Глава 17 · Щит царства темного

Утро застало меня в кровати, и я позволила себе несколько блаженных минут — просто лежать, не открывая глаз, и притворяться, что меня вообще нет. Воспоминания накатили жаркой волной: взгляд Кощея, и его губы, холодные в начале и такие тёплые потом, и то странное, невозможное чувство, когда ледяное существо рядом со мной становилось почти живым. Мысли не отпускали меня и во время сна, заставляя переживать весь ужас и трепет раз за разом, пока я наконец не примирилась с ними.

Я прекрасно помнила, как разорвала поцелуй сама, потому что поймала себя на том, что лезла пальцами под кафтан Кощея Бессмертного. Он мог бы уничтожить меня одним движением, но держал, словно мотылька, и это лишало последних крупиц самообладания. «Мне всё равно, кто он», — мелькнуло на грани сознания, и от мысли этой меня бросило в холод. Я отпрянула, будто обожглась, а он еще пару мгновений стоял с закрытыми глазами, будто смаковал послевкусие. Серый цвет лица сменился розоватым, губы ещё блестели, и в этой мягкой задумчивости Кощей казался почти уязвимым.

— Кажется, я зашёл в своих испытаниях слишком далеко? — наконец спросил он с возмутительным спокойствием, которое так не походило на моё смятение.

Я запустила пальцы в волосы, пытаясь собраться:

— Нет! Нет. Всё здорово. Правда.

«Просто я не целовалась сто лет. И последний мужчина разбил моё сердце вдребезги», — но этого вслух я не сказала, просто продолжила:

— Просто там молоко. На кухне. Гориня приготовила. С лепёшками. Я же на самом деле пришла бумаги подписать. Оставила на твоём столе, там ответ на благодарности Зевса и приказ о награждении кикимор за помощь… Я веду себя очень глупо? — и поморщилась.

Кощей усмехнулся — его невозможные губы дрогнули.

— Нет. Ты сейчас очень живая.

Я шагнула к нему, провела пальцами по его руке, коснулась шершавой почерневшей кожи и когтей.

— Сегодняшний вечер слишком большой для меня. Мне кажется, ещё немного, и он меня раздавит. Давай я просто уйду, а ты сделаешь вид, что не заметил.

— Именно так мы и поступим, — кивнул Кощей слишком серьёзно.

— Спасибо.

С этими словами я развернулась и направилась к дверям, и только взявшись за ручку, добавила:

— Спокойной ночи, Кощей.

— Доброй ночи, Василиса.

Я вышла не спеша и аккуратно закрыла за собой дверь, чтобы тут же схватиться за живот. Если там и поселились проклятые бабочки, то они не порхали, а пожирали меня изнутри. Я прислонилась к стене и сползла по ней на пол, позволила себе наконец минуту паники.

Вспоминая об этом с утра, я закрыла лицо ладонями, как тогда, у дверей его кабинета.

— Идиот, — прошептала я и натянула одеяло.

И когда в дверь раздался требовательный стук, я поморщилась: мне не хотелось подниматься. Ещё минута слабости, и я буду готова идти разбираться со всем, что натворила накануне.

— Василиса! — голос Шаркуня я узнала сразу, хриплый, беспокойный. — Там что-то приближается к терему. Кощей доспехи достал. Велел вам уходить, Василиса.

Вся нега пропала в один момент, сменившись острым беспокойством. Я отбросила одеяло, босиком по холодному полу добежала до окна и выглянула во двор.

Лес чернел частым гребнем у горизонта, и от него отделилась тёмная масса, которая полосой шла на терем. Масса эта постоянно двигалась, становилась то выше, то раздавалась в стороны, внутри её части менялись местами, непрестанно двигались. Я ещё не поняла, что это, но страх уже проник под кожу, отравляя тревогой. В дверь снова стучал Шаркунь, а я смотрела на пугающее явление и не могла оторваться. Только в тот момент, когда стало возможно рассмотреть копья и вилы, я отпрянула от окна и хрипло ответила:

— Сейчас выйду!

«Проклятье!» — шипела я, натягивая нижнюю юбку. «Проклятье!» — повторяла, влезая в первый попавшийся сарафан. «Что ж это за твари?» — спрашивала у себя в зеркале, рассматривая растрёпанную косу, а потом махнула на неё рукой: некогда. Сапоги нашлись под кроватью и, прыгая на одной ноге, я закричала:

— Что это такое, Шаркунь?

