Глава 19 · Время решений

На рассвете они ушли. Три демона — Белый Змей, ифрит и вампир.

Джанахар смеялся:

— Ох, и славная была битва, Кощей! Славная, — он потрясал культёй, что покрылась плотной коркой, похожей на туф. — Но ты мне должен золотую руку!

— Будет тебе золотая рука, — пообещал Кощей и тут же умолк, когда угодил в крепкие объятия ифрита.

— Правь строго, — наказал тот. — А если сжечь кого надо в чистом пламени, так ты знаешь, в каких песках меня искать.

Я стояла позади Кощея и чуть в стороне. Джанахар поклонился мне:

— Прощай, о прекрасный менеджер моих песков! Пусть работа твоя будет легка, словно мираж-сарай.

— Доброй дороги тебе, друг Джанахар, — ответила я, отвешивая поясной поклон. Теперь я точно знала, что сказки важно заканчивать по правилам, и в этой красна девица провожала иноземных гостей в обратный путь с поклоном.

Джанахар сверкнул белозубой улыбкой и пошёл прямо. Вскоре он скрылся в лесу.

Рейнхарт мялся и болезненно скалился.

— Ну что, прощай, Кощей.

— И ты прощай, ужас западных земель, — отвечал Кощей. — У тебя впереди долгий путь, но уверен, что в конце всего тебя ждёт величие.

Рейнхарт расплылся в широкой улыбке.

— Да знаю я уже, — сказал он и подмигнул мне.

А я отсалютовала двумя пальцами. Рейнхарт был не лучшим представителем демонов, молодым и дерзким, словно само воплощение средневековой Европы, но мне нравилось то, кем ему суждено было стать.

Рейнхарт пошёл направо и вскоре скрылся за холмом.

Остался Ляньгуан. Долго он стоял напротив Кощея, сложив руки на животе, и о чём они там переговаривались, знать мне было не дано.

— Прощай, сяо гунян, — сказал он наконец. — Путь твой скрыт от моих глаз, но я буду ждать, когда ветра расскажут мне твою историю.

Нос защипало от самой светлой, самой невозможной грусти, и не сдерживаясь, не обращая внимания на Кощея, я порывисто обняла Ляньгуана, уткнулась лицом в плотный шёлк его одеяний. Теперь я точно знала, как пахнет османтус.

— Ох, сяо гунян, — проговорил Белый Змей, — это совершенно неприемлемо.

А потом он повернулся к нам спиной и пошёл, не оглядываясь. Ляньгуан ушёл налево, и его тёмно-синий халат ещё долго было видно на тропе, пролегающей вдоль Тёмного леса.

— Спасибо за твою работу, Василиса, — сказал Кощей, всё ещё глядя в спину старому другу. — И как обещал, я щедро вознагражу тебя за неё. Бери всё, что угодно. У тебя ключ от моего терема и от моих сокровищниц, всё золото, шелка, драгоценные камни, древние артефакты — выбирай, что душе любо.

Я зло хмыкнула, глядя на спину, обтянутую вышитым кафтаном — Кощею не было холодно, только я куталась в шубу, спасаясь от первых заморозков. У него было столько богатств, что он мог бы меня погрести под ними, и это бы ему ничего не стоило. В памяти всплыл разговор, который случился, казалось, вечность назад.

«А вот бусы стеклянные добыть — на то не каждый сподобен. Это, между прочим, поступок».

— Не нужны мне твои драгоценности, Кощей, — сказала я и сама удивилась холоду, который звенел в моем голосе. — И артефакты не нужны, оставь их себе.

Он немного повернул голову, как будто хотел меня лучше слышать.

— Тогда что ты хочешь?

Я ответила не сразу, но не потому, что не знала — это я решила давным-давно, даже если никогда по-настоящему не обдумала свою награду. Просто не решалась произнести вслух.

— Если я правда заслужила награду такую большую, что она стоит любого богатства… Разреши царевнам самим за себя сражаться!

