Глава 4. И прискачет царевич на белом коне

Мирояра стояла у самого края воды и щурилась на теплое летнее солнышко. Кожа её была сахарной, слишком бледной для такой юной девушки. Ей бы по саду гулять да яблочки наливные вкушать, улыбаясь нянькам, а не томиться в Кощеевых подвалах. Да, Мирояра была пленной царевной, такой же, как я и Марья. Марья оказалась третьей в нашей разношерстной компании. Девушкой она была высокой, статной, широкой в плечах и бедрах, крепкой и ладной, с толстыми тяжелыми косами, спускающимися на высокую грудь. На прогулке она держалась особняком, близко к воде не подходила, стояла в тени сосны и наблюдала за нами, как кошка за неразумными котятами. В ней действительно было что-то от кошки, но не грациозной хулиганки, а взрослой пушистой матроны, которая восседает на излюбленном месте и покровительственным взглядом созерцает угодья.

Кощей сдержал обещание, и в благоприятную погоду мороки стали нас выводить на улицу. Тогда я впервые и увидела Кощееев терем со стороны: высокий, возведенный из черного мореного дерева, он походил на огромного ворона, примостившегося среди сосен. К дверям вело крытое крыльцо, многочисленные башенки заканчивались шартовыми куполами, не луковичными, а стрельчатыми. Окна, большие и маленькие, расположенные на разной высоте, забирались богато украшенными резными наличниками, но выглядели мертвыми в ярком дневном свете. От вида обители Кощея по коже пробежал мороз, и я поспешила отвернуться, но каждую минуту казалось, что терем продолжает пялиться в спину.

— Пойдём, помочим ноги! — предложила я, сбрасывая с ног туфельки из мягкой кожи и задирая повыше подол.

— Василиса! — всплеснула руками Марья. — Помилуй Мокошь, почто ты срамишься на всю округу?

А я уже ступила по илистому дну в озеро, и лодыжки мои сковал холод: вода в озере была студеная. Я обернулась, удерживая подол у пояса. Светило солнце, и блики от воды слепили глаза. И в то короткое мгновение я себя такой живой почувствовала, такой наполненной светом, и движением, и молодостью, что я рассмеялась, сама не зная чему… и вдруг осеклась, почувствовав холодное пристальное внимание терема. Я с тревогой вгляделась в слепые окна, но не увидела за ними даже намека на движение. Мрачный дворец молчал и наблюдал, словно слушал наш смех. Словно кто-то там, наверху, замер над бумагами, остановил перо в воздухе и дышать забыл. И не от гнева — от тоски. Я не знала, кто именно смотрит. Но почему-то мне стало зябко даже в солнечную жару, будто лёд сковал сердце.

Я обернулась к Мирояре, позвала громко, почти яростно, прогоняя призрачный холод.

— Ну же, заходи со мной!

— Не знаю, — отвечала та. — Боязно как-то.

— Да что боязно? Ты вообще в сапогах сидишь, ноги паришь в такую жару. Ну же, просто помочим ноги!

И я схватила царевну за руки и потащила в озеро. Она упиралась и визжала, крутила головой, и тонкие косы её мотались из стороны в сторону. Её смех и громкие радостные крики были славными, они прогоняли мрак, и на короткое время он как будто становился незамтен. Даже Марья не смогла стерпеть такой беспредел, отошла от свой сосны и попыталась нас разнять:

— Ну же, пусти! Пусти её, Василиска!

А я развернулась, зачерпнула полную пригоршню студеной воды и брызнула в лицо Марье! Та задохнулась от холода и неожиданности, замерла, расставив руки, а потом нахмурилась, упёрла руки в бока:

— Василиска! У-у, ведьма! Я тебе сейчас покажу.

И хотя Марья обещала кару только мне, Мирояра на пару со мной ломанулась в озеро, весело хохоча, а потом визжала от холода, и щёки её рдели милым румянцем. Подолы наших сарафанов намокли, стали тяжелыми и холодными, но это было не важно. Пусть за нами высилась обитель зла, мы в тот день радовались жизни.

Нас разводили в разные камеры в темницы, а сама она была похожа на лабиринт, так что сколько я там ни бродила, почти никого не видела. Но однажды я смогла найти Мирояру. Потому что она пела.

— Эй, привет! — тихо позвала я, прислоняясь к решётке.

Мирояра вздрогнула и испуганно обернулась. Она сидела на сундуке под окошком, из которого лился скудный свет, и вышивала. На ней было просто одеяние, которое можно было бы назвать домашним, если бы не обстановка вокруг.

— Тихо, не пугайся, — я улыбнулась. — Это всего лишь я.

— Ох, Василиса! — Мирояра отложила рукоделие и подбежала к решётке. — Ты выбралась! Не в силах поверить очам своим. Как возможно такое?