— Леший, хозяйка, — отвечал он. — Вы бы потарапливались.

В этот момент я распахнула дверь и вылетела из горницы, на ходу поправляя сарафан. Шаркунь встретил меня непривычно хмурым взглядом: куда-то делась его обычная весёлость.

— Где Кощей? — спросила я без предисловий, устремляясь по анфиладе горниц к выходу из терема. Я должна была видеть всё своими глазами.

— Вышел уже! Кривель оставшихся мороков собирает, Джанахар с ними. Велели вас найти и…

— И что?

Он нахмурился ещё больше, опустил голову, как будто приготовился защищаться.

— Велели с царевнами сидеть. В темнице. Пока не окончится всё.

Я резко остановилась и, прищурившись, предупредила:

— Шаркунь, если ты сейчас ещё раз скажешь мне, что я должна сидеть с царевнами и ждать, я тебя ударю.

— Так я ж не придумываю, Василиса Петровна! — взмолился он. — Кощей-батюшка велел!

— А мне плевать, кто велел! — я уже снова бежала. — Тут мой терем! Мои мороки! Я не для того столько работала, чтобы Леший по моим комнатам шастал!

Шаркунь только вздохнул и припустил следом. Мы вылетели на крыльцо, и я на мгновение ослепла — утро било в глаза холодным белым светом. Всё тело тут же объяло холодом: на дворе стоял ноябрь, промозглый и злой. Я вцепилась в предплечья и, когда глаза привыкли к свету, попыталась рассмотреть что-то впереди.

Кощей стоял ко мне спиной — белые волосы разметались, голову покрывала чёрная металлическая корона с зубцами, которые хищно устремлялись в небо. Тяжёлый плащ ложился на широкие плечи и прямую спину.

На крыльцо скользнул Ляньгуан и встал по правую руку от меня, с другой стороны тяжело ступил Джанахар, полуголый, пышущий жаром.

— Как думаешь, усмирит их? — пробасил ифрит.

— Сейчас и увидим, — спокойно ответил Ляньгуан.

— Хоть бы нет! Эх, славная будет драка.

Ноябрьская хмарь растеклась над полем, серая, сырая, липкая. Небо висело над землей так низко, что, казалось, до туч можно дотянуться рукой. Ни дождя, ни снега — просто холодная взвесь в воздухе, от которой саднило горло. Тёмная волна подкатилась совсем близко, и я легко могла рассмотреть в массе мороков, мелких леших, кикимор и прочих лесных жителей. Они выли, стонали, рычали, потрясали оружием, примитивным, но от этого не менее угрожающим. Мне казалось, что я различала в толпе знакомые лица, внимательные осознанные глаза бывших жителей терема. Ещё совсем недавно мы сидели в одной караульной, а теперь они дёргались и скалились, и от этого становилось страшно и горько.

И тут Кощей заговорил:

— Мороки! — Пауза. — Вы служили мне. Кто сто лет, кто тысячу. Я не клялся вам в верности, но вы клялись мне. И я принимал вашу службу, как принимают дар. Без благодарности, но и без презрения.

Голос его был не громким, но я слышала каждое слово: казалось, всё вокруг застыло, чтобы слышать. Даже лесные твари, и те притихли, опустили неказистое оружие.

— Вы, кто идёт сейчас на мой терем, — не воины. Вам пообещали свободу, сказали, что вы сможете жить без меня. Что я держу вас в рабстве, а Леший вас освободит.

Тишина стала абсолютной.

— Он врал вам. Я не держу рабов, и вы знаете. Те, кто хотел уйти, уходили всегда. Но вы, кто пришёл к порогу моего терема, вы выбираете? Или вас ведут, как скот на убой? И если вы пересечёте границу моего двора, станете врагами. Не беглецами — врагами.

Я видела, как дрогнула серая масса на опушке. Кто-то там, в первых рядах, неуверенно переступил с ноги на ногу. Другой оглянулся назад, будто искал поддержки. Большинство продолжало потрясать копьями и рычать — войско Лешего состояло из диких, неразумных, сильных в своем безумии навьих тварей, — но некоторые из первых рядов, те, кто касался терема и жизни Кощея, замерли.

— У вас есть минута, — голос Кощея стал тише, но от этого страшнее. — Минута, чтобы вспомнить, кто вы. Минута, чтобы повернуться и уйти. Я не буду преследовать. Вы можете вернуться ко мне. Я не обещаю вам прощения, но я обещаю вам жизнь.