Теперь пришло время Кощея молчать. Солнце показалось над полем, скованным инеем, и небо из нежно-розового стало синим, когда он наконец заговорил.

— Как царевны будут сражаться? Ни одна девица не победит меня в бою.

— В бою — не победит, — я говорила, в во рту стало сухо, и горло сжималось от волнения, — но ты найдёшь, как обойти правила. Чем шахматы не сражение? А царевны достойны того, чтобы бороться за свою жизнь! Они люди, а не трофеи.

Он усмехнулся — я видела это по тому, как дрогнули плечи.

— Ты просишь очень многого.

— Ты сулил любые сокровища. Так я прошу твоих царевен.

Руки судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Если Кощей откажет, решила я, это будет означать, что у него и правда нет сердца, что бы там баба Яга ни говорила. А если согласится… Я не была уверена, что искренне хочу этого, потому что тогда мне придётся пересмотреть свою страшную обиду, а я не была к тому готова.

Кощей так и не обернулся, не взглянул на меня. Он смотрел вперёд, туда, где таял след Белого Змея.

— Что же, — произнёс он наконец, — пусть будет по-твоему. Царевны смогут сами сражаться за себя.

Сердце пропустило удар. Желудок скрутило от волнения, и оказалось, что ладони стали горячими и влажными. Кощей так и не тронулся с места.

Я вернулась в терем первая, не дожидаясь его.

* * *

Он стоял у окна. Свет очерчивал благородный профиль, нос с горбинкой и красивую линию шеи с острым кадыком. Костюм-тройка сидел так, как может сидеть только одежда, пошитая на заказ. Манжеты сорочки схватывали запонки, драгоценные, но не вычурные. В поверхности идеально начищенных туфель отражались огоньки свечей.

Когда я вошла в горницу, он ещё некоторое время смотрел в окно, будто там происходило что-то интересное, а я щипала себя за руку в надежде, что это сон. Ну откуда бы в тереме Кощея взяться мужчине в дорогом костюме?

Наконец он заметил меня и повернулся.

— Василиса Петровна, добрый день, — он слегка наклонил голову, и на лоб упали темные пряди. — Рад с вами познакомиться лично.

Я нервно сглотнула.

— А вас зовут?..

— О, простите мне мою грубость! Эстен, — он протянул руку. — Руководитель канцелярии переселения душ. Вы знаете мою стажёрку, Фэйрлайт.

Рукопожатие было крепким, мужским, родом из понятного мне мира, и от этого стало легче. Но сам факт нахождения в горнице Эстена никак не укладывался в голове.

— Отличный костюм. Вам очень идёт.

Эстен искренне улыбнулся, и оказалось, что у него очаровательная улыбка.

— Спасибо. Душам редко есть дело до агентов Смерти, и на костюм мало кто обращает внимание. Пошит лично Джорджо Армани, — он одёрнул рукав пиджака. — В том, чтобы быть по ту сторону жизни, есть свои плюсы. Пройдемся?

Эстен предложил локоть, и я без зазрения совести уцепилась за него. Мы шли через анфиладу горниц, словна пара бояр, осматривающих владения. Из-за угла появился Кривель. Он шагал, напевая что-то под нос, обломок его рога сверкал золотой каёмкой — подарок Кощея. Я вся сжалась, предчувствуя вопросы, но морок прошёл мимо нас, не заметив.

— Я вернулся с задания и обнаружил у себя в отделе интересное дело, — начал Эстен. — Некой Василисы Петровны Король, погибшей в автокатастрофе. При попытке отправить её по лунной дорожке, как и было написано в анкете, моя стажёрка столкнулась со сложностью: у этой души был давний контракт, по которому она должна была вернуться в десятый век, да ещё и в параллельный мир. Вот так задачка, как считаете?

