Глава 16 · Предел холода

Терем опустел.

Я стояла посреди коридора, где ещё недавно мороки носились с утра до ночи, и не узнавала его. По комнатам разлилась тяжёлая тишина: ни топота копыт по деревянным ступеням, ни шорохов за стенами, ни вечных криков Шаркуня, потому что и кричать больше было не на кого. Слышно было только скрип половиц под ногами да моё собственное дыхание, и даже ключ показывал в основном пустоту.

Мороки уходили. Не все сразу — поодиночке, по двое. Сначала ушли те, кого переманил Леший, потом те, кто испугался. Следом потянулись и те, кто решил, что с новыми порядками они не согласные. Кривель рвал и метал, Шаркунь ходил мрачнее тучи, но остановить это было нельзя. Терем таял на глазах.

Я вышла в сени и остановилась. В углу, там, где сходились две стены, чернела слизь. Она росла прямо на глазах, и стоило отвернуться, как её становилось всё больше. Слизь расползалась быстро, как плесень на старом хлебе, от неё разило болотной гнилью и ещё чем-то кислым, от чего першило в горле.

Я присела на корточки, присмотрелась. Вот тварь. Она шевелилась, перетекала, пузырилась мелкими волдырями и казалась живой. Вчера я собственноручно скребла это место щёткой и золой, а сегодня слизь вернулась, стала назло мне только жирнее и чернее.

— Дрянь какая, — зло сказала я.

— Согласен, о менеджер моей пустыни. Отвратительное зрелище.

Я вздрогнула и обернулась. В проёме стоял Джанахар. Ифрит прислонился плечом к косяку, сложив руки на мощной груди, и смотрел на слизь с выражением глубочайшего презрения.

— О, Джанахар. Как проходит ваш день? — спросила я.

— Скучаю, — пожал плечами ифрит. — Кощей со Змеем обсуждают нудные планы, кровосос пытается им угодить. А здесь… — он повёл носом, принюхиваясь, — здесь пахнет смертью и разложением. И пирожками, кстати, очень вкусно пахнет.

— Пирожки потом, — отмахнулась я. — Вы знаете что-нибудь про слизь?

Джанахар отлепился от косяка, подошёл ближе. Присел на корточки перед чёрным пятном рядом со мной, только без опаски — он вообще ничего не боялся, этот безумный ифрит. Я почувствовала острый, знойный запах его кожи, отшлифованной тысячью песчаных бурь.

— Это не просто слизь, менеджер моих пустынь. Это проклятие, мелкое, зловредное. Этот недостойный червь хочет, чтобы вы знали: он рядом.

— Я и так знаю, — буркнула я. — Спасибо, напомнили.

Джанахар усмехнулся, обнажив крупные белые зубы.

— Мало знать. Если желаешь избавить дом от отравы, найди её источник. Проклятый предмет. Как найдёшь его, о хранительница ключа, тогда сможешь терем очистить.

Я нахмурилась, поднялась.

— Предмет? Какой?

— Любой может быть. Камень, кость, кусок дерева… — ифрит пожал плечами. — Я не знаю, пытливейшая из менеджеров. Я воин, а не следопыт. Но если хочешь, могу спалить тут всё к шайтану! Тогда точно поможет.

— Спалить терем Кощея? — уточнила я.

— А почему нет? Новый построит.

— Джанахар…

— Ладно-ладно, — он поднялся, отряхивая колени. — Ищи сама. Можно было бы Вираджана попросить, если бы он не ушёл.

Я резко развернулась к ифриту, уверенная, что ослышалась.

— Вираджан ушёл? Когда?

Джанахар сделал вид что удивлён.

— О, так ты не знала? Я думал, что ты благословлена Кощеем видеть всё в тереме. Ладно-ладно, не сердись, о роза северных лесов! — он громко засмеялась, видя моё замешательство. — Тебя так весело дразнить, я теперь понимаю лисицу. А Вираджан спорил с Кощеем полночи, а потом ушёл.

Это были нехорошие, тревожные новости, потому что послы не уходят под покровом ночи, даже если они трижды демоны. По царству Кощея шли трещины, невидимые, но глубокие, мне казалось, я чувствую их под пальцами, и если постараться, можно даже увидеть, как они разрывают ткань сказки.

