Глава 21 · У нас еще есть время

Я почувствовала холод и с удивлением посмотрела вниз. На мне не было обуви, я стояла босыми ногами прямо на снегу. Но приглядевшись, я поняла, что это не снег, а тонкая ледяная корка, что покрывала землю, траву, корни деревьев — всё вокруг.

Жива. Это осознание накрыло меня тёплой волной эйфории, и я рассмеялась. Жива! Кожа чувствовала прохладу, пальцы ног — ледяную корку, лица касался свежий ветерок. Слух улавливал далёкий голос кукушки. Подобравшись к самому краю, я удержалась, пусть и купив свою жизнь неприлично дорого.

Я оглянулась. За моей спиной раскинулась опушка, и я узнала это место. Узнала деревья, чья тень никак не могла добраться до забора, и кустики, на которых распускаются белые цветы, и холмик, где стояли улья. Только здесь не было ничего: ни сруба, ни ульев, ни огородика. Лунный свет заливал совершенно пустую поляну, покрытую блестящим льдом.

— Где мы? — спросила я.

— Дома, — ответил кот и спрыгнул вниз, приземлившись на все четыре лапы. — В Тёмном лесу. Пойдём, терем недалече.

Я кивнула: откуда-то мне было известно, что терем недалеко и что идти по нему нужно по правой тропинке. Это было новое чувство полного и абсолютного знания, какого раньше у меня не было. Но коту я ничего не сказала, уж больно важным он был. Я следовала за Васей и смотрела по сторонам. Да, это был тот же лес и в то же время другой. Лёд покрывал всё. Он искрился в лунном свете, хрустел под ногами, звенел, когда ветер шевелил ветви. кое-где упрямая жизнь всё равно пробивалась: распустились мелкие бледные листочки, вылезла травка, но и её покрывал иней.

— Это он сделал? — спросила я тихо.

Вася не ответил. Только дёрнул ухом и побежал вперёд по тропинке. Я пошла за ним. Лёд под босыми ногами был обжигающе холоден, я почти не чувствовала ступней, только боль, которая поднималась выше, к щиколоткам. Но я упрямо шла и вдруг заметила, что там, где я ступала, лёд таял. Не всегда, но под моей пяткой оставался тёмный влажный след, а по краям его проступала зелень — робкая, тонкая, но живая.

Я остановилась и посмотрела вниз. Из-под льда, прямо там, где только что стояла моя нога, пробивался крошечный белый цветок — подснежник.

Сначала появился страх. Это было так странно, что казалось нереальным. Я испуганно поджала ногу, чтобы увидеть, как распускается второй цветок, на этот раз у левой пятки. Стоило отойти в сторону и постоять там, как цветы появились под пальцами ног. Я наклонилась, тронула их пальцем — они были настоящими, живыми. От влажной земли пахло сыростью и весной.

— Василиса Петровна! — донеслось из темноты. — Вы идёте или как?

Я выпрямилась и поспешила за котом, а под моими ступнями трещал и таял лёд, и за мной распускались цветы. Сначала один, потом два, потом целая дорожка, светящаяся белым в темноте.

— Вася, — крикнула я, — ты видишь?

Кот обернулся, посмотрел на цветущий след, на меня, снова на след, и его усы дёрнулись.

— Вижу, — сказал он. — Цветы как цветы.

И побежал дальше. А я следовала за ним босиком по льду и улыбалась, и чувствовала, как внутри разгорается что-то горячее, что не даст замёрзнуть. Никогда.

Когда я выбежала из леса, солнце только начало подниматься над горизонтом. Оно било прямо в глаза, по-летнему золотое, тёплое, такое неожиданное после всей этой ледяной ночи. Я зажмурилась на секунду, радуясь его живому теплу, а потом наконец огляделась.

Терем стоял на своём месте, но он вовсе не был таким, каким я его помнила. Он весь светился. Каждое окно, каждая ставня, каждая резная балясина на крыльце — всё было покрыто толстым, идеально прозрачным льдом. Солнце отражалось в нём тысячами искр, и казалось, что терем не заморожен, а покрыт глазурью, как пряничный домик из детской сказки. Или как свадебный торт, над которым колдовал безумный кондитер.