Тишина. Кощей стоял неподвижно, широко расставив ноги, сложив руки на мече — я видела, как его остриё уходит в землю. Навьи твари смотрели на него, тихо рычали, перебирали ногами — им не терпелось броситься в схватку, но некоторые оглядывались. Они дрогнули, выступили было вперёд, чтобы уйти или спрятаться за спину Кощея, но не смогли: невидимая сила рванула их, точно марионеток, назад в строй. И тогда я увидела, как от тёмной стены леса отделяется фигура, неестественно высокая, тёмно-красная на фоне голых деревьев. Я прерывисто выдохнула, Джанахар напрягся.

И в следующую секунду тёмное войско, словно по им одному ведомому сигналу, завыло, зарычало и рванулось вперёд.

Кощей поднял меч. Я не видела его лица, но вокруг короны клубился чёрный дым. Он подождал несколько мгновений, пока противники подойдут поближе, и кинулся им навстречу, принимая удары на меч.

Джанахар зарычал в ответ, громко и радостно, и бросился в бой. Его кожа казалась особенно тёмной на фоне блеклого неба. Глаза вспыхнули огнём, под кожей проступили руны, словно старые шрамы, и засветились жёлто-оранжевым светом. Древний демон пустынь врезался в толпу мороков, туда, где уже хозяйничал лёд тёмного царя.

Воздух наполнился криком и рёвом, треском льда, ударами и стонами, и с этой страшной какофонией смешивался задорный смех Джанахара. Картина эта пробирала до костей. Не было ни эпической музыки, ни плотного звука кино, только тишина, и на фоне этой тишины звучал треск, и крик, и хлюпающий звук рвущейся плоти.

Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Отвернулась и увидела Ляньгуана, который стоял, неподвижный, сложив руки на животе, и наблюдал за дракой.

— Ты им не поможешь? — спросила я. говорить было тяжело: горло сжималось от ужаса.

— Я дипломат, а не воин, — пожал плечами Ляньгуан. — Когда они прорвутся к терему, мне придётся его защищать.

Его равнодушие полоснуло по мне подобно хлысту. Я смотрела на него и не могла поверить: там, внизу, навьи рисковали жизнью, а Змею не было до этого никакого дела.

— Я не позволю им прорваться! — крикнула я, ткнув в его сторону пальцем, и, подхватив юбки, побежала вниз по ступеням.

У меня не было плана. Сердце колотилось от адреналина, вены жгло огнём. Я собиралась схватить деревянное копьё, забрать меч павшего воина-упыря, сделать хоть что-то! Я успела увидеть, как несколько мороков проскользнули мимо Кощея и рванули к терему, и двое тут же упали, пронзённые ледяными шипами, но от остальных лёд отскочил, будто их прикрывала чужая тёмная сила. И в этот момент что-то обхватило меня за талию и поволокло обратно наверх. Я схватилась руками и почувствовала, как под пальцами скользнуло что-то живое, шелковистое. На спине выступил холодный пот, когда я увидела плотные сатиновые чешуйки. Мощный змеиный хвост затащил меня на верхнюю площадку и позволил подняться на ноги.

Ляньгуан. Сверху он оставался собой, невозмутимым и чуть насмешливым, но из-под тёмного ханьфу спускалось змеиное тело, крупное, мускулистое, покрытое белой чешуёй с золотыми узорами.

— Ты тоже часть терема, Василиса, — сказал он. — Значит, ты под моей защитой.

— Мне она не нужна! — закричала я. Мороки, у которых почти получилось добраться до терема, лежали на земле, а над ними стоял Кривель с перекошенным от боли и отвращения лицом. — Я хочу сражаться рядом с ними.

Ляньгуан медленно повернулся, взгляд его был полон снисходительного удивления.

— Подумай головой, сяо гунян, — он снова называл меня этим милым уничижительным прозвищем, — и не мешай мужчинам сражаться.

Я зарычала, срывая голос, топнула несколько раз в бессильной ярости, но как бы я не злилась, мне пришлось остаться наверху: вокруг меня лежал хвост. Он не сжимал ноги и даже не шевелился — неподвижное кольцо белой чешуи с золотыми узорами. Я могла бы перешагнуть, хотя бы попробовать. Но я знала: стоит мне сделать шаг, и хвост сожмётся.