— О чём они спорили? — тихо спросила я.

Джанахар выпустил струйки дыма из ноздрей, нахмурился.

— Не думаешь ли ты, презренная смертная, что Джанахар, повелитель песков и ветров, подслушивал под дверью русского царя? — его голос возмущённо гудел. — Ты считаешь его достоинство размером со скарабея?

Я не поверила его гневу и протянула:

— Джанахар…

— О нет, недостойная смертная, не раскрою я тебе тайн, ибо мужчинами они были сказаны и между мужчинами останутся, и не коснутся твоих розовых ушей!

— Джанахар…

Ифрит посмотрел налево, направо, как будто хотел убедиться, что нас никто не подслушивает. В иные дни, когда пространства между стенами были полны мороков, в этом был смысл, но тогда терем почти опустел.

— Вираджан говорил, что Кощей слаб, — доверительно сообщил Джанахар. — Что власть его заканчивается, и смертная в его опочивальне — лучшее тому доказательство.

— Он совсем совесть потерял? — возмутилась я. Глаза ифрита смеялись. Они все играли со мной, эти великие бессмертные демоны, стремясь разнообразить своё одиночество живой искрой.

— Говорил, что Кощей виноват в уходе Аканэ, что не удержал её. Нам всем нравилась лисица, мне она напоминала пустынного фенька: глупая, но безобидная. Только Вираджану она нравилась больше всех, — Джанахар вздохнул.

— Ты думаешь, он ушёл из-за Аканэ?

Ифтир снова сдвинул кустистые брови к переносице.

— Ты думай, что плетёшь языком, бестолковая смертная! Разве будет великий демон уходить из-за такой блажи! — воскликнул он, вмиг потеряв игривый настрой. Я его решительно не понимала. — Всё, умаялся от твоей бесконечной глупости. Пойду, испрошу у повелительницы печей пирожков.

* * *

День выдался занятым и в то же время муторным, сложным. У озера, недалеко от леса, лагерем встала дружина Ивана Царевича: их предводитель никак не мог решить, что же ему дальше делать. Эти мелькающие шлемы, знамёна, ржание лошадей и богатырский смех изрядно раздражали Кощея, и он несколько раз за день порывался всех переморозить. Останавливали его лишь мои горячие протесты да насмешки Ляньгуана: его явно занимала сложившаяся ситуация. И всё же рано или поздно Ивана нужно было проводить.

Я решилась сделать это сама. Позвала с собой только Боню — на всякий случай. Пока шла до лагеря, успела несколько раз пожалеть, но заставила себя довести начатое до конца. Развернуться и скрыться было бы крайне глупо. Под моими сапожками ломались стебли сухой травы, до которой не добрался огонь, и корочки льда: ночью ударили морозы, и рыхлая влажная земля затвердела, покрывшись тонким льдистым панцирем. В воздухе пахло сыростью, прелой листвой, дымом и первой стужей. Мне не было холодно: на мне был добротный кафтан с опушкой и разрезными рукавами, меховая шапка покрывала голову, а руки я спрятала в вышитые тёплые рукавицы.

Дружинники увидели нас, начали звать и махать шапками, на которые они сменили шлемы. Иван Царевич появился ещё до того, как я подошла к лагерю. Он стоял, недвижимый, и внимательно смотрел за нами.

— Василиса… Прекрасная? — моё имя слетело с его губ вместе с облачком пара.

Я улыбнулась. Мне было приятно и его узнавание, и удивление.

— Здравствуй, Иван, сын Берендеев, — протянула я, кланяясь. Щёки царевича покрылись пятнами, то ли от холода, то ли от смущения.

— Здравствуй, Василиса Ярославна!

Боня откашлялся.

— Петровна она, — шепнул он. — Дюже лютует, когда Ярославной её кличут.

— Можешь звать меня просто Василисой, — предложила я с улыбкой.

— Василиса, но как же? Это получается, что я тебя в Кощеевом логове бросил? Послушал нечисть рогатую! — с искренним горем воскликнул он и схватился за голову. Теперь у него покраснели и уши, и шея.

Дружинники переглянулись, стали подтягиваться, недобро на Боню поглядывая. Некоторые положили руки на мечи.