Я перевела взгляд на озеро. Оно тоже спало подо льдом. Мутноватый панцирь сковал воду, и только у самого берега, там, где было мельче, лёд отливал изумрудной зеленью. Ни плеска, ни волны, ни одной мавки у поверхности.

Тишина.

И посреди этой тишины, у самого берега, стояла палатка. Я узнала её сразу, это была та самая палатка, в которой демоны пировали перед нападением зелёного тумана. Она была поставлена основательно на подготовленный фундамент, выглядела чуть потрёпанной, но обжитой. Вокруг было устроено кострище, лежали пни — места для сидения, и даже была сооружена клеть для дров. А из верхнего отверстия шёл дым.

Я неуверенно шагнула вперёд, потом ещё и ещё. Лёд под босыми ногами таял, превращаясь в лужицы, но я больше не чувствовала холода, только как отчаянно бьётся сердце. И в следующую секунду оно замерло.

Потому что из палатки вышел Кривель.

Он был в какой-то невообразимой меховой жилетке поверх драной рубахи, с топором в одной руке и верёвкой в другой. Вид у него был заспанный, хмурый и очень хозяйственный. Он крякнул, пнул сугроб, наклонился, собирая охапку дров из клети, и тут… Уронил всё. Дрова с грохотом посыпались в снег, топор упал рядом. А Кривель стоял, открыв рот, и смотрел на меня так, будто увидел привидение. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Василиса… Петровна? — выдохнул он.

Я хотела сказать что-то умное, ироничное, в своём духе. Открыла рот, набрала воздуха… и расплакалась. Я бежала через поле, что отделяло Тёмный лес от озера, так быстро, что снег не успевал таять, задыхалась от бега и жжения в груди и наслаждалась ими. Грудь сжимало от острого ощущения жизни, она была в солнце, и холоде снега, и беге, и боли в мышцах.

Не останавливаясь, я врезалась в Кривеля, и он сделал шаг назад, но устоял на ногах. От него так славно пахло дымом и морочьим духом. Я вцепилась в мех его жилета, прижалась со всей силы и почувствовала, как тяжёлые руки ложатся мне на спину.

— Кривель, — всхлипнула я, размазывая слёзы по замёрзшим щекам. — Кривель, это я. Я вернулась.

Он обнимал меня некоторое время, а потом обернулся и заорал так, что, наверное, в самом тереме было слышно:

— А ну, вылазьте все! Живо! Она здесь! Василиса Петровна вернулась!

* * *

Мороки собрались вокруг меня. Здесь был и Шаркунь, и Боня, и Нехороша, и другие мороки из терема. Некоторые ушли из терема и теперь вернулись дожидаться, пока проснётся хозяин. В шатре также жила наша Гориня и молодая повариха, которой я не знала, несколько кикимор и лихо. Мавкам же было слишком сухо на земле, но они часто вылезали из озера и наведывались в гости.

Не все были мне рады. Кто-то пялился, другие шептались, третьи растерянно переглядывались. Кикимора недоверчиво ткнула меня пальцем в плечо, проверяя, настоящая ли я. Нехороша проворчал:

— Да что ж вы так, Василиса Петровна? Мы вас ждали…

Шаркунь шикнул на него, но не очень уверенно. Слово взял кривель.

— Что случилось, Василиса Петровна? — спросил он. — Мы вас целый месяц искали, весь лес, словно волки, излазали. В ту ночь колобок-то ваш вернулся, говорит, мол, Василиса Петровна исчезла, и время у неё закончилось. Какое время — объяснить толком не мог.

— Только Кощей-батюшка сразу всё понял, — вклинился Шаркунь. — Помчался в лес, несколько дней его не было, а вернулся смурной весь. Ни с кем не разговаривал, только Кривелю удалось узнать, что следов ваших в лесу не было.

— Никаких, — продолжил Кривель, пристально глядя на меня. — Совсем. Будто и не было вас никогда.