Навьи твари накатывали волнами, и Кощей их отбрасывал одну за другой. Из земли вырастали ледяные шипы, глыбы обрушивались на головы противникам, они превращались в ледяные статуи, которые Джанахар тут же с хохотом крушил. Кощей повернулся, плащ взметнулся вверх, и я увидела на нём металлический доспех: блестящие рёбра вырастали поверх кафтана, словно из его собственного тела. Под металлическими каблуками его неизменных сапог хрустели чужие кости. А лицо… Увидев его, я отшатнулась, непроизвольно схватила Ляньгуана за руку: холодного красавца больше не было, вместо него я видела почти мифического Кощея с впалыми щеками, темными глазницами и серой кожей. Его лицо напоминало череп. А в следующую секунду Кощей отвернулся и вцепился когтями в морду вурдалака.

Кривель размахивал палицей направо и налево. Черная кровь заливала его лицо, один из своих красивых витых рогов он уже потерял в бою. Взмах — и враг отлетал в сторону, удар — и второй падал замертво. Мускулы бугрились под красной кожей, на шее вздувались жилы, когда Кривель кричал что-то. Чуть поодаль крутился Шаркунь, быстрый и легкий, в кожаном доспехе, он жалил врагов двумя кинжалами, нападал, отступал, перемещался по полю, и казалось, ни один удар не может его достать.

Джанахар веселился. Мороки облепили его огромную фигуру, и ифрит половину радостно сбросил, вторую поджёг магическим огнём. Он врывался в самую гущу, кидался огненными шарами, бил, ломал, рвал голыми руками, скользкими от навьей крови. Джанахар был поистине страшен, никогда до этого я не видела существа, настолько ужасного в своём кровавом веселье и настолько красивого в этой ярости.

Когда на поле появился Рейнхарт, я не заметила. Он двигался скупо, сражался грязно, и если вдруг ему попадался человек, то прикладывался к шее, отчего весь дублет его был перемазан кровью. Навьими вампир брезговал.

Некоторые мороки уже погибли. На поле лежал и Хирля, трусоватый морок, с которым я когда-то в темнице играла в карты. Тем не менее, он вышел на поле боя и умер, защищая свой дом. А я стояла под неусыпным надзором Белого Змея и ничего не могла сделать.

Мне хотелось кричать.

И в тот момент, когда казалось, что битва нами выиграна, Леший полностью поменял правила. Его навьи твари вдруг отхлынули, раздались в стороны, и на поле появился новый враг. При виде его всё у меня внутри похолодело. Я рванулась вперёд, вцепилась в крылечный столб, и во все глаза следила за полем.

Над ним, зависнув в полуметре над землёй, парила Златослава.

Её светло-голубой кафтан с разрезными рукавами и драгоценной вышивкой был порван по низу, весь в ржавых пятнах. Белые ступни, перепачканные чем-то бордово-коричневым, тянулись вниз, как будто стремились достать до земли. Лица её видно не было: от драгоценной короны спускалось полупрозрачное покрывало по спине и лицу, закрывая его до рта. Когда она подлетела ближе, я увидела, что необычайно красные губы кривились в усмешке. В руках Златослава держала косу, большую, с длинным загнутым лезвием, в котором отражалось хмурое ноябрьское небо.

И в тот же миг я поняла, что случилось с царевичем Дмитрием.

Мы все застыли: я в ужасе, демоны настороженно, противники — в благоговении. Златослава подлетела к терему в полном безмолвии и застыла перед Кощеем. Теперь она могла смотреть ему в глаза, не поднимая головы. Улыбка расползлась, стала шире и холоднее, а оттого безумнее. Мне стало дурно от того, насколько эта картина была похожа на ту давнюю сцену с поцелуем, когда царевна ещё была живой и трепетной.

— Ляньгуан… меня сейчас вырвет, — пожаловалась я и почувствовала на спине прохладную тяжесть его руки.

Кощей не стал говорить с царевной, возможно, потому что внутри уже никого не было. Они атаковали одновременно: Златослава замахнулась и ударила косой, Кощей поставил ледяной щит и попытался дотянуться до неё мечом. Они разошлись и тут же схлестнулись снова. Некоторое время все молча наблюдали схватку царя нави и мёртвой царевны, как они сходились и били. Уворачивались. Кружили друг вокруг друга. Обменивались ударами и снова отступали. Трещал Кощеев лёд, коса со свистом рассекала воздух и звенела от чужой магии. Царевна ускользала, возникала со спины, потом нависала над Кощеем, чтобы обрушить на него новый удар. Он уходил от атаки в последний момент, снова и снова доставая её ледяной магией, которая распадалась о невидимый щит.