— Нет! — я выставила руки, пытаясь остановить недоразумение. — Всё в порядке. Бенедикториус действовал в соответствии с уставом. Я не в плену, не страдаю и не мучаюсь. Я здесь работаю.

Над лагерем повисло неловкое молчание.

— Ну вы даёте, Василиса Петровна, — покачал головой Боня. — Вы задачу нашу легче не делаете.

Я виновато пожала плечами.

— Я менеджер здесь. Управляю теремом. И как менеджер, я хотела предложить вам в дорогу мехи с водой — из озера пить нельзя, да и из ручьёв пока тоже. У нас тут эпидемия была. Да, и еды немного: сыра, мяса вяленого хлеба. Чтобы в дороге вам веселее было.

Иван вздохнул, развёл руками.

— А я вот и не знаю, Василиса, что делать мне теперь? Я ж всю жизнь по писаному прожил: науки учил разные, за море ходил, невесту выбрал, — он показал на меня. — Невесту ту Кощей-супостат украл, так я вызволять поехал, как всякому царевичу полагается. А теперь что? Есть у меня перо жар-птицы, яблоки молодильные. Яблоко на золотой тарелочки. Ограниченная чеканка! — горько усмехнулся он, демонстрируя свою тарелочку. — А что со всем этим делать, не ведаю.

Мне стало жаль Ивана. Проживать роль проще, но когда она ломается, оказывается, что смысла за ней не было. И надо его искать, а как делать это, никто не подсказывает. В чём теперь был смысл жизни Ивана Царевича, который не спас невесту и не победил Кощея.

— Просто живи, — тихо, ласково попросила я, погладив Ивана по руке. — Возвращайся в своё царство, помогай отцу. Невесту себе подбери… Уж не знаю, какую. По уму, по сердцу — как тебе угодно. Это всё, — я обвела рукой поляну, и озеро, и Тёмный лес, — не конец, а только начало. Твоё начало, Иван.

— А где же твоё начало, Василиса? — пылко спросил он. — Ты его нашла?

Я пожала плечами:

— Наверное, там же, где и конец. Не волнуйся за меня, я не пропаду.

— Так что же передать твоему батюшке? — спросил Иван. — Он же с горя поседеет, коль узнает, что дочка его единственная у Кощея на посылках.

— Я ж не на посылках, — я покачала головой. — Ну если хочешь, скажи, что я гостья дорогая. Смотри, в какие кафтаны Кощей меня наряжает! Я пью китайский чай с полубогами и читаю древние истории. Скажи отцу, что ему не нужно стыдиться за меня.

Иван посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Добро. Коль говоришь так, значит, и впрямь не мучает тебя Кощей, впрямь ты его гостья. Только обещай, ежели обидит тебя, ежели останешься без крова, то приедешь в Берендеево царство. Тебя там будут ждать всегда как дорогую сестрицу.

— Спасибо, Иван. Доброй дороги тебе. И вам дороги доброй, славные богатыри! — прокричала я громко, и мы с Боней поклонились им. — Благодарю, что приехали за мной и вознагражу вас пищей сытной.

Дружинники встретили мою идею радостным гомоном, и на том я посчитала свой долг перед Иванов Царевичем закрытым. Я стояла на крыльце и наблюдала, как его дружина снимается с лагерем, получив обещанный провиант, а рядом со мной всё крутилась Олёнка.

— Ты скажи мне, удалось сарафаны царевнам подшить? — спросила я. С уходом мороков работы становилось всё больше.

— Нет, Василиса Петровна, — беспечно ответила Олёнка и мечтательно вздохнула. — Каковы богатыри, а? Мне б замуж за такого пойти. Аль за царевича? — встрепенулась она. — За царевича-то получше будет.

— Вот что, Олёнка, ты не обижайся, но ты живёшь тут уже пару дней. Ешь, пьёшь, мужиков рассматриваешь, а толку от тебя — ноль! Ты не в санаторий приехала, — я упёрла руки в бока. — Поэтому сегодня же отправляешься домой.

Олёнка радостно подпрыгнула.

— Ой, как славно! А подарков дадите? Чтоб телегу целую?

— Дам, — пообещала я и тут же крикнула, скрываясь в тереме: — Шаркунь! Подготовь-ка телегу самоходную. И наполни её углём.