— Но Кощей всё равно велел лес обыскивать по очереди, — добавил Боня. — Мы в отряды соединились и ходили так, то одни, то другие. И я тоже ходил. Целый месяц вас ждали, а потом Кощей сказал…

Боня не договорил, и за него продолжил Кривель:

— Сказал: «Всё. Если Василису до сих пор не отыскали, значит, померла она». Так и сказал.

— Показалось мне, что больно жёстко, — пожаловался Нехороша.

Я вздохнула.

— Потому что правда, — все охнули. — Кощей знал, что если я не вернусь, значит, я умерла. Вы же знаете, он не из тех, кто смягчает удар.

— Значит, вы в каком-то смысле… Ну, мертвы? — спросил Кривель.

Я задумалась. О своём новом положении поразмыслить я не успела, а Смерть не оставил мне никаких инструкций, просто швырнул в Тёмный лес и исчез. Мёртвой я себя не чувствовала. У меня билось сердце, дыхание вырывалось паром, а кожа была такой тёплой, что под ней плавился лёд. Однако я заключила контракт со Смертью, и это уже нельзя было изменить.

— Я думаю, что в какой-то степени… да.

— Это поэтому вокруг вас могильные цветы растут? — тихо спросил Нехороша.

Я посмотрела вниз. Вокруг моих ступней образовался уже целый пятачок белых цветов, которые кивали нежными головками на ветру.

— Это подснежники, дурак, — оборвал его Шаркунь.

Боня потянул меня за руку. Он ещё немного подрос и стал напоминать студента-ботаника, только с рожками и копытами. Глаза за стёклами очков у него стали большими и влажными.

— Василиса Петровна, мы трапезничать собираемся, будете с нами?

— Обязательно, — я улыбнулась. — Только чуть позже.

Кривель подошёл ко мне ближе, оттесняя прочих мороков и закрывая меня от них.

— Он у Зимнего древа, — негромко сказал он, и сердце моё замерло. — Когда Кощей ушёл, мы его долго не могли найти. Терем покрывался льдом, а за ним земли вокруг, нам нужно было знать… однажды я спустился вниз и увидел его там. На мой оклик он не ответил.

— Я поняла, — я погладила Кривеля по руке. — Спасибо.

А потом я обратилась ко всем:

— Спасибо, что охраняли Кощеев терем всё это время! Мне нужно идти, но на это раз не надолго.

И когда я повернулась к ним спиной, Кривель окрикнул меня:

— Василиса Петровна! Хорошо, что вы вернулись.

Я улыбнулась и поднялась в терем.

Всё, что я помнила — тепло, уют, суету мороков — исчезло. Стены, пол, даже лавки, на которых мы сидели с Кривелем, — всё покрывал толстый слой льда. Воздух здесь был таким холодным, что, казалось, резал лёгкие.

Я перевела дыхание и пошла дальше, скользя пальцами по стенам, спинкам стульев, резным колоннам, вперёд и вниз по лестнице. Я шла этим путём всего один раз, но помнила каждую ступень. Вот шершавый туф сменился мрамором, и в нём слабо светились прожилки. Ледяная корка становилась всё толще, и меня спасало от падения только то, что она чуть таяла под моими ногами. Другой опоры не было: даже стены покрывала наледь. Чем ниже я спускалась, тем холоднее становилось и тем жарче билось моё собственное сердце.

Ледяные статуи никуда не делись, они всё так же охраняли путь к Зимнему древу, прекрасные и недвижимые. Я шла мимо них, и царевны прошлого провожали меня невидящими глазами. Мне не было до них дела. Впереди белел Витаскр, Зимнее древо Кощея, раскинувшее свою огромную инеевую крону. Под ним кто-то сидел, и сердце моё стучало всё отчаяннее с каждым шагом.

Кощей сидел, поджав одну ногу и откинувшись затылком на ствол Витаскра, обнажая шею, белую, беззащитную, с голубыми прожилками под кожей. Рядом в землю был воткнут меч, и правая рука Кощея всё ещё сжимала рукоять. Он сидел, закрыв глаза, словно утомился и решил отдохнуть, но грудь его не поднималась, а ресницы покрывал пушистый иней. Я подошла так близко, что коснулась пальцами ног металлических каблуков его сапог, и замерла. Лёд под ступнями тут же начал таять, не так быстро, как в лесу, но неукротимо, вот только Кощею не было до того дела. Он не шевельнулся.

