Глава 8. Дело о селёдке

Только сейчас я вновь обратила внимание на Боню и Кривеля. Перепуганное лицо черта было мокрым от слез, а Кривель тут же кинулся ко мне, участливо подставляя руку.

— Как вы, Василиса Петровна? Ох, дюже вы меня напугали… — проговорил он, позволяя на себя опереться.

— Все в порядке, Кривель, — ответила я, а сама смотрела на Кощея. Морок сорвался ко мне, не дожидаясь разрешения, и я усмехнулась, как будто хотела спросить: видишь, ЧТО сильнее? Не страх, а привязанность.

— Кривель! — рявкнул Кощей. Морок вздрогнул, но прежде чем вытянуться перед ним, осторожно посадил меня на лавку.

— Слушаю, великий Кощей!

— Принеси Василисе платье справное. Найди мне двух мороков в охранители, нужно провести гостью в её новую опочивальню, — велел тот сухим деловым тоном. От былого гнева не осталось и следа. — А сам помоги царевне Златославе устроиться. Далеко не уводи, по моим сведениям жених за ней уже спешит.

Кривель поклонился, низко, но с достоинством.

— Слушаюсь, великий Кощей. Сделаю всё по вашему приказанию, — и выскользнул за дверь.

Кощей помедлил. Оглядел ещё раз нашу караульную-кабинет, стол с рассыпанной по нему берестой, котелок со сбитнем на голландке и грудо сколоченный шкаф-архив. Усмехнулся мрачно, невесело.

— Ну что, Василиса Прекрасная, проследуй со мной в свою новую обитель. Надеюсь, силком тащить тебя не придётся?

Я оправила юбки, злобно глянула на Кощея. По крайней мере, я искренне надеялась, что взгляд мой показался ему яростным и непоколебимым, а вовсе не испуганным и молящим.

— Не дождёшься! — заявила я.

Вернулся Кривель, неловко протянул платье.

— Нам выйти, Василиса? — уважительно спросил мой морок.

— Нет уж, глаз с неё не сводите, — велел Кощей, криво ухмыляясь. Он и сам остался на месте, сложив на груди руки. — Не думаю, что она покажет нам что-то сверх того, что мы уже видели.

Алея от мучительного румянца, сгорая от стыда и принялась облачаться в верхнее платье. Если Кощей и говорил, что он не унижает царевен, так врал он и врал безбожно. Потому что в том, как я в нижнем платье пила сбитень с мороками, не было и части того унижения, что я испытала, облачаясь в платье. Я почувствовала себя грязной и опороченной, как будто была вынуждена прятать этот порок, скрывать его под тяжелой вышитой тканью. Я привыкла к коротким юбкам и высоким каблукам, но никогда я не чувствовала себя такой раздетой, как в тот день в караульной, облаченная в полный костюм русской царевны под насмешливым взглядом Кощея. Он же не говорил ни слова, но это и не требовалось: власть его ощущалась кожей, и не приходилось сомневаться, что он тут же начнет все морозить, стоит только ослушаться.

Я заставила себя вздохнуть. Попыталась успокоиться. Мне это не помогло. То ли времени на упражнение не хватило, то ли пожар в груди был слишком горяч, но когда я повернулась к своим морокам, внутри меня всё клокотало от злости и обиды.

— Кривель, назначаю тебя старостой подразделения “Темница”, — назло Кощею отчеканила я. — Передаю тебе задачи по организации рабочих циклов, контролю процессов и бухгалтерских отчётов. Самое важное — это планомерная и ежедневная работа. Дашь слабину, позволишь схалтурить себе или морокам — пиши пропало, вся наша работа пойдёт насмарку. Понял?

— Понял, Василиса Петровна, — скорбно подтвердил морок. — А вы там это… берегите себя. Лишний раз на гнев хозяина не нарывайтесь.

Сзади раздался ледяной смешок, но я сочла за благо не обратить на него внимания.

— Ох, ну идите сюда! — распахнула руки, позволяя мороку и черту кинуться ко мне, обвить меня своими трехпалыми лапами. Да и у меня самой начало щипать в носу, и пришлось поднять глаза к потолку, чтобы унять слезы. — Ну всё, всё, — шмыгая носом, я сделала шаг назад. — Сохраните всё, ладно? Чтобы не зря.

— Сохраним, Василиса Петровна.

— Всё учтём, матушка царевна, — пообещал Боня. Он сгреб пару бумаг со стола и прижимал их к тощей груди.

Я сурово кивнула и повернулась наконец к Кощею.

— Давай уже, веди меня, куда задумал.