Наступил вечер, и терем казался даже тише и темнее, чем обычно. Я ждала Кощея у него в кабинете, надеясь побыстрее подписать бумаги и закончить этот день с кружкой горячего молока и лепёшками. От скуки я гоняла яблоко по тарелочке, и она улавливала то одно изображение, то другое. Меня заинтересовал дородный бородатый боярин, который стоял у своей тарелочки и с волнением оглаживал бороду.

— Это… Как же там… — кряхтел он неловко, и я с любопытством подалась ближе. — Людмилка! Я тут вирши для тебя сочинил. От всего сердца своего. Послушаешь? Это… Полюбил я тебя, словно месяц — ночь, — пробасил боярин, переминаясь. Я почувствовала, как начинают гореть щеки от острого чувства смущения и сопричастности и приложила к ним ладони. — Словно солнце — росу на заре. Я бы всех от себя прогнал прочь, кроме мыслей моих…

Пальцы с тёмными когтями ловко схватили яблочко, не позволив мне досмотреть признание до конца. Тарелочка стала вновь золотой и идеально гладкой.

— Кощей! Ты не дал мне дослушать стихи!

— Василиса, должна же ты иметь хоть какое-то уважение, — с укором протянул Кощей. — Боярин этот — взрослый мужчина, объясняется со своей женщиной, и тебя третьей они не звали.

От отповеди такой щёки раскраснелись ещё сильнее.

— Это что же, солидарность? — воскликнула я, лишь бы скрыть смущение. — Неужели Кощей сочувствует человеку?

Он посмотрел на меня и отметил иронично:

— У меня получается. Чувства людей не столь сложны.

— Ох, можно подумать, ты никогда за людьми не подсматриваешь, — фыркнула я, поднялась с кресла и встала рядом с ним, плечом к плечу.

— В этом нет необходимости, — ответил Кощей, глядя в очаг, и тёплые отблески огня на его лице создавали иллюзию, что он живой. В уголках глаз появились тени, и на мгновение показалось, что он привык улыбаться. — Странным образом договоры, тайны, душевные беседы — всё, что люди доверяют «Яблочкам», приходит ко мне. Мой разум превратился в сундук в чулане, куда я бесконечно складываю чужие истории.

Я замерла. Сначала слова просто не доходили: я услышала их, но мозг отказывался складывать их в осмысленную картину. А когда сложил, у меня внутри всё похолодело.

— То есть… — голос сел, пришлось откашляться. — То есть ты слышишь всё, что говорят с помощью «Яблочек»?

— Не слышу, — Кощей замялся в поисках подходящего слова. — Я просто знаю. Целиком. Будто каждый разговор, мысль или желание — отдельный драгоценный камень, цельный и обработанный. Они приходят ко мне сами. Я не ищу их. Они просто… есть.

— Но как это может быть?

— Я пока сам не понял. Думаю, всё дело в том, что «Яблочки» питаются моей силой.

Я отвернулась, прижала ладони к вискам. В ушах шумело. «Яблочки» питаются его силой. Каждый разговор, каждая тайна, каждая глупая сплетня — всё это течёт к нему. Из-за меня, потому что это я придумала их продавать. Радовалась, когда Боня докладывал о новых заказах. Я гордилась, что мы охватили три царства, заинтересовали даже Хазарский каганат, а теперь всё это обернулось возможной катастрофой. Оказалось, что я просто раздавала людям удавки, и каждый, кто купил «Яблочко», теперь открытая книга. Для Кощея Бессмертного.

Я прошлась мимо очага, туда и обратно. Остановилась, хотела что-то сказать, но передумала и продолжила вышагивать. Мысли скакали, как бешеные, и никак не получалось выбрать одну, толковую.

— Получается… — я сглотнула. — Получается, ты своего рода сервер?

— Я пока не знаю таких слов, — Кощей качнул головой. — Я могу воспользоваться своей извечностью и понять, но предпочитаю этого не делать.

— Почему?

— Потому что если я пойму, я не смогу делать вид, что не знаю. А мне нравится делать вид.

— Ты хочешь сказать, что мог бы узнать всё, что происходит в мире, но не хочешь?