Я беззастенчиво любовалась им, словно впервые видела. Только теперь мне не нужно было прятать взгляд или храбриться, и я бесстыдно скользила взглядом по узкому лицу, тонким губам, острому кадыку и ключицам, что открывала небрежно завязанная рубаха. По груди и рукам, по кожаным сапогам, облегающим бёдра. Даже замёрзший, Кощей оставался пасынком Смерти, произведением его искусства.

— Ладно, друг мой, давай попробуем тебя вытащить, — проговорила я, в душе надеясь, что он отреагирует на мой голос. Напрасно.

Я обошла вокруг дерева, любуясь его стволом, белым, будто состоявшим из множества стволов потоньше, что сплетались в один. Кора у него была шершавой, как мелкая шлифовальная бумага, с чёрными крапинками. Пока я рассматривала длинные ледяные гирлянды, размышляла о том, что делать с Кощеем. Ответ был на поверхности и заключался он в том, что реальность Кощея построена на сказках. Это тот мир, где законы сказки нерушимы, а значит, я снова могла положиться на знакомые сюжеты.

Закончив круг, я снова остановилась напротив Кощея.

— Ну что, поцелуй разбудит спящую красавицу от вечного сна, да? — я усмехнулась, покачала головой. — Сама не верю, что говорю это.

Мои колени коснулись замороженной земли, руки скользнули по льду. Я опустилась на четвереньки, подползла ближе, но мне было не дотянуться, всё это казалось неловким и смешным.

— Надо было так неудобно сесть, — прошептала я. — Совсем не думает о тех, кто будет его спасать.

Немного помучавшись, я наконец заползла Кощею и колени и обнаружила, что мне там очень удобно. Бёдра его были холодными и твёрдыми, зато и рука не сгибалась, поддерживая мою спину. Некоторое время я так сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела на Кощея, крутила головой и представляла себе разное. Он всегда был воплощением власти, непреклонным и непобедимым. И вот я сидела у него на коленях и могла без опаски провести пальцем по линии шеи от подбородка до ямочки между ключицами, могла уйти или остаться. Я оттягивала момент поцелуя из наслаждения безнаказанностью и из страха, что ничего не получится. Запасного варианта у меня не было, и если поцелуй не сработает, придётся поливать его кипятком — других способов я не придумала.

— Ладно, давай сделаем это, — сказала я наконец, разворачиваясь к Кощею всем корпусом. — Слушай, договор такой. Я тебя целую, а ты просыпаешься. Договорились? — он не ответил. — Вот и хорошо.

С неистово бьющимся сердцем я потянулась и, замешкавшись всего на одно мгновение, приложила свои губы к его. Какими же они были ледяными! Передо мной вновь разверзлась чёрная бездна, только теперь ей нечем было меня пугать. Я отодвинулась, оценивая результат. На месте моего прикосновения остался влажный след от растаявшего инея, но больше ничего не изменилось. Тогда я скользнула пальцами по каменной щеке Кощея, приникла к нему ещё раз, на этот раз продлевая поцелуй.

И вдруг губы его шевельнулись, и я почувствовала слабый выдох в мои губы. Желудок мой сжался и перевернулся от восторга, но нельзя было отступать. Я прижалась к холодной груди, приподнялась, нависая сверху, как тогда, в кабинете, и поцеловала Кощея по-настоящему, раздвигая ставшие податливыми губы.

На мою талию опустились его руки и прижали ближе.

Я прерывисто выдохнула то ли усмешку, то ли всхлип и, не открывая глаз, обвила шею Кощея руками, позволяя ему углубить поцелуй. Острые когти скользнули по спине наверх, осторожно коснулись шеи и запутались в косе. Я гладила его лицо, и шею, и волосы, и под моими пальцами расцветали тёплые узоры.

