Глава 20 · Солнце Всемира

Лес встретил меня непроглядной темнотой. Только свет из глазниц черепа немного разгонял её, выхватывая куски тропинки и голые ветви кустов по сторонам. Ян бежал впереди, иногда скрываясь во мраке, а потом выныривая с неожиданной стороны, и в полутьме его шрамы на боку казались ещё более страшными.

— Ты точно знаешь, куда идти? — спросила я больше для того, чтобы разорвать ледяную тишину, что обступала нас со всех сторон.

— Не сумневайся, Василисушка! — заявил колобок, и тон его был скорее воинственным, нежели весёлым. — Никто ещё от волшбы моей не скрылся, и ведунчик твой не скроется.

Это звучало угрожающе.

Мы шли долго. Череп освещал только узкую полоску под ногами, и я то и дело спотыкалась о корни, что лезли из земли, будто нарочно. Ян петлял между деревьями, иногда возвращался, подгонял:

— Шибче, Василисушка! Шибче! А то передумаешь, а нам нельзя передумывать.

— Не передумаю, — бормотала я, хотя каждый шаг давался тяжелее предыдущего. — Времени мало. Успеем, Ян?

— Успеем! Непременненько! — отвечал он, перепрыгивая через очередной корень.

Лес вокруг жил своей жизнью. Кто-то ухал в темноте, что-то скрипело, где-то раздавался чавкающий звук, будто огромные челюсти пережёвывают что-то мягкое и влажное. Я старалась не вслушиваться. Смотрела только на светящуюся тропинку и на круглый бок Яна, который то появлялся, то пропадал впереди.

А потом вдруг стало светлее. Я подняла голову и не поверила своим глазам.

Сквозь поредевшие стволы пробивался солнечный свет. Настоящий, живой и тёплый. Не тот блеклый ноябрьский, что освещал терем днём, а яркий, почти летний. Я прикрыла глаза рукой, привыкая, а когда отняла её, лес кончился.

Мы стояли на опушке. За спиной оставалась непроглядная темень Тёмного леса, а впереди, всего в нескольких шагах, сияло солнце, зеленела трава, и в ухоженном огородике, среди грядок с чем-то пушистым и зелёным, копошился старец. Длинная седая борода его касалась земли. Длинная белая рубаха его развевалась на лёгком ветерке. А на лбу, поверх морщин, была повязана широкая лента, выцветшая от времени.

Старец выпрямился, опираясь на тяпку, и посмотрел прямо на меня.

— Вот мы и пришли, Ян, — проговорила я, не сводя взгляда со старца.

— Так чего же мы дожидаемся? — подпрыгнул колобок. — Пошли скорее, разберёмся с дедусенькой да в теремок наш вернёмся.

Я с трудом отвернулась от поляны и посмотрела на своего верного проводника. в груди стало тоскливо, как во время прощания с Аканэ или Ляньгуанем.

— Дальше я одна пойду, Ян.

Он аж на месте подпрыгнул.

— Это почемушеньки? Нет-нет, я тебя тут не оставлю. Как я Кощею в глазоньки его мёртвецкие глядеть буду?

Я присела перед колобком на корточки, опираясь на светоч, как на клюку.

— Ты хороший друг, Ян. Не кривись, я честно. Но это только моё дело, понимаешь? А тебе нужно возвращаться в терем.

Ян закрутился из стороны в сторону, будто головой мотал.

— Нетушки! Сколько ты будешь с дедученькой говорить?

— Ну, времени у меня — до полуночи. Так или иначе.

— Значится, буду тутошки тебя дожидаться, — Ян откатился в сторону, вскочил на пенёк. — А ты возвращайся, иначе меня кто-нибудь съест.

Я кивнула, посмотрела в последний раз на хмурого колобка на пне и повернулась к Тёмному лесу задом, к солнечной поляне передом. Старец никуда не делся, стоял и смотрел на меня, не отрываясь. Я выдохнула и сделала шаг вперёд.