— Ну-у, я нашла способ. Но это секрет, — я лукаво подмигнула. Рассказывать царевне о моих странных отношениях с мороками было бы излишним: она казалась слишком нежной, эмоциональной и впечатлительной, нельзя было её смущать. В конце концов, выдай она ненароком мой секрет Кощею, это могло бы обернуться бедой для меня самой.

— Так что же, ты теперь сбежишь?

Сбегу. Это знала и я, и мороки, но Кривель день за днём забывал запереть решётку, а я неизменно возвращалась в заточение. У нас как будто появился негласный договор, и мы оба знали, что однажды один из нас его нарушит.

— Нет. Я остаюсь здесь.

— Это как же так, душенька?

— Потому что мне некуда идти, — я постаралась, чтобы мой голос не звучал грустно. — Видела, какой лес вокруг?

— Да. Сосновый, тёмный, страшный, — Мирояра обняла себя за плечи, поёжилась. — Там наверняка волки водятся и медведи. И что похуже ещё. Например… Лихо одноглазое!

— Видишь. Далеко не убегу, там же и останусь. С лихом твоим. Ну же, не расстраивайся! — велела я, когда увидела слёзы на её глазах. — Мы все отсюда выберемся. За тобой же приедет царевич?

Я сидела на полу, подложив одеяло, которое мне дала Мирояра, а она примостилась с другой стороны решётки. У неё осталась горсть орехов, и мы разделили её пополам. Как бы ни была я избалована кешью и фисташками, эти лесные калёные в русской печи орехи оказались самыми вкусными за всю мою жизнь.

— … а потом он сватьёв прислал, видно запало в его сердце, какую я отповедь ему дала, — рассказывала Мирояра. — И ведь понравился он мне сразу, чего греха таить, но вёл себя, как будто с клёна свалился: ни стыда, ни разума. А через седмицу глядь — сватья у нашего порога. С родителями они всё обговорили, всё чин по чину. Смотрины были такие приятственные.

— А как зовут-то его? — спросила я.

— Елисей, — мечтательно выдохнула она. — И ведь оговорили осенью свадьбу справить, так вот нелёгкая, налетел по сенокосу Кощей и унёс меня в терем свой, в темницы каменные. Так и сижу здесь, света белого не видя. Только недавно на солнышко полюбоваться вышла, и то тебе благодарностью.

Я отмахнулась:

— О, да ерунда всё это. Международное право защищает даже пленных, так что ты можешь бороться за свои права. Ну, по крайней мере, пока тебе в лицо не смотрит автомат, — пожала плечами.

— Автомат? А что это такое?

Я спохватилась: совсем забылась с этими рассказами про будни царевен и сболтнула лишнего.

— Ну, это такая железная штука, вроде самострела, только без лука. Сам стреляет, быстро и громко, — я махнула рукой. — Думай о нём, как о страшно сердитом духе войны. Да ты не волнуйся, я свой дома забыла.

Мирояра подобралась ближе к решётке и заговорила тихо-тихо:

— А смог бы дух войны твой Кощея победить?

Я задумалась.

— Нет, навряд ли. У него ж смерть в яйце, а яйцо в утке. Тут одним автоматом не обойдёшься.

— Ясно, — разочарованно произнесла она. — но всё равно жалко, что забыла.

***

Наша странная женская дружба продлилась недолго. Если за окнами не лил дождь, мы выходили на короткую прогулку, и в тот день случилось так же. Погода выдалась тёплой, но пасмурной. Мы втроём сидели у озера, у самой воды. Теперь я понимаю, что это была наша последняя спокойная прогулка.

Марья устроилась на деревянной скамеечке, принесённой по её приказу из терема. В её руках — шерстяная накидка, которую она так и не надела. Она сидела прямо, с достоинством, глядя на водную гладь, словно старая воительница, что обдумывает следующий бой.

— …и встал тогда Добрыня против Змея, и девять дней они рубились, — рассказывала Марья, тихо, певуче, с характерной для неё степенной важностью. — А на десятый день Змей ослаб, а Добрыня достал меч свой булатный да и отсёк ему обе головы разом. И тогда…

Мирояра, устроившись на расстеленной шали, грызла яблоко. Откусывала крошечные кусочки, аккуратно, будто боялась уронить хоть каплю сока. Щёки её чуть порозовели от ветра, локоны выбились из причёски и путались на плечах.

— А потом? — спросила Мирояра, не поднимая глаз.

Марья положила ладонь на колено, задумалась, и чуть качнула головой.

— Потом богатырь освободил девицу из плена, и бежали они чрез лес тёмный, трясину зыбучую, мимо реки с кисельными берегами прямо в родную его деревню. Но молвят, что с девицей уже было не так просто: ведь не всякая из плена выходит прежней.

