парню, который не дожил до свадьбы, и к Златославе, которая так и не стала женой. Но глубоко внутри ворочалось тёплое чувство успокоения: Кощей не знает про меня. Я ещё жива, у меня ещё есть время.