Тело моё встретило мягкое сопротивление, словно вокруг поляны сгустился тёплый воздух, а в следующую секунду оно пропало, и на меня обрушилась волна света и запахов. В последний момент я оглянулась, по позади была только темнота, и в ней ничего невозможно было разобрать.

Здесь, на опушке, было лето. Солнце стояло невысоко, у самых верхушек деревьев, но всё ещё было ярким и тёплым, а свет его — густым, медовым. Воздух, наполненный ароматом цветов, полнился жужжанием пчёл — недалеко расположились ладные ульи. Справа от сруба рос небольшой яблоневый сад, и ветви гнулись под тяжестью плодов. Они ещё были зелёными, но уже обещали богатый урожай. Из каменной трубы поднималась тонкая струйка дыма.

И посреди всего этого благолепия стоял старец в белых одеждах, подпоясанный простой верёвкой. Стоял и ждал.

— А, — сказал он без удивления, когда я приблизилась. — Пришла.

Глаза у него были светлые, прозрачные, как вода в роднике. Голос скрипел, как несмазанная дверь, но в этом скрипе слышалось что-то древнее, усталое и бесконечно мудрое.

Я перевела дух, поправила суму на плече и спросила:

— Вы — Всемир?

Старец кивнул и воткнул тяпку в землю, взяв вместо неё посох.

— А ты — та самая Василиса, что носит не своё имя и живёт не свою жизнь, — сказал он. — Давно ждал. Проходи.

От его осведомлённости холодок прошёлся по спине, но я решила, что это добрый знак. Таким и должен быть тот, кто заключает договора со Смертью: мудрым и всезнающим.

— Щи пить будешь? — спросил Всемир. — Аль квасу?

— Спасибо, товарищ Всемир, только у меня дело срочное. Мне нужна ваша помощь.

Старец покачал головой.

— Экие вы, молодежь, нетерпеливые. Сперва надо трапезу разделить, разговор разговаривать, а опосля уже помощи требовать.

Я вздохнула, чтобы справиться с раздражением.

— Я бы с удовольствием, товарищ ведун, только жить мне осталось пару часов. Это меня немного… расстраивает. Не до чаепитий мне сейчас.

Всемир посмотрел на меня долгим взглядом.

— Да, скверны твои дела. Ну раз так, то рассказывай, чем старик помочь тебе может.

Я ответила не сразу. Пока каялась перед Кощеем да бежала по лесу, я совсем не думала о самом важном: а действительно ли я хочу остаться в Тёмном царстве? Пожертвовать своим посмертием, встречей с мамой, спокойствием и миром души ради… Ради кого? Царя нави, который холоден так, что рядом с ним душа стынет? Ради толпы чертей, рогатых, копытных, которые поют похабные песни и пьют мёд бочками? Или, может, ради терема, что нахохлился, как старый ворон, и смотрит на всех недобрым взглядом?

Старец смотрел на меня задумчиво, прислонившись щекой к посоху. И под его пронзительным взглядом я засомневалась ещё больше, будто он видел мои мысли и разбирал их по камушку. Я рассудила, что нужно увидеть договор, изучить его, а уж потом принимать решение.

— Мне нужно заключить контракт со Смертью. Ну, грамоту подписать, — я постаралась объяснить понятнее. — Договориться с Ней о душе.

— Ох, ну и мудрёну ты загадку мне загадала, — покачал Всемир головой. — Время мне потребуется. Надобно мне грамоту сию отыскать.

Мы неторопливо подошли к дому. Из-за угла выскочил козлёнок с латунным колокольчиком на шее. Он наскочил на старика, встал на задние ноги, а передними тыкал ноги Весемира, будто просился на руки.

— Аааа, Богдаша. Здравствуй, здравствуй, мой хорошенький, — запричитал старик, с кряхтением наклоняясь к козлёнку и гладя его под подбородком. — Знакомься вот, Василиса. Поиграй с ней, покамест я ищу грамоты нужные.

Козлёнок посмотрел на меня чересчур сознательным взглядом, а в следующую секунду уже мотал головой и прыгал вокруг. Я в растерянности проводила взглядом Всемира, который уже направился в дом.