— За мной, — коротко бросил Кощей и первым шагнул в коридор.

Темница жила своей жизнью. Она шуршала сотней шагов, скрипела ржавыми петлями, едва слышно звенела цепями. Пахло землей, и камнем, и кашей, которую недавно давали на ужин. Странное дело, но это темное неприветливое место стало почти родным, и когда пришла покидать его, на душе разлилась грусть.

У двери нас встречала пара мороков. Я не знала их имён, но судя по отличительным повязкам, которые Кривель ввёл совсем недавно, они были из стражи. В руках они сжимали недлинные копья с обсидиановыми наконечниками. Мороки, не дожидаясь приказа, встали слева и справа от нас, так что Кощею даже не пришлось сдерживать шаг.

А вот я споткнулась: было отчего. Чуть поодаль стояла девушка лет восемнадцати на вид, и была она такой легкой и нежной, так она не вписывалась в мрачное подземелье, что на секунду мне показалось, что от неё исходит свет. Я моргнула. Нет, не показалось: светло-голубое одеяние её слабо сверкало в полутьме тюрьмы. Толстая белая коса спускалась по груди до колен, голову её украшал богатый вышитый кокошник, на руках сияли самоцветами наручи. Девушка стояла, опустив взгляд и смиренно сложив руки на животе, и мороки, охранявшие её, казались лишними, грязными и примитивными на её фоне.

Только когда в коридоре появился Кощей, девушка вздрогнула и подняла на него сияющий взгляд голубых глаз.

— Вот ты и вернулся, пленитель мой, Кощеюшка, — проговорила она, будто колокольчики зазвенели.

Я посмотрела ещё раз на Кощея, желая увидеть, где же эта блаженная нашла “Кощеюшку”. Тот оставался красивым и безразличным, словно языческий идол. А девица прижала белые руки к груди и трепеща ждала, пока он приблизится. Стараясь не отстать от Кощея, я думала, насколько же ироничной бывает судьба, а девичье сердце — слепым. А потом с неудовольствием заметила, что нежная и светлая девица вызывает у меня острое раздражение: то ли от восторга перед злодеем, то ли от того, что сама я рядом с ней казалась простой, тяжелой и грубой, а это, знаете ли, неприятное чувство.

— Ступайте за Кривелем, он укажет, в какую темницу отвести царевну Златославу. Да проверьте, что она крепко заперта, а то у нас в последнее время бродячие царевны случаются, — велел Кощей, едва ли замечая, как Златослава вся подалась вперёд.

У меня же к Кощею было своё, личное замечание.

— Эм, господин Кощей, — негромко позвала я. — На минутку.

Он обернулся с таким лицом, будто не голос мой услышал, а жужжание мухи — не больше.

— Чего тебе, Василиса?

Я схватила его за рукав — белые брови на красивом лице удивленно взметнулись — и чуть отвела в сторону. Златослава проводила нас ревнивым взглядом, не понимая, что к такому чудовищу, как Кощей, ревновать глупо.

— Тут такое дело, — зашептала я, — Кривель староста.

— Что? — нахмурился Кощей.

— Ну, ты сказал: ступайте за Кривелем. Надо — за старостой Кривелем. Это важно. Субординация, уважение к старшим по званию — вот это всё.

— А с чего ты вообще взяла, Василиса Прекрасная, что право имеешь в моей темнице звания раздавать?

— Да не имею, ясное дело, — я поморщилась. — Но так уж сложились обстоятельства. Разжаловать его всегда успеешь. Но пока все знают, что Кривель числится старостой. Надо как-то поддерживать систему, сам понимаешь.

Кощей посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, будто искал подвох какой или порок во мне высматривал. Мне было ужасно неуютно под этим взглядом. Я всё ещё чувствовала себя неуклюжей, неловкой и неказистой по сравнению с нежной Златославой, так что придирчивое внимание скорее пугало, нежели льстило.

— Кто ты такая? — проговорил Кощей задумчиво, обращаясь не то ко мне, не то в пустоту.

— Василиса, — я пожала плечами, а сама сжала в кулаки вспотевшие руки. Он понял, что-то почувствовал, и это его понимание не обещало мне ничего хорошего.

— Василиса, — повторил Кощей. Усмехнулся каким-то своим мыслям, а потом отодвинулся от меня, словно я стала ему враз неинтересна. — Эй, стражники! И Кривеля впредь величать старостой по моему личному указанию.

— Слушаемся, великий Кощей! — ответили те. Они уже привыкли, что Кривель главный, и Кощей со своими указами безбожно опоздал, но лучше так, чем ничего.

