Глава 3. Кощей Великий и Бессмертный, Сын Лютой Зимы и далее по списку

— А вот тебе ещё две десяточки сверху! — воскликнула я, выкидывая карты. Старый стол из потемневшего дерева пересекала трещина — прямо посередине, будто кто-то однажды неудачно воткнул в него топор.

— Помилуйте, Василиса Петровна! — взвыл Хирля, младший из мороков. — Это ж козырь.

— Ты мне не ной тут, а крой. А если не можешь, так бери.

— Так я уже второй ход беру, — простонал Хирля, но под добродушные посмеивания сгрёб карты, которые уже едва помещались в трехпалую руку. Ход перешёл к Кривелю.

— Ну, берегитесь, Василиса Петровна! — ухмыльнулся он.

— Ты не языком чеши, а ходи лучше, — ответила я, вполне уверенная в своих силах. Карт оставалось немного, три козыря вышли вместе с валетами, некоторые собрала я, старшие карты — Шаркунь, это было видно по его довольной морде, так что Кривелю нечем было меня удивить. Ему бы стоило готовиться к проигрышу и нестись уже за кружкой мёда, что он поставил на кон, но в этот момент со стороны входа раздался возглас:

— Шухер!

В караульню вбежал мелкий морок и испуганно завращал глазами, переводя взгляд с Кривеля на меня, а с меня — на Шаркуня.

— Вы чего тут устроили? Там Кощей идёт! Он вас сейчас так, — морок сделал жест, будто рвет бумагу, — и так, — швырнул невидимые ошмётки на пол, — и вот так! — в отчаянии затопал ногами.

— Не судьба, Василиса Петровна, — оскалился Кривель.

Я прищурилась.

— У-у, хитрый жук! Я бы все равно выиграла.

— Этого нам знать уже не дано, — с наигранной грустью сказал он, скидывая карты в сброс.

Мелкий морок вцепился в волосы:

— Вы издеваетесь?! Там Кощей! А вы… тут…

— Да не трясись, а то таким и останешься, — Кривель хлопнул мелкого по плечу и обратился ко мне: — Пожалуйте, господарыня царевна, в хоромы ваши.

— Ох, хоромы у меня, конечно, хоть сейчас на Патриаршие, — вздохнула я, оправляя сарафан. — Веди, ирод.

Мы вышли из теплой караульной, в которой так уютно пахло раскаленной печкой и мясом, прошли по каменному коридору мимо других темниц, пустующих в это время, и вернулись в мою комнату. Я опустилась на сундук и приготовилась горевать с таким выражением лица, чтобы ни у кого не осталось сомнений в моей страдающей невинности.

Сначала я услышала стук каблуков. Он был слишком громкий, отражался от стен, множился и метался по темнице. Тогда я подумала, что у Кощея может быть трость с металлическим набалдашником, в конце концов, он же старенький. Я некоторое время прислушивалась к этому стуку с все нарастающей тревогой, как будто ко мне приближался самый настоящий палач. Когда звук достиг максимальной громкости, я вцепилась в сундук, приготовившись к чему-то ужасному… и в этот момент наступила тишина. Кощей остановился у моей решётки.

Я смиренно смотрела в пол. Нечего пугать чужеземных злодеев наглостью, скромность и трепет пленницы должны быть Кощею знакомы и понятны. Меня коснулся легкий морозец, словно рядом открыли холодильник, а ещё я почувствовала на себе чужой жгучий взгляд. Не в силах больше справляться с любопытством, я медленно подняла голову. Сначала я увидела сапоги, чёрные, кожаные, с обитыми металлическими узорами носами и металлическими каблуками. Вот что наделало столько шума! Оно и не удивительно. Мой взгляд скользнул выше, по икрам, коленям — сапоги с аккуратными рядами кожаных пуговиц все не заканчивались. Они доставали Кощею до середины бедра, невероятно красивые и совершенно непрактичные. Уже не заботясь о приличиях, я рассмотрела черный бархатный камзол с серебряной вышивкой, и синий плащ, подбитый серебристым мехом, а потом подняла взгляд к лицу и… забыла, как дышать. Лицо было запретным. Греховным. Таким красивым, что разум отказался сразу его принять. Скулы — словно выточенные из кости. Губы тонкие, но выразительные, будто каждое слово, слетевшее с них, могло вызывать бури. Глаза льдисто-голубые, как озёра, которые никто не трогал тысячелетиями, такие светлые, что внушали ужас. Волосы были как снег, как полночная метель — густые, тяжёлые, спадающие на плечи, а потом дальше, вниз, за спину, до самых бёдер. Белые, без единой пряди другого цвета. На голове — чёрная корона. Металлическая, с зубцами, острыми, как кинжалы, она как будто выросла из самого черепа.