— А как же я? У меня времени не осталось!

— А ты погуляй покамест. Ягоду поешь, настою попей. С мёдом, — говорил старец, открывая дверь. — Да за тенями следи. Как доберутся до забору, значится, время и пришло.

И с этими словами он скрылся в избе, оставив меня на залитом солнцем дворе в компании Богдаши.

Я вдруг поняла, что не знаю, куда себя деть. Раньше у меня всегда было дело. Отчёты, графики, царевны в темнице и русалки в отравленном озере. А здесь только солнце, тишина и полное отсутствие суеты.

Я сделала шаг, другой. Трава под ногами была мягкой, высокой, ещё не тронутой вечерней росой. Где-то совсем рядом заливисто и счастливо пела птица, а я даже названия её не знала, просто слушала. Кощей, наверное, всех птиц в лесу знал.

Богдаша ткнулся мордой мне в ногу, я машинально погладила его по жёсткой шёрстке. Козлёнок довольно заблеял и поскакал к забору. Я пошла за ним. Там, у самого забора, рос куст, невысокий, раскидистый, усыпанный мелкими белыми цветами. Я наклонилась, вдохнула запах. Он был тонкий, сладкий, совсем не похожий на те тяжёлые ароматы, что привёз с собой Ляньгуан. Запах полевых цветов.

Интересно, Кощей думает обо мне? Вглядывается в лес с тем же нетерпением, с каким я слежу за длинными тенями? Злость моя таяла под тёплым солнышком, и на её месте оставалась лишь тоска по льдистым глазам. Проклятье.

Богдаша уже нырнул в траву дальше, и я пошла за ним. И вдруг в стороне увидела невысокие кустики, что стелились по земле, а на них — красные ягоды. Земляника. Лесная, а оттого мелкая, но такая алая, будто светилась изнутри. Я присела на корточки, сорвала одну ягодку, положила в рот. Вкус взорвался на языке — кисло-сладкий, терпкий, с лёгкой горчинкой, от которой защипало нёбо. Настоящая. Такой не найти в супермаркетах, там сплошь безвкусная и водянистая ягода, а эта пахла летом и детством.

Я собрала горсть, съела, потом ещё одну. Богдаша тёрся рядом, выпрашивал, но я только смеялась и говорила: «Тебе нельзя, ты козлёнок».

Потом я пошла к ульям, вышагивая вдоль теней. Мне казалось, что я гостила у Всемира не меньше часа, а тени не сдвинулись ни на сантиметр. Ощущения обманывали меня. Это потому, что я там боюсь смерти? Или потому, что хочу вернуться?

Ульи стояли рядком, и в них кипела жизнь. Залетали и вылетали пчёлы, деловитые, сосредоточенные, будто у них тоже были свои графики и отчёты. Я смотрела на них и почему-то улыбалась. Они не знали, что где-то там, за лесом, есть терем, и Кощей, и смерть, и договоры. Для них существовали день, цветы, работа, и больше ничего.

Я заглянула в открытое окно домика. Там Всемир рылся в сундуке.

— Не нашли? — крикнула я.

— Покамест нет! — глухо отозвался он. — Ты следи за тенями, следи.

И я следила.

На столе, грубо сколоченном из досок, стояла крынка, закрытая тряпицей. Я подошла, открыла: внутри оказалось молоко с густой шапкой сливок. Я отпила. Молоко оказалось тёплым, парным, и пенка прилипла к верхней губе. Рядом в плошке желтел янтарный мёд с кусочками сот. Я макнула палец, попробовала. Мёд тянулся бесконечно, и вкус у него был такой, будто в него заключили всё солнце этой поляны.

Я села на скамью, отломила кусок хлеба, что лежал тут же, накрытый чистой тряпицей, намазала мёдом, откусила. Богдаша тут же запрыгнул рядом, сунул морду в крынку.