— Знать, что угодно. Быть — где угодно и когда угодно. Видишь ли, я существую вне времени и вместе с тем — во всех временах сразу. Проклятие быть царём нави, — Кощей невесело усмехнулся. — Но знание — это ответственность. А я слишком устал.

Я остановилась. Посмотрела на него.

— А я? Про меня ты тоже всё знаешь? Смотрел в этой своей извечности?

Наверное, в голосе звучала обида, потому что Кощей посмотрел на меня с недоумением.

— Нет, к чему бы мне это понадобилось?

Некоторое время я молча, нервно растирая левую ладонь пальцами, потом выпалила быстро, почти зло:

— Ты никогда не спрашивал, кто я. Как жила. Чем. Что я люблю, а что ненавижу. Ты сам залез мне в голову, или… — я запнулась. — Или тебе просто всё равно?

Кощей повернулся к очагу, потёр подбородок.

— Не вижу в том необходимости. Твоя прошлая жизнь — она за тысячу лет отсюда. Мне же достаточно того, что ты говоришь и что делаешь. Истина в настоящем, всё остальное — пыль. Если тебе это важно, то я смотрю на тебя так внимательно, как не смотрел ни на одно живое существо уже очень, очень давно.

Я выдохнула. Мне не хватало разума, чтобы осознать Кощея, не было в моей жизни задач, сравнимой с этой. В тот момент я ощутила себя песчинкой под ногой слона, и слон этот остановился на секунду, чтобы присмотреться ко мне. Какая прихоть! Песок уносит ветер, а слоны идет дальше. Я вдруг остро ощутила, как исчезаю из его жизни. Я исчезну, а он даже не заметит.

— И теперь, когда «Яблочки» зависят от твоей магии, ты можешь получить над людьми полную власть? — проговорила я, чтобы отвлечься от собственных неприятных мыслей. По крайней мере, возможно, я не уничтожила мир.

— Что ж, над этим стоит поразмыслить. Заглянуть в будущее и провести исследование.

Голос его звучал буднично, почти скучающе, а у меня внутри всё дрожало. Потому что я вдруг вспомнила, что этот человек и не человек вовсе, это существо держит в руках не просто судьбы, а души каждого, кто купил «Яблочко». А я знала, что их будет становиться всё больше и больше, и однажды эту волну уже будет не остановить.

— У тебя получится увидеть будущее? Часто ты такие исследования проводишь?

Кощей кивнул, глядя в огонь. Оранжевые языки лизали обугленные поленья, тянулись к прутьям решётки, словно хотели его согреть.

— Да, часто. Например, в последнее время мой разум занимает одно исследование. Умозаключительное, — сказал он, повернувшись на полкорпуса.

— Правда? И какое же?

Кощей не ответил, и молчание его длилось так долго, что я почувствовала укол раздражения. Уж очень мне хотелось узнать больше о новых способностях Кощея, а также о том, какие угрозы для человечества это несёт, потому что я сама была напрямую причастна к такому повороту. Но когда я подняла взгляд, то увидела, что Кощей пристально смотрел на меня.

— Расскажешь, что за исследование?

Он замялся на пару секунд, а потом кивнул:

— Да, пожалуй.

Кощей не торопясь подошёл ко мне и, засомневавшись на секунду, дотронулся до моей щеки. Я вздрогнула от неожиданности, хотела отшатнуться, но удержалась. Пальцы с загнутыми когтями скользнули дальше, по шее и за ухо, легонько царапая кожу.

«Кощей?» — хотела окликнуть его я, но вместо этого замерла, как зверёк перед хищником, боясь пошевелиться.

Кощей медленно наклонился к моему лицу и замер, когда его губы были в миллиметрах от моих. Сердце один раз стукнулось в грудную клетку со всей силы, а затем забилось, как бешеное. Я чувствовала знакомый запах и прохладное дыхание на своей коже, и жаркое волнение поднялось к горлу, сдавило грудь. Отчего-то мне стало страшно.

Кощей подался вперёд и накрыл своими губами мои. Это был не поцелуй, а лёгкое касание, как будто он проверял температуру, но и этого хватило, чтобы голова пошла кругом. Я подалась было навстречу, но Кощей уже отодвинулся и смотрел в сторону, куда-то на мои ключицы. Он как будто прислушивался к собственным ощущениям, оценивал их.