Я не была готова к тому, что совершенство может иметь форму. Тем более — стоять в дверях моей темницы. Где тысячелетний старик? Где его мохнатые уши, и лысина, и дрожащие коленки? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы смириться с тем, что такое существо вообще может появиться на свет. И только тогда я поняла, что сижу на сундуке с открытым ртом. Я приложила неимоверное усилие, стерла с лица восторг и застонала:

— Ой, за что горе-то мне такое-е-е-е?

— Тон слишком театральный, — спокойно заметил Кощей из-за решётки.

Боже, у него еще и безупречный голос! Если он меня убьет, то умру я счастливой.

— Я стараюсь, — немного обиженно заявила, поправляя сарафан. — На чем я остановилась? Ах, да. Горе мне, горе! Иван-царевич заблудился-заплутал, никто меня не спасает…

— Всего ли тебе достает, царевна? — перебил меня Кощей.

Я приостановила стенания и задумалась. Мне не хватало книг, фильмов, центрального водопровода и дезодоранта, но навряд ли сказочный злодей мог мне с этим помочь. Поэтому я сложила руки на груди и проговорила:

— Солнышко бы мне увидеть ясное!

Кощей с лёгким раздражением потер лоб. Оказалось, что у него белая кожа, фарфоровая, с просвечивающими синеватыми жилками. А длинные изящные пальцы, усеянные кольцами, были темными на концах и заканчивались острыми когтями.

— Опять вы за своё, — проговорил он. — Нет бы еды попросили, или платье какое, бусы — что вам, царевнам, нужно? Так нет, каждая хочет “с солнышком попрощаться”.

— Почему сразу “прощаться”? — возмутилась я. — Солнечный свет — это витамин Дэ! Без него всех ждёт рахит, усталость, слёзы, выпадение кос! А потом начнётся экзистенциальный кризис и моральная дистрофия. Вы этого хотите?

Кощей задумался.

— Ты не царевна, — наконец выдал он.

Я обиженно вспыхнула.

— Сами вы не царевна! А я самая настоящая царевна. И это… требую прогулки. Ну подумайте, — голос мой стал мягче, а тон — просительным. — Даже убийцам в тюрьме разрешают прогулки, а у вас тут невесты. Иван приедет, посмотрит на меня без кос и не заберет! Останусь у вас тут дыру в бюджете проедать.

Кощей сложил руки на груди и хмыкнул. Усмешка у него вышла холодной, угрожающей.

— Хорошо, Василиса Прекрасная, будут тебе прогулки.

С этими словами он развернулся — плащ взметнулся в воздух, словно крылья — и исчез в темноте коридора, не дав мне даже возможности попрощаться. Господи, даже уходит он красиво. Я кинулась к решетке, вцепилась в неё пальцами, вжалась телом, но только успела увидеть, как он исчезает за поворотом.

— Что, нравится тебе “злой, старый и страшный” Кощей?

Я посмотрела на Кривеля, который неслышно подобрался к моей темнице. На морде его застыло хитрое выражение.

— Смеешься? — выдохнула я. — Ты его вообще видел? Такой только мертвой не понравится.

— Мертвой царевне он тоже нравился, — возразил морок.

В этот момент раздался властный голос:

— Кривель! А ну иди сюда, супостат!

Морок подпрыгнул на месте, вмиг с лица его пропало коварное выражение. Тут же забыв обо мне, он припустил по коридору туда, откуда доносилась дробь металлических каблуков. А я отправилась по своим делам, перекладывать одежду душистой травой, чтобы моль не побила. Кощей явился, как волшебное видение, как концерт айдола в жизни подростка: яркий, неописуемо красивый, — но магия так же быстро рассеялась, ничего после себя не оставив.

***

Мороки сказали, что каждая уважающая себя царевна умеет вышивать. Развлечений в их мире было преступно мало, и рукоделие было самым популярным среди женщин. И я нисколько не удивилась, когда нашла в сундуке пяльца, нитки и отрезы ткани, на одной из которых Василиса уже начала вышивать ромашки. Надеясь, что уроки трудов в школе не прошли даром, я набросала углём на ткани будущий шедевр и с мстительным чувством удовлетворения принялась вышивать Чужого из фильма Ридли Скотта.

— Я тебе говорю, что твоя очередь заступать!

— Вот и дудки тебе! Я вчера дежурил, а сегодня у меня отсыпной. К русалкам пойду.