— А ну брысь! — засмеялась я, оттаскивая его за шкирку. А потом наливала из крынки молоко в ладонь, и козлёнок щипал её губами, слизывал молоко шершавым языком, и мне было щекотно и хорошо.

Богдаша скатился со скамьи и принялся носиться по двору, взбрыкивая задними ногами. Я смотрела на него, жевала хлеб с мёдом, и вдруг поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз вот так просто сидела, ничего не делала, ничего не боялась и не ждала.

Тени оставались на месте.

От нечего делать я снова подошла к окну. Всемир с хмурым лицом перебирал засохшую бересту и что-то шептал.

— Не нашли? — снова крикнула я.

Старец вскинул взгляд и улыбнулся.

— Найдётся, куда денется. Ты за тенями следи.

Солнце всё ещё стояло высоко, и по синему небу неторопливо ползли кучевые облака.

— Как так получается, что везде ноябрь, а у вас — июль? — спросила я.

— То Велесово благословение, — ответил Всемир из глубины дома. — Верен я ему сызмальства, вот и заслужил дар его.

Я увидела, как козлёнок играл с забором: разбегался и прыгал на шаткие доски, отчего те ходили ходуном. Стараясь не думать о смутной тревоге, я решила отвлечь его. Жаль было бы, если бы неразумная скотина порушила забор старику.

— Ну-ка, фу! — строго велела я, оттаскивая Богдашу. — Перестань!

— М-да, далеко ты забр-ралась, — незнакомый голос раздался совсем рядом, и от неожиданности я отскочила.

На заборе сидел кот, огромный, чёрный, с лубяной коробочкой на белой грудке. Он жмурился от солнца и шевелил длиннющими усами.

— Васенька! — радостно воскликнула я, узнавая. — Ты же кот Бабы Яги, верно?

— Верно, — ответил Вася, растягивая букву «р». — А я уж думал, совсем разум здесь потеряла.

Богдаша снова разбежался и вознамерился ударить в забор как раз в том месте, где сидел кот, но я ловко перехватила его.

— Дело у меня тут, Василий, — сказала я. — Сейчас я договор один заключу и домой пойду. Подождёшь меня? Я тебя молоком угощу.

Вася переступил передними лапами, посмотрел на меня, наклонив голову вправо.

— Сколько ты тут гуляешь, по-твоему? — вдруг спросил он.

Я задумалась.

— По ощущениям — часа три. Только тени пока не сдвинулись. Значит, минут пятнадцать?

— Мр-р, тени не навели тебя на мысли умные?

Вася посмотрел на тени. Я проследила за его взглядом. Они всё так же лежали, не двигаясь, будто прибитые к земле. Страшная догадка обожгла сознание.

— Васенька, — хрипло проговорила я, — сколько я здесь?

— Догадалась, — мурлыкнул кот. — Ты пропала уж полгода назад.

Ноги подкосились, и я схватилась за забор, чтобы не упасть. Полгода я здесь, ем, пью, играю с козлёнком, пока по ту сторону остались мои мороки, мой терем… Кощей.

— Что Кощей? — не своим голосом спросила я.

Василий встал на все лапы, потянулся вперёд, потом назад.

— Заморозил всё, — ответил легкомысленно. — Яга говорит, искал Василису сначала, а потом заперся в тереме. Заморозил его и пол-леса с ним.

— Как — заморозил?

Происходящее не укладывалось в голове. Поляна, залитая солнцем, поплыла перед глазами. Я глубоко вдохнула, затем выдохнула, пытаясь прийти в себя. То был худший момент, чтобы терять самообладание. Там, снаружи, моё время закончилось, но во временном кармане я всё ещё была жива.

— Как ты нашёл меня?

— Насилу, — ответил Василий. — Хорошо ты спряталась, не отыщешь ни по следам, ни по запаху. Только подарок твой и помог, — он выпятил грудь, и на ней качнулась лубяная коробочка.

Я потянулась к ней — Вася позволил — и развязала нить. Внутри, в коробке, лежала перевязанная лентой прядь светлых волос. Та самая, что Баба Яга отрезала у меня в обмен на рассказ о Кощее.