— Не справится — казню его, — как бы между прочим заявил Кощей, когда и несчастная Златослава, и её охранники остались позади. — И голову его поднесу тебе на блюде.

— Интересные у вас тут, в темнице, традиции, — проговорила я, стараясь не думать о плохом. — Кривель справится. Ты знаешь это не хуже меня.

Кощей только криво улыбнулся. И как только у него это так жутко получается?

Мы молча шли по коридорам, и я машинально отмечала, что вот в этой темнице решетка покосилась, а тут кладка обвалилась, и надо бы сказать Кривелю… а потом вспоминала, что уже никому ничего сказать не смогу. И каждый раз меня брала жуткая досада за свою беспомощность и за Кощея. А когда мы проходили мимо неприметной дверцы, что вела вниз, к холодным кладовым, я вовсе задумчиво притормозила. Мороки не рискнули не пнуть меня, ни подогнать грубым словом, просто тоже остановились рядом.

Кощей обернулся, обдал холодом бледных глаз.

— Что, волоком все-таки тащить?

— Нет, — я даже не огрызнулась, меня больше занимало тревожное предчувствие. — Боня говорил о лишних бочках. До этого мороки только воровали из кладовых, ничего лишнего мы не находили.

— Кривель справится, так ведь ты говорила? — напомнил Кощей. Он не собирался задерживаться в подземельях. — Так что твоя помощь ему более без надобности.

— Тебе что, не интересно? — воскликнула я с искренним удивлением. — Темницы находятся у тебя под ногами, это буквально твоя база, твой фундамент. И тебе не важно, что здесь происходит?

Кощей обернулся через плечо, посмотрел на меня тяжелым взглядом, под которым вышитое платье моё показалось весом в тонну.

— Если бы ты видела хоть осколок того, что вижу я. Если бы на шаг ступила в мир магии и божественных путей, если бы подержала в руках долю моей ноши, то поняла бы, что эта возня не стоит никакого внимания, — голос его был усталым, и в нем угадывалось лишь легкое раздражение, словно он был ментором, повторяющим ученику один и тот же урок.

— Нет! — горячо воскликнула я. — Что стоят твои боги без верующих? Что стоит твоя магия без крупиц маны? Как ты собираешься тащить свою ношу, если сама земля под ногами ходуном ходит? Нет, Кощей, так это не работает. Сильная корпорация начинается с низов. Вот когда у тебя рабочие знают свое дело и довольны зарплатой, вот тогда ты можешь играться в маркетинг. А покуда у тебя лишние бочки с селёдкой по кладовым разбросаны…

— С чем?

— С селедкой! — повторила я. — Солёной! Да плевать на неё, я ж о том тебе говорю…

Кощей резко развернулся, и пламя факелов затрепетало, разбрасывая испуганные отблески по стенам.

— В какой кладовой? — спросил он, сбегая по ступеням ниже, туда, куда не доставали даже отголоски летнего тепла. Туда, где хранились кощеевы запасы.

Я потерла лоб, вспоминая отчеты Бони с проклятыми рыбными бочками. Что за отметины там были? Я подумала, что у нас опять в документации бардак, и поставила себе задачу установить общие формы отчетов, снова забыв, что теперь не имею к ним отношения.

— В треугольной?

— Какой еще треугольной? — его голос донёсся снизу, полный нетерпения и лёгкого презрения к моей некомпетентности в архитектуре его же владений. Как будто я и вправду должна была в ней разбираться.

Подхватив юбки, я бегом спустилась по лестнице к Кощею.

— Там в углу стояла отметка: треугольник. У тебя нет треугольных кладовых?

— Не говори глупостей, — с этими словами Кощей толкнул дверь первой кладовой.

Я вошла следом за ним. Здесь пахло травами, влажным деревом и чем-то ещё — едким, металлическим. Кощей стоял среди бочек и оглядывался так, словно тщетно пытался что-то отыскать.

— Ну и где твоя контрабанда?

— Великий Кощей! — раздался от входа тонкий елейный голосок. Я обернулась. В кладовую, делая мелкие шажочки, вкатился морок Тьмура. — Хвала Чернобогу, вы появились в нашей скромной обители. И оградите наконец царевну, прекрасную и ценную, от худого действа, что мороки на неё оказывают.

Кощей покосился на меня.

— Оградить тебя молят. От влияния тлетворного, — хмыкнул он.

— Тьмура, дорогой, подойди, пожалуйста, — нежно попросила я.

— Зачем это? — уточнил Тьмура.

— Уши тебе твои поросячьи откручу, — уже не сдерживая яда, прошипела я, подаваясь вперёд. — Мелкий ты воришка, думаешь, Кощея так просто с толку сбить?