Я сидела ближе к воде, спиной к подругам, опираясь локтями в колени и положив голову на ладони. Ноги мои касались высокой холодной травы. Я смотрела на лес. Сосны уходили в сизую глубину, и лес, на первый взгляд седой, древний, недвижимый, казалось, дышал и жил. Внутри него что-то происходило, менялось, двигалось, а что — глазу не видно.

— А знаете, подруги мои сердечные, я тоже сбегу, — заявила вдруг Мирояра, сурово нахмурив черные брови. Она была удивительно хороша тогда, и рассеянный свет делал её красоту тоньше и ярче. — Как богатырь Никита.

Марья сжала руки в кулаки на коленях.

— Ты это брось! — велела она строго. — Ты не богатырь, а девицы от Кощея ещё не сбегали.

— Откуда бы тебе знать, Марьюшка? Вокруг лес, ищи-свищи меня в нём.

— Вот именно, — Марья посмотрела прямо, так, что даже у меня мурашки по коже побежали. — Лес этот не простой. Это граница между миром живых и мертвых, и не каждый сквозь него пройдёт. А не веришь, так послушай сказ…

Она не успела начать: до нас донеслась дробь лошадиных копыт.

— Никак скачет кто? — спросила Мирояра. Она встрепенулась вся, обратилась к лесной дороге, откуда слышался топот. Мы с Марьей встревоженно переглянулись.

Тем временем на дальнюю поляну выскочил конь, серый в яблоках, в богатой сбруе. В седле восседал мужчина в темно-красном кафтане с блестящей кольчугой поверх него, сапогах с загнутыми носами и шапке с меховыми отворотами. У стремени была прилажена сабля. Я так и замерла с бесстыдно раскрытым ртом, потому что молодец этот будто сошёл со страниц детской сказки. Он остановил коня усталым движением, осмотрелся… и тогда его взгляд застыл на ней.

Мирояра вскочила, не помня себя от волнения, закричала:

— Елисей! — и голос её звенел и крошился.

Я стояла, словно примерзла к серебристой траве, и не могла поверить своим глазам: вот оно, обещанное, сбывается на моих глазах. Царевич прискакал спасать свою невесту, он посадит её на доброго коня и увезет в родной терем, где сделает женой. И добро снова победит. А это значит, что и мне ещё есть, на что надеяться.

Елисей потянул за поводья, конь заплясал на месте, разворачиваясь, и Мирояра не утерпела, подхватила юбки и бросилась навстречу жениху со всех ног! Но в следующий миг её отбросило назад, словно она наткнулась на стеклянную стену.

— Не торопитесь, Мирояра Боеславовна, — вперёд вышел морок, необычно высокий, бледный, с длинными руками. Он всегда присматривал за нами на прогулке, но держался в стороне, а тут вышел вперёд, плечи расправил, голову поднял. И куда только делась его потешная неловкость? Морок стал похож на настоящего темного духа, опасного и непредсказуемого.

— Всё чин по чину быть должно, — сказал он, — по порядку.

— Что ж ты такое молвишь? — спросила Мирояра со слезами на глазах, а потом застыла, глядя на терем.

Потому что из-за него показался ещё один всадник. Конь под ним был черным, как смоль, и тощим, словно чумной. Ноги длинные и тонкие, рёбра торчат, живот провалился. Конь гнул крутую шею, а грива его дымом оборачивалась, клубилась вокруг морды, и сквозь её клубы глядели свирепо зелёные глаза. Копыта коня были объяты пламенем, и там, куда ступал он, вмиг трава жухла и чернела.

А на страшном коне сидел сам Кощей, Великий и Бессмертный. Не было на нём ни кольчуги, ли брони, только черный кафтан, штаны да сапоги, те самые, длиной по бедра, с коваными носами и каблуками. Длинные белые волосы рассыпались по спине, а голову венчала остроконечная черная корона. В руке Кощей сжимал длинный меч, и от лезвия его шёл морозный дым и разлетались в стороны обреченные на смерть снежинки. Он не смотрел по сторонам, взгляд его был прикован к незваному гостю, что пожаловал за царевной.

— Ой, Василисушка, — простонала Мирояра, и я тут же оказалась рядом с ней, сгребла за плечи в объятия. Марья молча встала с другой стороны, высокая, статная. Непреклонная.

Моё сознание отказывалось принять, отказывалось верить, что это и есть тот самый Кощей. Да, я видела его раньше, знала, что он существует. Но тогда он был просто холодным, молчаливым мужиком в чёрном плаще. Угроза — да. Но человек.