— Яга рассуждает так, что Кощей сдюжит. Вернётся, и трон займёт, и порядок восстановит. Но каким он вернётся, то даже Яге неведомо, — кот лизнул лапку, провёл ею по усам. Казалось, ему было всё равно, что случится с миром людей. — Ещё и тайны душ к нему слетаются. Лесом нынче заправляет Леший. Так что Яга думает, что лучше бы рядом с Кощеем кто-то был. Например, ты.

С удивлением я почувствовала, как в груди снова разгорается огонь, сменяя сонную благость. Я резко развернулась к избе, и Богдаша отступил, жалобно блея.

— Подожди меня тут, Василий. У меня к одному ведуну разговор есть.

Я распахнула дверь без стука, пролетела через кухоньку в горницу. Ведун обнаружился у печи складывающим дрова в клеть. Он испуганно вздрогнул и обернулся с поленом в руке.

— Где договор со смертью⁈ — грозно спросила я.

— Так найдётся договор. Всё вам, молодым, неймётся, — вздохнул ведун. — Смотри за тенями…

— Я вдоволь уже насмотрелась! Хватит, старик. У тебя есть договор со Смертью?

Всемир медленно повернулся к печи, сунул последнее полено в устье.

— Нет, Василиса. Нет и никогда не было.

Я застонала, закрыв лицо ладонями.

— Так какого чёрта ты меня полгода здесь держал⁈

Ведун аккуратно поставил заслонку, закрывая устье печи.

— На то была воля Лешего, — голос его звучал возмутительно спокойно. — Он как сказал: коль встретишь в лесу Кощееву Василису, задержи её всеми силами. А ты сама ко мне в гости пришла.

Я уронила руки по бокам и оторопело смотрела, как старик достаёт овощи и опару, точит об камень ножик.

— Почему ты его слушаешь? Ты же жрец Велеса!

— Больно много ты знаешь, — отозвался Всемир. — Леший во всём лесу власть имеет. Я ему помощь окажу, а он меня — глядишь — и не трогает. Жить спокойно даёт. Ну, что встала? Идти тебе некуда, время твоё по ту сторону кончилось давно. Помоги лучше старику репу почистить. А я хлеб пока поставлю.

Я подскочила к ведуну и замерла. Хотелось заорать на него, а лучше — стукнуть, а старик стоял передо мной, усталый и спокойный, и я поняла, что не могу ударить. Никогда бы не смогла.

— Да пошёл ты к чёрту! — выплюнула я ему в благостное лицо и выскочила на улицу.

По синему небу плыли облака. Одно, похожее на каравай, я видела уже в третий раз. Солнце по-прежнему висело над поляной, заливая её золотым светом. Вася никуда не делся, сидел себе на заборе и умывался. Внизу, в траве, покорно лежал Богдаша. Забор он больше не бодал.

Я огляделась, как будто ещё надеялась найти помощь во дворе, а потом подняла голову и что было сил закричала:

— Смерть!

Надо было звать Эстена, но имя это вылетело из головы, оставив после себя воспоминание об идеально джентльмене — и только. Поэтому я стояла посреди поляны и, сжав руки в кулаки, кричала:

— Смерть!

— Ну, чего тебе?

Я обернулась, ожидая увидеть Эстена или Фэйрлайт, но вместо них под лучами солнца стояла высокая фигура в чёрном плаще. Из-под капюшона на меня смотрел выбеленный череп с горящими зелёным глазницами. Кости руки сжимали древко изогнутой косы.

Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу. Я попробовала сглотнуть, и не получилось, заставила себя дышать: вдох, выдох, вдох, выдох, — заставила смотреть в эти зелёные глазницы и не отводить взгляд.

— Я… — голос сорвался. Я прокашлялась. — Я Василиса. Вы ослепите меня?

— Ослеплю? — спросила Смерть. Голос был грудным и глухим, и нельзя было понять сразу — мужским или женским. — Ты что же, хочешь видеть навь?

Я помотала головой.