Что-то взорвалось с тонким звоном, и нас осыпало осколками. Мы с Кощеем наконец оторвались друг от друга и посмотрели наверх. Ветви древа дрожали, и лёд на почках лопался, падая на нас, и на его месте распускались нежно-сиреневые цветы. Некоторое время мы просто смотрели наверх, любуясь.

— Кажется, ты сломала мне Зимнее древо, — хрипло сказал Кощей, и я засмеялась ему в шею.

Он взял моё лицо в руки — когти едва касались кожи — и заглянул в глаза.

— Что ты натворила?

— Ну, — я отвела взгляд, — поцеловала Смерть и заключила с ним новый договор.

— Твоя склонность целовать бессмертных превращается в дурную привычку, — ядовито заметил Кощей.

Я хотела огрызнуться, но он смотрел так, что шутка застыла на губах.

— Зато теперь я вроде как бессмертна. И если ты меня прогонишь, мне некуда будет идти. Конечно, всегда остаётся вариант слоняться по лесу и пугать грибников… — я говорила какую-то чушь, пытаясь заглушить поднимающийся ужас: Кощей мог не простить, да и не просил он меня становиться бессмертной для него. Если подумать, он никогда не просил быть рядом, только соблюдать правила, а я себе надумала непонятно чего.

— Давай-ка поднимемся, — предложил Кощей.

Я встала первой — подо мной тут же принялся таять лёд, — он последовал за мной. Кощей посмотрел внимательно на мои ноги, потом в лицо, словно пытался найти там какие-то ответы. Затем он поднял руки на уровень груди, и между его пальцами начал клубиться морозный туман. Тёмными пальцами Кощей формировал его, вылепливая что-то, и наконец я смогла различить обруч основания и шипы. Через несколько минут в его руках оказалась корона, похожая на его собственную, только белая и куда более изящная. С замиранием сердца я подняла взгляд на Кощея.

— Ты разделишь вечность со мной? — тихо спросил он.

Перед моим внутренним взором разверзлась ослепительная бездна, в которой были бесконечные годы холода, мифов, знания и постепенного забвения — всё, что мог предложить мне Кощей. Зато я принесла с собой тепло, ядовитый сарказм и способность найти семью там, где, казалось, ей не было места.

— Я согласна.

Холодная корона опустилась мне на голову, и не раздалось фанфар, и земля не задрожала, но я ясно почувствовала, как всё изменилось. Кощей снова поцеловал меня, на этот раз скрепляя наш договор, так похожий на брачный, а потом отступил и… опустился передо мной на одно колено, склонив голову.

Я прикрыла рот руками, сдерживая порыв кинуться к нему и поднять, но удержалась. Царь ночи в первый и последний раз преклонил колено, и мне следовало принять его почтение со всей благодарностью. Кощей замер на несколько бесконечных секунд, а когда поднялся, взял меня за руки. Несколько мгновений он так стоял, а потом наконец спросил:

— Ты знаешь эту сказку? На острове-Буяне растёт дуб, на дубе том висит сундук…

— Конечно, — ответила я несколько растерянно, настолько это не вязалось с осыпающимся льдом на Витаскре, и короной на моей голове, и тем, как менялся мир. — В сундуке том утка, а в ней заяц, а в зайце яйцо. В яйце том игла, а в игле смерть Кощеева.

Он усмехнулся, словно видел иронию в том, что все знают, где искать его смерть.

— А что на той игле?

Я пожала плечами:

— Смерть?

Кощей качнул головой.

— Имя.

Он наклонился ко мне, коснулся губами уха и проговорил так тихо, что я едва расслышала:

— Радомир.

Я нахмурилась:

— Что?

— Радомир. Так звали того глупца, погибшего в нави.

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на Кощея и не знала, что ему ответить. Что можно сказать вечному существу, который вручил мне иглу со своей гибелью на конце? То был самый дорогой из подарков, которые только можно было пожелать, и мне нечего было предложить взамен.

— Ты уже дала мне слишком много. Больше, чем я когда-либо смел надеяться.

Кощей отвернулся, легко вытянул меч из толщи льда и закинул рукоятью на плечо. С его лица исчезла тень нежности, и в глазах больше не было уязвимости. Передо мной стоял прежний Кощей.