— Крайне нетривиальная задача, — согласилась я. Возврат к моему привычному поведению рядом с Эстеном был быстрым и легким, словно я никуда и не исчезала из Москвы. — Это всё потому, что документооборот правильно не ведётся. Вы не думали сменить секретаря?

— Есть такие мысли. У вас случайно ни один знакомый толковый секретарь недавно не умирал?

Эстен улыбнулся, и я понимающе улыбнулась в ответ. Мы прошли сквозь сени, где кикиморы оттирали слизь со стен, и свернули на северную сторону терема.

— По всему выходила страшная ошибка. Душа вместо того, чтобы отправиться на вечный покой, угодила по недосмотру во временную петлю, — продолжил он. — Фэйрлайт получила выговор и сейчас отрабатывает его в Архиве.

— Бедная. Она мне понравилась.

— Ничего, ей будет полезно, — строго ответил Эстен. — Но вы все эти обстоятельства и так знаете, и я бы не стал вам всё это повторять, если бы не одно но. Это не было ошибкой. Вы, то есть Василиса Прекрасная, которая одновременно была вашей прародительницей, заключила договор со Смертью под присмотром некого ведуна Всемира из Тёмного леса. По условиям договора, если её (или ваш — с этими петлями вечно путаница) потомок умирает не от старости, он перерождается в теле Василисы.

Это тоже не было для меня новостью, и я пока не осознала весь масштаб проблемы, которую пытался до меня донести Эстен, поэтому я только отшутилась:

— Не самые удачные условия договора. А если это мужчина? Маленький ребёнок?

— Действительно, вы заключили договор с крайне непродуманными условиями. Но это не имеет значения, верно? Насколько я понял из отчёта, идея оказаться во временной петле вам не понравилась, и вы настаивали на смерти, — Эстен остановился напротив меня, и сердце моё болезненно сжалось от тревожного предчувствия. — Поэтому с легким сердцем могу поздравить вас, Василиса Петровна. Ваше заключение здесь окончено. Сегодня истекает последний день, когда можно было бы перезаключить этот опрометчивый договор и запустить петлю заново. В полночь я приду за вами и провожу к вашей лунной тропе.

Последние его слова потонули в шуме, я едва слышала их. Кажется, я пошатнулась, а может, накренилась сама горница, и лунный луч, лежаший полосой на полу, потёк золотым сиропом. Я сделала несколько неуверенных шагов до окна, вцепилась руками в подоконник. Там, во дворе, шёл снег, и грязные волны земли и глины, что поднимали ноги и копыта день назад, покрывало нежное кружево.

— Я пришёл вас предупредить лично, потому что ваша ситуация исключительная. Она стала последствием нашего непрофессионализма, — говорил Эстен за моей спиной. — Я искренне приношу извинения. И в качестве компенсации предлагаю вам возможность закончить все дела и попрощаться.

Желудок болезненно сжался, к горлу подступила тошнота.

Попрощаться.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Всемир из Тёмного леса. Сейчас было чуть больше девяти утра, а это значило, что в моём распоряжении было более двенадцати часов, чтобы всё вернуть на круги своя. «На петли», — мелькнуло в голове. Надо было только уточнить, сработает ли это.

— Эстен… — я обернулась, чтобы спросить.

Эстена в комнате не было.

* * *

Я не помнила, как дошла до своей светлицы, только обнаружила себя сидящей на краю кровати. Пальцы сжимали край одеяла, глаза уставились в одну точку, а в голове было пусто.

«Двенадцать часов».

Я встала, подошла к окну. За ним всё было как всегда: первый снег, лес, далёкие костры у озера, где мороки сжигали вилы и копья. Нормальная жизнь, которая принадлежала мне.

«Если я ничего не сделаю, этой жизни не станет».

Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая, словно кто на ухо шепнул. Я провела пальцем по запотевшему стеклу, оставляя полосу.

«Смерть. Покой. Ничто».