Я подняла глаза, посмотрела выше и дальше. Леший всё так же стоял в отдалении, подняв страшные лапы, как адский дирижёр, и водил ими влево и вправо. Он дарил своему войску магическую защиту, управлял ими, и до него было не добраться.

Крик Джанахара разорвал кружево схватки Кощея и Златославы. Он бросился на помощь, и тут же войско Лешего — то, что от него осталось — взвыло с новой силой и бросилось наперерез. Наши мороки, Рейнхарт — все пытались добраться до Кощея, а он бился у самой границы терема, не уступая Златославе ни пяди земли. Однако он так ни разу её не достал по-настоящему.

— Ляньгуан, мы можем ему помочь? — я обернулась к Змею, и в голосе моем звенело отчаяние. Стоять на высоком крыльце и наблюдать за битвой было невыносимо.

Ляньгуан качнул головой, не отрывая взгляда от поля, и в этот момент раздался душераздирающий рёв Джанахара. Я обернулась как раз, чтобы увидеть, как рука его отлетает в сторону, и капли крови, похожие на горящие бусины янтаря, разлетаются по дуге и опадают на землю. От крика его зашлось сердце.

— Джанахар! — не помня себя, заорала я, цепляясь за крылечный столб.

Ифрит вырвался из окружения, пробрался таки к царевне, и та точным взмахом косы отсекла ему левую руку. Она теперь валялась в стороне, чужая и нелепая, и руны на ней погасли, а из обрубка стекала кровь, похожая на густую лаву.

Златославе не было дела до Ифрита. Она услышала мой крик и повернула к терему голову так, как не мог бы обычный человек. Джанахар тяжело дышал, держась за культю руки, потом поднял голову, выплюнул какое-то ругательство и, страшно оскалившись, снова бросился в бой.

Теперь они теснили царевну вдвоём, Кощей и ифрит, удары их приходились по ней чаще, но по-прежнему это не имело никакого действия. Златослава же как будто потеряла к ним интерес, она всё чаще оборачивалась к терему. Кощей выбросил руку, и в землю вонзились огромные сосульки. Ифрит бросился на царевну, расплескивая лаву. Но она легко ушла от первого, ускользнула от руки второго и…

Поле исчезло. Я успела отшатнуться, и вот передо мной ряд плотных бело-золотых колец. Они дрогнули раз, второй, третий и стянулись чуть плотнее, защищая меня от внешнего мира. Внутри оказалось тесно и тихо, как будто звуки битвы с трудом проникали сюда. На одно короткое мгновение мне захотелось спрятаться в объятиях большой тёплой змеи.

— Ляньгуан! — вместо этого закричала я. — Что случилось?

Кольца расслабились, и звуки битвы снова со всей силы обрушились на меня. Кощей и Джанахар напали на Златославу с новой силой и даже оттеснили её от терема. Но внезапно это ушло на второе место, потому что я увидела на ступенях что-то чёрное, похожее на обломки обсидиана. Эти странные обломки таяли на глазах — все, кроме одного. Того, что торчал из змеиного тела.

— Ляньгуан! — снова закричала я, но уже иначе, с исступлением.

— Какая неудача, — отозвался он.

— Нет-нет, этого не может быть. Подожди, нужно его вытащить.

— Не стоит так волноваться. Этой девке не по силам причинить мне вред, — голос его лился спокойно, но мне в моей панике он казался слишком слабым. — Не трогай осколок…

Поздно. Я подалась вперёд, собираясь вытащить его, но чёрная субстанция в момент обожгла мне руки. Я зашипела, прижала их к груди.

— Я говорил, — меланхолично отозвался Ляньгуан. Он обхватил осколок хвостом и медленно потянул его.

На поле Кощей продолжал сражаться с царевной. Мороки с Рейнхартом теснили остатки тёмного войска. рана на культе Джанахара покрывалась тёмно-коричневой коркой и уже меньше изрыгала лаву.

Я опустила взгляд на тело Ляньгуана. Он отбросил осколок, и бело-золотую чешую тут же залила тёмно-бордовая кровь. Она вытекала ленивыми толчками, густая, вязкая, и окрашивала его шелковистую чешую грязными разводами.