— Пора возвращаться, Василиса, — сказал он. — И напомнить наконец нашим подданным о правилах.

* * *

Солнце поднялось выше, когда мы вышли из терема. Лёд на стенах искрился, но уже начал подтаивать, и там, где я ступала, оставались мокрые следы, и доски крыльца темнели, освобождаясь от ледяного панциря.

Внизу, у шатра, уже собрались все. Кривель стоял впереди, к нему жалась Ждана, за ними — Шаркунь, Боня, Нехороша, Гориня с засученными рукавами, молоденькая повариха, несколько кикимор, которые вылезли из шатра и теперь стояли поближе к костру, и лихо, которое сидело на пне и делало вид, что ему всё равно. За ними, чуть поодаль, толпились мороки — те, кого я помнила, и те, кого видела впервые.

Когда мы показались на крыльце, толпа замерла на мгновение, а потом радостно заголосила и рванула к крыльцу.

— Стоять! — рявкнул Кощей.

Все замерли на месте, будто их заморозило. Глядели на нас растерянно, но ослушаться приказа не решались. Я посмотрела на Кощея. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них сверху вниз с выражением крайнего неодобрения.

— Поясните мне, нечистые, — медленно проговорил он. — Это что за сборище? Кто разрешил покинуть посты?

Никто не шевелился. Только ветер шевелил волосы на головах застывших мороков. Я вздохнула, спустилась с крыльца и пошла прямо сквозь застывшую толпу. Кривель стоял ко мне ближе всех. Я подошла, обняла его за шею, прижалась на секунду. Он пах дымом, лесом и горьким мёдом.

— Кривель, — сказала я тихо. — Спасибо.

Он не шевельнулся, но губы его растянулись в улыбке.

— С возвращением, царица Василиса.

— Не называй меня так! — возмутилась я и легко коснулась губами влажной щеки Жданы. — Спасибо за тот совет.

Мавка кивнула и улыбнулась.

Потом я пошла дальше. Шаркунь, Боня, Нехороша, Гориня, кикиморы, лихо, незнакомые мороки — я обнимала всех, кто попадался под руку, для каждого старалась найти слово. Кто-то всхлипывал, кто-то сопел, кто-то зажмуривался и не открывал глаза, пока я не отходила.

— Что за самоуправство, — донеслось с крыльца, но в голосе Кощея не было прежней стали.

Я обернулась. Кощей стоял на том же месте, но руки его уже не были скрещены. Он смотрел на меня, и в глазах его было что-то такое, отчего мне захотелось снова его поцеловать.

— Кощей, — позвала я. — Иди сюда.

Он помедлил секунду, потом спустился с крыльца и прошёл сквозь расступившуюся толпу. Приблизился ко мне, встал рядом.

— Ну? — спросил он, глядя на мороков. — Я обнимать их не буду.

— Спасибо, — сказала я за нас обоих. — Что ждали. Что не оставили терем и заботились о нём. Спасибо за вашу верность, поверьте, мы этого не забудем.

— Ладно, — Кощей обвёл взглядом поляну, озеро, лес на той стороне. — Работы много. Кривель, доклад по потерям и состоянию территории через час. Шаркунь, что с царевнами, что в темницах оставались? Гориня, накорми всех. Остальные — по местам.

Мороки зашевелились, зашумели, разбегаясь. А Кощей повернулся к озеру.

Он подошёл к самой кромке, где лёд был тоньше всего, и опустил руку. Я видела, как под его пальцами побежала рябь, как лёд начал трескаться, расходиться кругами, и через минуту вода уже плескалась у наших ног. Из глубины показались головы. Сначала одна, потом две, потом целая стайка мавок. Они выныривали, отплёвывались, смотрели по сторонам. Озеро больше не было тюрьмой, из которой вел один выход — узкая полынья. Пройдёт время, и вода согреется под лучами летнего солнца, и всё станет, как прежде.

К нам подошёл Шаркунь.