Я прислонилась к окну лбом, закрыла глаза и попробовала представить это «ничто». Там тихо и темно?. Ни боли, ни страха, ни этой вечной гонки за тем, чтобы быть достаточно хорошей. Не будет ни отчётов, ни графиков, ни Кривеля с его ворчанием, ни Бони с разбитыми очками.

Ни его.

Сердце пропустило удар. Я резко открыла глаза, будто кто-то окликнул меня по имени. В комнате, конечно, никого не было. Внизу, во дворе, кто-то смеялся, кажется, Нехороша. Я не разобрала слов, только этот заливистый морочий смех, от которого всегда хотелось улыбаться. И я улыбнулась, а потом зажала рот рукой, потому что ко мне пришло осознание: я хочу жить. Не хочу я в это ваше «ничто». Я хочу слышать, как Нехороша ржёт над шутками Шаркуня. Чтобы Кривель ворчал на меня за то, что я опять не сплю ночами, и хочу увидеть, как они будут счастливы со Жданой. И чтобы Боня приносил мне отчёты и смущённо поправлял очки. Хочу…

«Я не хочу уходить. Я хочу остаться. С ним».

Это была правда. Та самая, от которой я бегала все эти месяцы, которую прятала за графиками, отчётами, спорами о справедливости и наивной иронией. Я хочу остаться с Кощеем. Да, он холодный. Да, он чудовище. Даже если жизнь рядом с ним — это не розовые единороги, а бесконечная зима и постепенное забвение.

«Так хочется жить».

В комнате было тихо. За окном уже стемнело, и свет, льющийся из моей горницы, выхватывал кусок дорожки, на которую падали снежинки и таяли. Я посмотрела на свои руки. Когда-то давно я с ужасом изучала их, понимая, что угодила в чужое тело, а теперь это были мои руки, менеджера, который любит порядок и ненавидит, когда что-то идёт не по плану.

В груди разливалось тепло, которое жжёт, и требует, и подгоняет вперёд. Я знала, что нужно делать. Эстен сказал, что у меня есть время до полуночи, а значит, я обязана успеть. Надо только найти ведуна, переписать один дурацкий договор и — я криво усмехнулась — вернуться.

* * *

Я влетела в каморку Байта. Он как раз тестировал передачу данных с одной тарелочки на другую, а колобок пел ему песни. На этот раз были не частушки, а развесёлые молодецкие мотивы, и Байт иногда просил: «Давай ещё раз про дубинушку» или «А вот эту пропусти, надоела она». При моем появлении оба обернулись к выходу.

— Ян, срочно нужна твоя помощь! — выпалила я, просматривая полки с артефактами в поисках черепа на палке.

— Я тутошки, Василисушка.

— Знаешь, как ведуна Всемира в Тёмном лесу найти?

Я наконец нашла светоч, потянула его на себя, вызывая обвал нерабочих артефактов.

Ян закатил глаза, думал несколько секунд, а потом ответил:

— В меня заклинаньицем все пути-дороженьки заложены. Конечно, знаю. Ведун Всемир живёт на опушке, это надобно по тропиночке в лес зайти…

— Отлично, — сказала я, хватая колобка со стола. — Проводишь меня.

— Ой-ёй-ёшеньки! — заверещал он, когда я принялась запихивать его в суму. — Я же ещё песенки Байту не допел!

— Потом допоёшь. Дело государственной важности.

— Этот череп не работает. Мигает красным и синим, — флегматично заметил Байт, ничуть не расстроившись, что я забираю колобка. — Возьмите снизу.

— Спасибо, Байт, — я кивнула мороку и выскочила из его каморки.

У меня оставалось семь часов.

На улице уже почти стемнело, отсветы из окон терема ложились длинными прямоугольниками на покрытую первым снегом землю. Я запахнула поплотнее кафтан, поправила шапку и решительно шагнула с крыльца.

— Никак сбегаете, Василиса Петровна?