— Сейчас, подожди, — я в панике огляделась, ища что-то, чем можно было зажать рану. На крыльце было возмутительно чисто. — Сейчас. Я придумаю, придумаю.

— Не волнуйся, я могу пережать мышцами… Что ты делаешь? — впервые голос Ляньгуана на моей памяти взлетел на полтона.

Я задрала сарафан и дрожащими пальцами схватилась за нижнюю юбку.

— Сяо гунян, перестань немедленно, — потребовал Змей. — Я вижу твои ноги. Это неприемлемо.

Злость, горькая, ядовитая, заливала грудь. Щипало нос, и оттого на глазах выступили слёзы, но я не оплакивала никого — я была в ярости. Не справившись с завязками, я разорвала их и рывками стянула юбку с ног, приговаривая:

— Ничего, и не так ходила. От вида ног… Ещё никто… Не умирал!

Я распрямилась — подол сарафана скользнул по ногам — и победно вскинула юбку, а в следующую секунду уже плотно прижимала её к ране. Кровь и правда стала течь куда тише, но ткань постепенно становилась красной.

Ляньгуан смотрел на меня сверху вниз, прищурившись, напоминая пригревшуюся на солнце змею.

— Кажется, я понимаю теперь…

— Ляньгуан!

Я вздрогнула. Кричал Кощея, впервые с начала этого бесконечного боя. Мы обернулись к нему одновременно, но он смотрел не на меня, а на Белого Змея. Обмен взглядами длился пару секунд, и вот Ляньгуан шевельнулся — пальцам моим стало тепло от новой порции крови — и подобрался совсем близко ко мне.

— Василиса, позволите? — прошелестел он рядом.

Я замерла, когда его пальцы скользнули по моим плечам к шее. Они легко нашли верёвочку, которую завязал на мне Кощей вечность назад, и рванули её. Чёрный кристалл, тёплый от моей кожи, оказался в руках Змея. Ляньгуан распрямился и со всей силы запустил его в Кощея, тот поймал его резким выверенным движением. Я переводила растерянный взгляд с одного мужчины на другого.

А в следующий миг Кощей откинул меч и оказался за спиной Златославы. Он перехватил её шею, зажав в локте, и одним сильным движением толкнул кристалл ей в рот. Я дёрнулась, как от удара. Дёрнулась и Златослава, попыталась вырваться, но тщетно. Кощей зажал ей рот, страшные чёрные когти впились в личико. Закричал Леший страшным утробным рыком, который разнёсся над всем полем, встревожил птиц над лесом. У него не было шанса успеть.

Я во все глаза смотрела, как царевна корчится в руках Кощея. Он держал её крепко за голову и талию и… делал с ней то же самое, что леший сделал со мной. Во рту разлилась проклятая горечь брусники, как тогда, когда Леший управлял мной. К горлу подкатило острое животное отвращение.

Кощей не отвернулся. Он стоял лицом к терему, тёмный, страшный, но глаза его были глазами моего Кощея, и в них я впервые видела что-то, похожее на боль. Он смотрел на меня, впитывая каждую секунду моего ужаса и моего отвращения, бесконечные секунды, пока прекрасная Златослава корчилась в его руках, и мне казалось, что это никогда не прекращается. Когда царевна обмякла в его руках, я чувствовала себя полностью опустошённой.

Кощей отступал, позволяя Златославе рухнуть в грязь, а потом поднял руку и запустил ей в голову ледяной шип. дальше все случилось одновременно: я что-то закричала, раздирая горло, Леший будто налетел на невидимую преграду, остановился, горестно возопил. Потеря Златославы стала для него ударом, который пришёлся рикошетом по нему — столько сил Леший вливал в своё детище. Его подданные дрогнули и побежали, но до леса почти никто не добрался. Леший отшатнулся от терема и тоже устремился к лесу. Кривель, Шаркунь, другие наши мороки гнали их до самых деревьев, но никто из демонов за ними не последовал. Кощей стоял над Златославой, рассматривая её обращённое к бесчувственному небу лицо. Джанахар ощупывал культю. Она затянулась лавовой коркой, и трещины светились ярко-оранжевым. Рейнхарт, шатаясь, подошёл к ним. Ляньгуан не шевельнулся, будто знал, что его мощный покрытый кровью хвост — единственное, за что я могла держать в этом мире.

— Вот всё и закончилось, Василиса, — тихо сказал он.

Кощей поднял голову, посмотрел на меня. Я отвернулась.