— Кощей, Василиса Петровна, — он поклонился. — Повинны мы, нарушили все правила, да только отпустили мы царевен, как терем замерзать стал. Отвели на ту сторону реки Смородины, передали богатырям. Они царевен домой вернут. Темницы все льдом покрылись, еды не было почти, а шатёр у нас хоть и большой, но всяко не безграничный. Да и как царевны жить с нами стали бы? Ежели прогневали вас, так готовы понести наказание.

Это были отличные новости. Марья и все царевны, что выбрали её за главную, не погибли и не замёрзли, а вернулись по домам, и это было славно. Я едва удержалась, чтобы не обнять на радостях Шаркуня, потому что он стоял упрямый и хмурый и ждал вердикта Кощея. Тот потёр лоб, собираясь с мыслями.

— Добро. Кликай воронов, нужно убедиться, что богатыри выполнили обещанное, а царевны добрались до своих отцов.

Шаркунь кивнул и отправился выполнять поручение. На морде его была написана радость от того, что Кощей не превратил их всех в глыбы за ослушание.

— Это исключение. В связи с необычайными событиями, — предупредил меня Кощей. — Больше таких послаблений я не допущу.

Мы пошли вдоль берега. Кощей молчал, и я молчала тоже, только цветы расцветали под моими ногами, выдавая меня с головой.

У старого дуба, что рос у самой границы Тёмного леса, Кощей остановился.

— Кто сейчас хозяин леса? — спросил он у Кривеля, который тут же материализовался за нашей спиной.

— Леший, — ответил тот нехотя. — Пока вас не было, он всю власть прибрал.

— Леший, — повторил Кощей. Голос его стал тихим, и от этой тишины мне стало не по себе. — Хорошо. Пусть явится, сейчас же. Или я сам за ним приду.

Этот приказ он отдал не Кривелю — у морока не было власти повелевать хозяину леса, — но самой чаще, и та отозвалась сначала невнятным шорохом, потом треском льда, который сходил с измученной земли, а потом шорохом лесной подстилки. Леший явился, потому что противиться новой силе Кощея он не мог, теперь я это точно видела, чувствовала самой кожей.

Леший вышел из-за деревьев, и я снова поразилась тому, насколько он огромный и как устрашающе выглядит с этим своим мхом, похожим на запёкшуюся кровь. Он двигался медленно, будто нехотя подчиняясь чужой воле.

— Ну здравствуй, костяной щёлкатель, — проговорил Леший. — Соизволил проснуться, на владения свои посмотреть?

— То есть ты осознаёшь, что владения те мои? — спросил Кощей, не обращая внимания на пустые оскорбления.

— Не виноваты жители лесные, что таков их хозяин. Ты забыл про них, заморозил, лишил лета и прокорму, — в низком голосе гудела настоящая обида, и стоило признать, что для неё были все основания. — Зачем ты вызвал меня? Почто душу мою наизнанку выворачиваешь?

— Нет у тебя души, не причитай, — усмехнулся Кощей, складывая руки на груди. — Вижу, что держал ты лес в порядке, как мог. А потому хочу предложение тебе сделать и лес отдать под управление твоё. Только ежели назовёшься моим подручником и служить мне будешь.

Леший замычал, закачался из стороны в сторону, длинные руки его загребали слежавшуюся прошлогоднюю листву.

— Как же я служить тебе пойду, ежели мертвяк ты? Ежели самой природе противен?

— Мертвяк — не мертвяк, а порядок я тебе обещаю. И защиту. А как слово я держу, ты на шкуре своей узнал. Будешь заправлять лесом, как раньше, только теперь, ежели что не так, передо мной ответ держать будешь. Ну, а ежели не согласен, винить не стану, — Кощей развёл руками, признавая право Лешего. — Изгоню тебя да и весь разговор.

Леший снова загудел. Упёрся передними руками в землю, наклонил голову и замотал ею из стороны в сторону. Перед ним стоял поистине сложный выбор.

— Товарищ Леший, да не убивайтесь вы так, — я хотела тронуть его, но не решилась. — Договор ваш будет чисто формальный. Вы же талантливый управленец! Ну, если кризис какой случится, то ответ перед Кощеем — не самое сложное что нас ждёт. Кроме того, теперь с вами я. Вот, смотрите, я уже цветочки выращиваю!