Я обернулась. Передо мной стоял Кривель, рядом с ним — Ждана, казавшаяся в вечернем свете мертвее обычного. Кривель сложил ручищи на груди.

— Нет, я туда и обратно, — но мой тон совсем не звучал уверенно.

— Я никакой укоризны к вам не имею. Мы с вами всегда знали, что так закончится, — пробасил морок, заставляя моё сердце тоскливо сжиматься. — С Кощеем попрощались?

Я могла соврать. Но когда я глядела в тёмные глаза верного Кривеля, не могла сказать ни слова неправды. Поэтому только медленно покачала головой.

— Не могу с ним говорить после всего. Смотреть на него не могу.

Некоторое время мы молчали, а потом Ждана выступила вперёд. Кривель попытался схватить её за руку, но она только нежно провела пальцами по его предплечью, как будто продолжая старый разговор, и отстранилась.

— Не останавливай меня! Я всё ей скажу!

Это было неожиданно. Я могла бы ожидать осуждения от морока, в конце концов, мы много прошли вместе, но Ждану я почти не знала. И вот она встала передо мной в одной мокрой сорочке до пят, длинные черные волосы облепили хрупкие плечи, а обычно блёклые глаза сверкали гневом.

— Ждана…

— Нет-нет, Кривель, — прервала его я. — Пусть скажет.

Мавка набрала в грудь воздуха и начала, будто в воду шагнула:

— Может, по вашим законам батюшка Кощей и поступил дурно, да только нас он спас! Мавок спас, и кикимор в тереме, и царевен, что в темницах заперты. Слово своё он сдержал, встал стеной между нами и Лешим проклятым.

— Он. Затолкал ей. В рот, — я говорила, и мой собственный рот наполнялся вязкой горькой слюной. — Проклятый камень. И держал. Глядя мне в глаза.

Ждана вскинула голову.

— Значится, так надо было! Вам Кощей хоть раз говорил, что он добрый молодец? Что у него доброе сердце аль он благороден, как князь? Нет! Кощей всегда был честен и с нами, и с вами. Он говорил, что сердца у него нет, а душа чёрная, как навь. Не так разве?

Я молчала, потому что возразить было нечего. И мавка, вдохновлённая моим молчанием, продолжила:

— Токмо вас это не остановило. Вы ходили рядом с ним, разговоры свои разговаривали. В горницы его ночами захаживали. Да-да, вы думаете, мы ничего не знаем? — усмехнулась, заметив моё замешательство. — Так мы, простые навьи, всё видим и всё ведаем. Вы ж под кожу ему влезли, душу наизнанку вывернули! Уходите? Что ж, ступайте. Только не смейте! — голос её сорвался на визг, Ждана вдруг стала страшной, потусторонней. — Не смейте так с ним поступать! Он заслужил честность в ответ.

Я стояла недвижимая, словно замороженная. Перевела взгляд на Кривеля, тот мрачно хмурился, и я поняла, что он не осмелился бы осуждать меня, и мавка взяла удар на себя, пересказала его мысли. И теперь он ждал, что же я буду делать.

— Что вы хотите от меня? — тихо спросила я.

— Чтобы вы поступили, как надобно. Чтобы взяли ответственность, как учили других, и поступили по совести, коль так кичитесь ею.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что они ничего не понимают. Что им не пришлось стоять там, когда Кощей убивал царевну. Но слова застряли в глотке. Было муторно, и горячо, и стыдно. Хотелось плакать, но я только кивнула. Ждана была права, тысячу раз права. Поэтому, продолжая кивать, я повернулась к терему и молча принялась подниматься по ступеням.

У Чертогов Кощея я вынула притихшего Яна из сумы.

— Посидишь тут немного? Я быстро, — попросила я.

— Завсегдатушки, — согласился он слишком быстро. — Обожаю смотреть в оконца на темень, — и тут же спрыгнул с моих рук, чтобы забраться на подоконник, подальше от дверей.