Крики из караульной мешали работе. Чужой получался кривой и косой, будто он накануне отмечал День космонавтики с Хищником, а теперь разлёгся на грубой льняной ткани, умирая от похмелья. Исправить никак не получилась, выходило только хуже, и это неимоверно раздражало.

— Да где?! Где ты вчера дежурил? Я вот тебя не видел.

Я тихонько зарычала и отбросила вышивание, а потом затопала прочь из своей темницы. У нас с мороками установилось странное перемирие: они вообще не закрывали мою решетку, а я никуда не уходила без спроса просто потому, что идти мне было некуда. Я оставалась в добровольно-принудительном заточении, развлекая себя, чем придется. Решетчатая дверь распахнулась с жалобным стоном, и я выбралась в коридор. Крики отсюда было слышно куда лучше.

— Докажи, что меня не было!

— Хо-хо, ты докажи, что ты бы-ы-л!

Ор сменился поросячьим визгом, а потом звуками борьбы, и я, влетев в караульную, застала самое начало драки. Двое неизвестных мне мороков сцепились на полу, один впился противнику в бородку, другой — в шею.

— Что у вас тут происходит?! — воскликнула я, распахивая дверь.

Мороки замерли на полу, но хватку не ослабили. Более того, второй продолжал сдавливать горло противника, как будто я не замечу.

— Я там вовсю пытаюсь постичь дзен, — продолжила я, — а вы мне мешаете! Никакого покоя в плену.

От толпы наблюдателей отделился Кривель и бочком протиснулся ко мне.

— Василиса Петровна, у нас тут имеется рабочий вопрос. Который решаем старым дедовским путём: мордобитием и грязнословием, — сообщил он тихонько, выводя под руки из караульной, где густо пахло плесенью и мускусом — морочьим духом. — Зрелищее сие мужицкое для девиц не предназначено, возвертайтесь в темницу да обождите, молока вам принесу с земляникою.

— Кривель, милый, так это ж не цивилизованно! — возмутилась я.

— А что поделать можем? — смиренно вздохнул он.

— Ну, не знаю… Составьте график дежурств, определите очередность, надбавки тем, кто не в свою очередь вышел, штрафы прогульщикам. Не на грязном полу же планировать рабочие смены!

— А что это такое — график дежурств?

Я, почувствовав интерес, ловко вывернулась из его трехпалых лап и вернулась обратно в караульную.

— График — это такая штука, где указано кто и когда дежурит, — голос мой стал тихим и загадочным, словно я рассказывала сказку. — Пришёл морок на службу — ставите плюс ему, значит, получит жалованье. А если загулял, к русалкам там убежал, не пришёл, тогда…

— В морду? — вдохновенно выдохнул Шаркунь.

Я посмотрела на него с осуждением. Да, до идеи трудовых отношений тут, как до Ренессанса.

— Штраф, — закончила я.

— А где ж его взять, график ваш, Василиса Петровна?

— Составьте на бумаге! Напишите дни, имена…

Мороки растерянно переглянулись:

— Мы писать-то не умеем.

Впрочем, это стоило ожидать. Фэйрлайт сказала, что я оказалась в ином мире, но так или иначе поголовное образование ждать еще почти тысячу лет, и то на мелких духов распространяться оно не будет. Так что не удивительно, что в средневековой сказочной Руси черти не умели писать.

— Что ж с вами делать? — вздохнула я, усаживаясь за стол. — Несите бумагу, составим вам график.

Ждали мы долго. Успели пару партий в дурака сыграть на желание, мелкий морок Вошка принёс мне ягод, и мы все их честно поделили. Услышали вдалеке топот Кощееиных сапог и успели перепугаться, но он так и затих на дальних лестницах.

— Вот! — выпалил счастливый Кривель, выкладывая передо мной своё сокровище. Глаза его при этом светились искренним восторгом, а вздёрнутый нос мелко дрожал.

Передо мной лежали длинные неширокие кусочки березовой коры и костяная палочка. Мороки сгрудились вокруг, ожидая, что я буду делать. А я… не знала.

— Это что, береста? — жалобно спросила я.

— Конечно! Берег для особого случая, — ответил Кривель. — А график — это особый случай.

— Тут ты прав. Но, может, у тебя завалялся где-нибудь клочок бумаги? Желательно формата А3.

— Василиса Петровна, что такое ваша “бумага”?

И тут я поняла, что вопрос с рабочим расписанием так быстро, как я надеялась, не решится. Сначала расстроилась. Мне требовалось время, чтобы придумать что-то другое, то, на что у мороков будут силы и понимание. И пока я мерила шагами темницу, дежурные вернулись к привычным трудовым отношениям: принялись колотить друг друга.