А теперь он был чем-то совсем иным. Больше, чем человек. Страшнее. Слишком пафосным, чтобы быть реальностью, слишком настоящим, чтобы быть фальшивкой. Я почувствовала, как дыхание перехватило, будто горло сковало льдом. В груди всё сжалось, как будто сердце решило спрятаться где-то под рёбрами и переждать.

Я хотела отвести взгляд. Не смогла. Я была до мозга костей рациональным человеком, готовым встать перед советом директором и защитить свой проект, готовая дать отпор любому наглецу и даже встретить и.о. Смерти с гордо поднятой головой. Но Кощей будил во мне древний, первобытный страх, который не подчинялся никакой логике.

И вместе с тем — я злилась. О господи, как я злилась! Из-за всего этого цирка, из-за дыма, коня, пылающих копыт, ледяного пафоса и того, что он явился, как проклятая буря, чтобы всё испортить, чтобы отнять и причинить боль.

«Неужели нельзя было просто поговорить?! — хотелось заорать ему. — Ты же не демон, ты темный царь! Что за феерия? Что за показуха?!»

Но я молчала, потому что знала, что это бесполезно. Потому что не хотела отпускать Мирояру, которая с отчаянием цеплялась за мои руки непослушными холодными пальцами. А может быть, я просто струсила.

На поляне повисла тишина. Даже птицы, казалось, притихли в кронах в предчувствии надвигающегося боя.

Царевич Елисей первым тронул коня. Сабля была уже обнажена, и пасмурное небо отражалось в ней. Елисей держал её крепко, и лицо у него было такое, словно он готов порубить весь мир ради любимой.

— Кощей Бессмертный! — громко воззвал он. — Я пришёл за невестой своей. Верни мне её по доброй воле, и не будет крови.

Кощей не ответил. Его страшный конь ступал неспешно, и копыта всё так же оставляли за собой жжёные следы. Он не обнажил меча сразу, вместо этого медлил и смотрел. Без злобы, без страсти — внимательно, как математик смотрит на уравнение, которое уже решил.

— Ты не герой, — наконец сказал Кощей почти устало. — Ты просто юнец, у которого отняли забаву. А я не тот, к кому ходят за воспитанием.

Елисей не ответил. Он пришпорил коня, тот взвился вихрем, и сабля со свистом рассекла воздух. Царевич кричал, как воин — с яростью, с болью, с надеждой. Он ударил с размаха, со всей силы…

Но меч Кощея взлетел в последнюю долю секунды и ловко встретил саблю. Без лишних движений, без театральности. Сталь ударила о сталь, и звон разнёсся по всей поляне.

— Василисушка, Марьюшка, да что ж это творится? — причитала Мирояра и пританцовывала на месте, как будто тоже рвалась в бой, а мы её держали, не давая ступить вперед.

Ещё удар, и ещё. Елисей бился как одержимый, и сердце его горело, и каждый выпад был вызовом самой смерти. Он раскраснелся, пыхтел, вспотел, рубил отчаянно, с наскока, снова и снова, а Кощей… Кощей просто отражал удары. Без лишних усилий, даже без намёка на усталость. Он двигался медленно, с ленцой. Спокойно, поднимая меч лишь в последний момент для коротких выверенных контрударов, будто бой этот должен был выявить не самого сильного, но самого терпеливого.

Вдруг сабля Елисея дрогнула. Мгновение — и лезвие Кощея ударило в рукоять, выбивая меч из рук молодца. Елисей пошатнулся. Следующий удар — по плечу, аккуратный, почти щадящий. Лезвие вспороло кафтан, присыпав его печальными снежинками, а потом на богатой ткани выступила кровь. Ещё один короткий удар — эфесом меча — в самый висок, и Елисей потерял сознание.

— Елисе-е-е-ей! — завизжала Мирояра, вырываясь из наших рук, а потом забилась, зарыдала.

Царевич не упал, нет. Просто осел в седле, тяжело привалившись к шее коня, голова опущена, руки бессильно свесились. Кощей не стал добивать противника. Его лицо не изменилось, не было в нём ни торжества, ни злобы, только лёгкая, даже скучающая усталость. А потому торжество его было отвратительным вдвойне.

Кощей медленно поднял меч и плашмя опустил коню на круп. Тот заржал, взвился, чуть не сбросил Елисея, и, едва касаясь земли копытами, понёсся в сторону леса — туда, где сгущались волшебные тени и скрывали чужие тайны.

Поляна вновь погрузилась в зловещую тишину.

Кощей не спешил уезжать. Он медленно, почти картинно вложил морозный меч в ножны.

Мы застыли, вжавшись друг в друга, а Мирояра продолжала трястись и причитать.

Тогда Кощей повернулся к нам, и во взгляде его не было ни тепла, ни жалости.