Я повернулась, выдохнула. Сжала и разжала кулаки — это помогло мало. Меня трясло мелкой дрожью. Она рождалась где-то глубоко, в самых глубинах моего сердца, и никакое самообладание не помогало с ней справиться. Я почти физически чувствовала, как утекает время с тихим песчаным шорохом, и не могла больше откладывать, потому просто толкнула дверь.

Кощей сидел за столом и что-то писал. В низком серебряном подсвечнике стояла свеча, и пламя её плясало, как от сильного сквозняка. При моём появлении Кощей поднял голову, скользнул по мне взглядом и хотел было вернуться к письму, но вдруг отложил перо и сцепил руки перед собой.

— От тебя пахнет смертью, — сказал он просто.

Я понюхала ворот рубахи, неопределённо повела плечами.

— Откуда бы тебе знать?

Кощей невесело ухмыльнулся:

— Я ж пасынок Смерти как-никак. Ты пришла ко мне… несмотря ни на что. Что же случилось?

Мне нужно было несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, а лучше — пара жизней, но у меня их в запасе не было. Поэтому я сказала:

— Видишь ли, я немножко умираю.

Кощей кивнул с деловитым видом, будто сталкивался с подобным постоянно. Возможно, так и было. Теперь мы находились на его территории, и здесь он чувствовал себя уверенно.

— Людям это свойственно. Но, судя по твоему виду, ты умираешь… стремительнее обычного. Это пророчество о смерти?

— Наверное, можно назвать и пророчеством.

— Расскажи подробнее. Сколько у тебя осталось времени?

— Семь часов, — говорить это вслух было невыносимо. — Уже меньше.

Он резко вскинул на меня взгляд. На базальтовой поверхности столешницы, под самыми руками, расцвел морозный цветок.

— Слишком мало для предречённой смерти, — сказал Кощей. — Ты давно знаешь?

Я вздохнула:

— С самого начала знала.

Его пальцы дёрнулись, сплелись крепче. Губы стали белее.

— Почему ничего не говорила?

— Понимаешь, — я принялась расхаживать по кабинету, как будто это могло сделать наш разговор легче, — сначала я хотела умереть. Ведь там, в другой жизни, я уже погибла.

От рук по столу разошлись тонкие морозные узоры.

— И этого ты не рассказывала.

Я пожала плечами и провела пальцем по полке, где хранились египетские свитки. Среди них был один в футляре со славянскими мотивами.

— Ты никогда не спрашивал обо мне.

Узоры на столе ветвились, становились толще.

— Я молчала, потому что меня всё устраивало. А потом стало страшно потерять всё это, — я обвела руками кабинет. — Терем, и любовь мороков, и уважение. Тебя. Если бы вы узнали, что я вас всё это время обманывала…

— И когда ты принимала ключ от моего терема, ты тоже знала?

Его вопрос ударил меня в грудь, вышиб воздух. Я рвано вздохнула, пытаясь собраться. Когда Кощей говорил о моей слабости так спокойно, в лицо, она представала ещё более яркой и уродливой, и спрятаться мне от этой правды больше было некуда. Я пыталась найти в его лице хоть намёк на сочувствие, но видела только предельное спокойствие.

— Ты прав. Я не заслуживаю его.

Непослушными пальцами я отцепила ключ от пояса, положила его на стол двумя руками, словно это было не потёртое кольцо, а величайшее сокровище. Кощей смотрел на ключ несколько секунд, а потом притянул его к себе двумя пальцами, будто опасался прикасаться.

— Ты ведь хотела уйти, ничего не сказав, верно?

Я покачала головой, а потом посмотрела внимательно на Кощея. Он выглядел совершенно обычно, но базальтовую столешницу полностью покрывали ледяные завитки.