Я пошевелила пальцами, и подснежники закачались вслед за ними. Леший смотрел на них некоторое время, а потом долго, горестно выдохнул.

— Правда ваша, хоть и мертвяки вы бессовестные. И Тёмный лес на вас оставить никак не можно, — он не поднимал головы, словно не хотел нас видеть. — Но я принимаю вашу власть и буду отвечать перед вами.

Кощей только кивнул, словно и не ожидал другого исхода, и когда понурый Леший скрылся за деревьями, мы не спеша вернулись к крыльцу. Лёд с поля почти полностью сошёл, солнце пекло совсем по-летнему, и стало даже жарко под его лучами. Напитавшаяся влагой земля жирно блестела и отчаянно пахла весной. Во дворе работали мороки, сновали туда-сюда, хватаясь то за одно, то за другое дело. В терем постепенно возвращалась жизнь.

Кощей молчал, опираясь локтями на парапет. Его белые волосы были распущены, и ветер играл ими, как старый друг. Я стояла рядом,как равная рядом с равным. Корона на моей голове всё ещё казалась чужой, носить её было неловко, и я уже думала, как бы снять её.

— Я помню, что ты мне говорила тогда в Чертогах, — тихо сказал Кощей, глядя вдаль. — Что лет через двести нас перестанут бояться.

Я чуть повернула голову.

— Пока тебя боятся. Но потом… придёт технический прогресс, и злодей в лесу покажется не таким уж страшным по сравнению с работой на фабриках, нищетой и войнами. Ты станешь легендой. Дети будут играть в Кощея Бессмертного на утренниках. Будут надевать белый парик из ваты, картонную корону и кричать «Отдай царевну!». И царевна будет у них с жёлтой косой из ниток.

Он долго молчал. Потом ответил, почти равнодушно:

— Значит, я стану смотрителем этого мира.

Я повернулась к нему, посмотрела внимательно.

— Я долго думал, — продолжил Кощей. — Ко мне продолжают стекаться мысли людей, что открывают твоё «Яблочко». Их становится всё больше, и выносить это… непросто. Поэтому я вижу только два решения: стать властелином мира или его свидетелем.

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы справиться с острым восхищением, что захватило меня. В моих глазах Кощей был фигурой столь великой, что его было почти невозможно осознать, кем-то, кто мог бы стать богом. Или почти был им. Моя любовь — я всё ещё произносила это слово про себя с осторожностью — была не страстью, но выбором и принятием его. Я вцепилась пальцами в парапет, пытаясь вернуть себя к реальности, напоминая: договор заключён, и каков бы ни был путь Кощея, я увижу его своими глазами.

— Архивариус мира, — я усмехнулась, пряча внутренний трепет. — Звучит неплохо.

— Мы будем смотреть на мир из тени, — проговорил Кощей, глядя куда-то вдаль. — Вечность. Без права вмешиваться или что-то изменить. Просто… будем смотреть, как горит мир.

Ужас бессмертия подобрался совсем близко, протянул скользкие пальцы к сердцу. Тогда я резко обернулась, сложила руки на груди.

— Рано ты впал в меланхолию, дорогой Кощей, — заявила я громче, чем было необходимо. — У нас терем заливает талой водой, кладовые пустые, на балансе числится целая толпа мороков. В подземье, напоминаю, армия замороженных царевен, которых тоже надо куда-то пристроить. А на дворе десятый век, и ты всё ещё страшен и ужасен, и девицы плутают в лесу, а Баба Яга раздаёт царевичам указания, как тебя победить.

Я шагнула к Кощею, положила ладонь ему на грудь — туда, где под рубахой всё ещё было холодно, но уже не так мертво. Кощей посмотрел на меня прямо, не отводя взгляда.

— Однажды мы уйдём в тень, это правда. Но пока у нас ещё есть время.

Кощей медленно протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, холодную, с тёмными когтями, но уже не обжигающую морозом.

И осталась рядом.

Конец