— Ты звала меня, и я пришёл. Истинного моего вида ты не вынесешь, поэтому я выгляжу так, как тебе понятно. Хотя выбор странный, — Смерть оглядел свой балахон, повертел в руке косу, а потом снова обратился ко мне. — Чего ты хочешь, Василиса.

Вот он, тот момент, к которому я шла не просто несколько месяцев — всю жизнь. Даже своим перепуганным мозгом я понимала, что просьбы к Смерти отмене и пересмотру не подлежат, и оттого сердце застряло где-то в горле и билось там глухо, часто, как у пойманной птицы.

— Я хочу, — вздох, — вернуться к Кощею!

Смерть склонила голову, и огоньки в глазницах не сразу успевали за движением.

— Вот оно как? И зачем тебе это?

Потому что я привыкла к нему? Потому что он заморозил половину царства? Потому что… я люблю его?

— Я хочу быть свидетелем его жизни, — выпалила я, смущаясь от собственной глупости. А потом пояснила тише: — Хочу видеть, кем он станет. И быть рядом.

— Знаешь ли ты, Василиса, чего просишь? Ты никогда не узнаешь тепла, не узнаешь человеческой любви. У тебя не будет детей, и в далёком веке ты не родишься, чтобы снова вступить в поток времени и вернуться к Кощею, — Смерть подался ближе, оперевшись на косу. — Но это всё ничто, по сравнению с тем, что ты лишишься смерти. Покоя. Отдохновения. Навсегда рука об руку с тёмным царём. Ты готова к этому, Василиса?

Передо мной открывались по-настоящему ужасающие перспективы, от которых холодело нутро. Я не была готова, да и кто бы мог? Мне было страшно, и от первобытного страха этого дрожало всё моё нутро. Однако я твёрдо стояла, и сжимала кулаки, и ответила:

— Я согласна.

Смерть качнулся назад, выпрямился. Огни в глазах снова не успевали за ним, будто жили отдельной жизнью. Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты понимаешь, что, возможно, обрекаешь и себя, и его на вечное страдание?

Ногти вонзились в ладонь, и от боли этой стало немного легче. Мне было душно, но я заставляла себя вдыхать тяжёлый воздух, который стал пахнуть гнилостной сладостью.

— Я знаю. Однако он больше никогда не будет страдать один.

Я сжала зубы, призвала всё своё самообладание, чтобы не лишиться чувств. Смерть молчал, будто задумался, а потом издал вздох, будто подуло могильным воздухом.

— Что ж, да будет так. Я согласен заключить с тобой договор.

Ну вот и всё.

— Где я должна расписаться?

Раздалось карканье, и чёрный балахон весь задёргался — Смерть смеялся.

— Что значат твои бумажки, Василиса? Они — пыль на ветру.

— Так что же я должна сделать? Ладонь порезать? Поклясться?

Смерть шагнул ко мне, наклонилась совсем близко, так, что я могла разглядеть трещинки на черепе и каждый язычок колдовского пламени в глазах.

— Поцелуй, Василиса. Это почти брак со мной. И такие договора скрепляются поцелуем.

Это было слишком. Передо мной стоял сама Смерть, внушающий одновременно ужас и надежду, и мне было так страшно, что я была готова осыпаться пеплом к его ногам. А он требовал от меня поцелуя, чтобы я могла вернуться домой. У меня не осталось никаких сил ни страдать, ни бороться, и мне бы лечь и умереть… Но я подняла руку и положила её на гладкую скулу, такую сухую, что захотелось облизать губы. От Смерти пахло ничем. Он сам был всепоглощающим Ничем. И тем не менее я шагнула ему навстречу, закрыла глаза и приложилась губами к кости над верхними губами.

Поцелуй длился мгновение и вместе с тем — вечность. И когда я отодвинулась, не было ничего: ни поляны, ни солнца, ни домика Всемира. И Смерти не было. Я стояла посреди Тёмного леса. На поваленном дереве сидел Василий и внимательно следил за мной зелёными глазами.