Потом он снова поцеловал меня, на этот раз смелее и чуть дольше. Губы его были холодными и твёрдыми, но я чувствовала, как они наливаются теплом под моими. Кощей отстранился, посмотрел на меня внимательно, скользнул взглядом по волосам, ресницам, губам, что-то отмечая, а мне хотелось закричать: «Я не растаю, дурак!» Но я упрямо молчала, цепляясь за шершавую ткань камзола, и во все глаза смотрела на него, как будто он выносил мне приговор.

Кощей кивнул, удовлетворённый, и снова приблизился. Поцелуй стал глубже, медленный, внимательный, как будто Кощей запоминал каждую секунду: как мои губы отвечают ему, как я вздрагиваю от его прикосновений, как дыхание становится рваным. Его рука скользнула к моему затылку, осторожно придерживая голову, но не сжимая. Другая легла на талию, холодная даже сквозь ткань.

Я дрожала, и температура тут была вовсе непричём. Я дрожала из-за Кощея, из-за его близости и от мысли, что он сам предложил эту близость. От того, как он был осторожен и как его пальцы касались моих волос. От ощущения, когда моё горячее дыхание смешивалось с его, спокойным и морозным. Я подалась вперёд, обвила руками его талию, мысленно умоляя об одном: «Только не останавливайся».

Кощей отстранился снова, открыл глаза.

— Интересно, — тихо сказал он, почти себе под нос. Голос его был низким, хриплым, как будто он сам удивился тому, что говорит вслух. — Тебе не больно?

Я сглотнула, молча покачала головой. Кощей внимательно следил за моей шеей, за тем, как дёрнулась глотка, и я, помедлив, снова сглотнула, позволив ему насладиться видом. А потом он сделал то, чего я совсем не ждала.

Он медленно провёл большим пальцем по моей нижней губе, мягкой и ещё влажной, как будто изучал текстуру. Потом наклонился и провёл языком по тому же месту. По моей спине разлилась нега, которая перерастала в настоящий жар, что стирал всякое смущение. Я скривила губы в усмешке, которая выдавала и мой восторг, и все горячие мысли.

Кощей прикрыл глаза, и я подумала, что он хочет запомнить мою реакцию, дрожь и мой едва слышный всхлип.

— Ты дрожишь, — констатировал он спокойно. Если он пытался казаться равнодушным, у него не получилось: в голосе уже не было обычной отстранённости, только голод, ещё тихий, сдерживаемый, но уже неотвратимый.

— Потому что ты меня целуешь, идиот, — процедила я сквозь зубы, которые сжала, чтобы хоть немного унять дрожь.

Кощей замер, а потом уголок его губ дрогнул — почти улыбка. Его рука соскользнула с моей талии, и я нежно вернула её на место.

— Значит, моё исследование успешно.

И снова наклонился ко мне и на этот раз уже не отстранялся так часто. Кощей целовал меня всё ещё медленно, глубоко, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому движению, к тому, как мои пальцы впивались ему в плечи, как я прижималась ближе, как моё тепло сталкивалось с его холодом и меняло его.

Едва ли я понимала, что происходит вокруг, весь мой мир сосредоточился на маленьком пространстве у стола, на Кощеевых губах и руках с тёмными когтями. Мне хотелось быть ближе, вжаться сильнее и целовать больнее, но он аккуратно сдерживал меня, и по крошечным паузам я поняла, что он контролирует каждую секунду.

Он боялся за меня. А я не могла стать ближе, как бы того ни хотела, зато в моей власти было другое. Когда Кощей внимательно рассматривал моё предплечье, покрытое мурашками настолько крупными, что волоски встали дыбом, я подняла рукав ещё выше, обнажая кожу под его исследующими пальцами. Когда он наблюдал за тем, как поднимается и опускается моя грудь, я отворачивала голову и чуть отклоняла её, подставляя тело его взгляду. Это всё, что я могла ему дать в тот момент. Не больше, чем кожу, дрожь и право смотреть. Но, кажется, для него этого было достаточно.

Эта его странная забота распаляла меня ещё сильнее. Он исследовал меня, а я провоцировала и изучала его в ответ. Впервые за столь долгое время я могла не притворяться, а Кощей — впервые за тысячу лет — не стал отстраняться.