— У каждого своя роль, помнишь? Своя ноша. И эта — только моя, — я говорила и видела, как дёрнулась его щека. В этом была его суть — говорить о правилах и ролях, и сейчас я била его же оружием. — Я ухожу, чтобы завершить эту историю. Какой у неё конец, я пока не знаю. Но я могу пообещать тебе, что буду очень стараться.

Некоторые вещи можно пережить только в одиночестве, Кощей знал это совершенно точно. Есть испытания, где присутствие другого не помогает, а лишь мешает пройти его. Такова природа вещей, и царь нави знал это лучше прочих. Поэтому я была уверена, что он не станет меня останавливать, не станет препятствовать, а позволит пройти свой путь до конца.

— Да, это хорошая идея, — сказал Кощей, пододвигая к себе грамоты. Он делал вид, что не замечает, как его стол покрывал слой льда. — Иногда, правда, бывает поздней.

Я отступила назад. Ещё шаг и ещё. Я смотрела на Кощея и пыталась запомнить его таким: прямым, собранным, ледяным. Мысль, что я не вернусь, не отпускала. Пальцы сжимали ремень сумы со всей силы, до онемения, и я стиснула зубы, чтобы они не стучали от того озноба, что бил меня. Повернуться спиной было страшно: а вдруг тогда он исчезнет, как Эстен? Поэтому я смотрела до тех пор, пока не уткнулась спиной в ручку. Сквозь кафтан я почувствовала твёрдость дерева и его непривычный холод. Всё возможное время вышло, пришла пора уходить.

И вдруг я поняла, что не смогу просто так оставить Кощея.

Расстояние до стола я пролетела за мгновение. Врезалась в Кощея так, что кресло его заскрипело по покрытому инеем полу, нависла над ним, путаясь дрожащими пальцами в белых волосах. В его глазах было что-то тревожное, такое, чего я раньше не видела, поэтому я замерла на мгновение в нерешительности.

Кощей взял меня за плечи, слишком осторожно для царя в гневе, и попытался оттолкнуть. В этом движении почудилось мне что-то невыносимо горькое, и чтобы стереть эту горечь, я подалась вперёд, преодолевая сопротивление, и поцеловала его. Поцеловала долго и страстно, как только умеет целовать смертная женщина. Мой внутренний огонь устремился вперёд, разгораясь, согревая дыхание… и вдруг отступил перед безжалостным холодом. Пальцы с острыми когтями сжали мои плечи. Губы Кощея не становились теплее, вместо этого замерзали мои. Перед внутренним взором разверзлась чёрная бездна, наполненная пустотой и могильным холодом, и я впервые поняла весь ужас, который испытывали другие царевны, и почувствовала, что могу погибнуть. Сила Кощея Бессмертного превращала Василису Прекрасную в ледяную статую.

Я оттолкнула Кощея, шагнула назад. Прижала ладонь тыльной стороной к губам — их жгло морозом, руки были ледяными и мелко дрожали. Я в ужасе посмотрела на Кощея и только тогда поняла, что видела в его глазах.

Отголосок страха.

— Я попробую это остановить, — прошептала я, еле шевеля непослушными губами, и решительно покинула Чертоги, пока не наделала ещё больших глупостей.

Захлопнула дверь, опустила голову, пытаясь справиться с нахлынувшим отчаянием, но испуганно обернулась, услышав знакомый треск. Внутри, в Чертогах вечных свитков трещал лёд, так громко, что казалось, что вся комната должна была превратиться в кусок льда. Мне хотелось дотронуться до двери, прислониться к ней лбом, дотянуться мыслями до Кощея, но я не смела. Просто стояла и слушала, как с другой стороны по стенам ползёт лёд.

— Василисушка? — негромко позвал меня Ян. — Мы идём аль передумала?

Я нахмурилась, поправила суму на плече. Боль, невыносимая, острая, никуда не делась. В груди саднило, но я заставила себя не думать об этом. Придёт время, и я вдоволь предамся самобичеванию, но не тогда.

— Идём. Надеюсь, Эстен оставил мне верную подсказку.