— Придумала! — заявила я, появляясь на пороге караульной. Кто-то из мороков разочарованно застонал: я второй раз скрывала им зрелища. — Бумагу… вы сделаете сами.

Я была невероятно довольна собой, а вот мороки явно ничего не поняли. Они топтались на своих местах, а те, что валялись на полу, снова принялись втихую душить друг друга.

— Ну же, это не сложно! Китайцы уже бумагу придумали, а мы чем хуже? У вас есть ненужная ткань? Льняная или конопляная?

— Есть. Вроде, — неуверенно ответил Кривель. — У Мокши должны быть. В чулане.

Мокша весь скривился, как будто тряпки эти были его сокровищем.

— Вот, набираете эту ткань, — я сменила тон на заговорщицкий, и некоторые перебрались поближее, — вымачиваете в корыте, чтобы она подгнивать начала. Так проще распадётся на волокна. Потом кладете в чан и на огонь… У вас есть сильный огонь?

— А то, государыня царевна! — заверил Шаркунь. — В подземных кузницах огонь не перестаёт. Да и в пыточных чаны завсегда кипятком полны, хоть сейчас заживо кого вари!

— Заживо варить никого не будем, — решила я, а по спине пробежали непрошенные мурашки ужаса. — Употребим чаны для дела. Сложите в них размокшие ткани, добавите известки или золы древесной. И будете варить два дня. А пока сделаете рамы и сетку на них растянете. Потом вынимаете тряпки из чанов и мнете колотушками до однородной пульпы, чтобы она как каша была. Пульпу распределите по рамам и дадите подсохнуть. Потом переложите между деревянными досками, сверху придавите грузом, чтобы вся лишняя жидкость вышла, и в конце подсушите окончательно. И будет нам бумага. Видите, как все просто?

Я была очень довольна собой. Переводила взгляд с одного морока на другого, а те молчали, словно языки проглотили. Наконец Кривель покачал головой, цыкнул и выразил общее мнение:

— Сделать-то мы можем. Только зачем?

Наступила пауза. Плотная, как каша из той самой пульпы. Все ждали, что я откажусь. Промолчу. Но они не знали, что их вопросы ничто по сравнению с планерками в “Пенькофф и Партнеры”, после которых некоторые часами приходили в себя.

— Затем, что у вас тут… бардак! — сказала я, хлопнув рукой по столу. — Да-да, настоящий хаос! Вы как тараканы в супе: бегаете, суетитесь, орёте друг на друга, ничего не помните, путаете поручения, а половину времени тратите на то, чтобы душить коллег.

— Это не бардак, это традиция, — пискнул кто-то с пола.

— Да-да, традиция, — кивнула я. — Кто недавно не мог решить, кому дежурить? Кто забыл провести допрос? Я все слышала! А кто потерял пыточный хлыст в кладовке с соленьями? Нужен порядок. Чёткое, понятное, фиксированное расписание. А для этого нужна бумага.

Я выдержала драматическую паузу. Никто не перебил — это была уже маленькая победа. Возможно, удивились, возможно, просто прикидывали, как можно пнуть соседа незаметно. Я продолжила:

— Распишем, кто, что делает и когда. Кто моет чан, кто сторожит царевен, кто дежурит. Когда обед, смена караула, а когда и подраться можно. И все это — на бумаге, чтобы каждый видел и никто не увиливал.

Я наклонилась над столом, понизила голос:— Понимаете, порядок — это основа. Он сделает сильной не только темницу, но и всю… как это у вас… структуру зла. Даже Кощей оценит.

— Не любит Кощей самоуправства, — тихо сказал Кривель.

— Зато, могу поспорить, он любит результат, — возразила я. — А результат у вас, простите, пока в лужу упал и захлёбывается.

Я заглянула в глаза Шаркуню, Кривелю, Мокше, остальным морокам. Они хмурились, потирали лбы, неуверенно переминались с ноги на ногу.

— Если мы сделаем бумагу, то на ней будет написано, кто сегодня несёт суп в темницу, а кто отвечает за дозор. Кто метёт пол, а кто ведёт реестр пыток.

— У нас реестр пыток имеется? — прошептал кто-то.

— Будет, — с барского плеча посулила я. — Потому что теперь вы серьёзная организация. А не крикливый кружок по интересам.

Повисла гробовая тишина. Потом кто-то, кажется, Шаркунь, медленно кивнул.

— Это как… Тёмное царство?

— Именно, — сказала я. — С документацией, дисциплиной, ответственностью. И графиком. И без взаимного удушения по вторникам.

Кривель прищурился:

— Василиса Петровна… а вы точно не Тридевятому царству служить изволите?

Я фыркнула:

— Я служу только здравому смыслу. Слышал о таком?