— С толку? Я?! — морок прижал пухлые руки к круглому животу. — Я служу правдой и…

— Василиса, нет тут никаких лишних бочек, — с нажимом повторил Кощей, не обращая внимания на причитания морока. — Ты тратишь моё время, и я начинаю сомневаться, а не задумала ли ты чего худого. Не проверяй моё терпение, будь добра.

Я и не собиралась испытывать терпение Кощея. Память о его морозной силе все еще была свежа, да и ожоги на шее саднило. Но в голове моей билась какая-то неуловимая, назойливая мысль, и мне казалось, стоит поймать её за скользкий хвост, как я сразу всё пойму. Но мысль эта раз за разом ускользала.

— Кладовая… Бочки… — повторила я, постукивая пальцем по губам. Взгляд мой скользнул по полкам, вделанным в каменные ниши, по факелу, чей тусклый свет больно ударял по глазам, и вернулся к бочкам. На одной из который я увидела треугольник, а вслед за ним ряд других значков: “οχείο”. — Вот! Вот треугольник! Что это?

Кощей проследил за моим пальцем, который указывал на полустертую надпись, и устало потер глаза.

— Это товар из Царьграда. Здесь написано “Δοχείο” — дохио, это буквально означает “бочка”. Василиса, довольно, на этом твои прогулки…

— Царьград! — радостно воскликнула я, сжав предплечья Кощея, даже не заметив своего фамильярного жеста. — Конечно! Царьград — это Византия, ведь Боня у нас из византийского ада. А говорят там на греческом. Поэтому это и не треугольник вовсе, а дельта! А дельта это…

— Буквица! — пискнул Тьмура.

— Цифра четыре, — обреченно закончил Кощей. Видимо, понял, что так легко от меня не отделается. Внутри меня разгорелось нетерпение, от которого сердце затрепетало и забилось, как бешеное. — Эй, морок, веди нас в четвертую кладовую.

Тьмура не шелохнулся. Он взглянул на Кощея, потом на меня и снова на него. Сглотнул. Растянул губы в оскале, которые наверняка должен был означать улыбку, развёл короткие лапы.

— А мы там… перечень учинили, — извиняющимся тоном сказал он. — Да-да, беспорядок там великий! Посудины всюду, кади да мехи. Нам булгарин ваш бересты отсыпал, чтобы мы, значит, записали все. Но писать мы не умеем, мы так, углём водим, хе-хе.

Кощей навис над ним подобно горе, и в его тени морок показался еще более мелким и несчастным.

— В кладовую. Быстро.

Тьмура бросил на меня испепеляющий взгляд и засеменил прочь, а мы с Кощеем отправились следом. Я была уверена, что морок выдал свою продажную шкуру с потрохами, но вовсе не была готова к тому, что творилось в подземельях на самом деле.

Не было в кладовой, конечно, никакого учёта. Бочки, мешки и короба стояли, как придётся, что-то валялось на полу, по которому растеклась маслянистая лужа. Работающие здесь мороки замерли, как испуганные сурикаты, во все глаза глядя на явление хозяина. Возможно, он вообще никогда не наведывался в кладовые, и они видели его ледяное величество в первый раз, столько в выражении их морд было страха и тупого восторга.

Я огляделась и тяжело вздохнула. Бардак. Даже стыдно за них стало перед Кощеем. Тетрадь бы какую завели или хоть кусок бересты на стену прибили: “бочки с сельдью, 3 шт.” Всяко не так позорно бы было.

Пересчётом тут и не пахло, и ясно это стало не только мне, потому что Кощей грозно посмотрел на мороков и прогремел:

— Почему в моих подземельях воняет сельдью?!

Даже у меня колени дрогнули, а мороки и вовсе повалились на пол. В воздухе, напоенном ароматами дерева и еды, запахло озоном. Зато Тьмура остался на ногах, хмурый, злобный.

— Не серчайте, Кощей, — только сказал он и по-особенному щелкнул пальцами.

На миг всё замерло. Я успела подумать: «Ну вот, теперь надо будет делать списание. И акты составлять. Морока…»

И тут кладовая взорвалась. Бочки разлетелись, как расколотые орехи, пол задрожал, а селёдочный запах ударил в нос такой волной, что казалось — нас накрыло рыбным цунами. Я отлетела к стене, повалилась на ящики, больно ударившись о них спиной. Вскинула руки, в страхе закрывая лицо, и так замерла в ожидании удара… но больше ничего не произошло. Я осторожно приоткрыла глаза, чтобы увидеть, как между мной и хаосом возвышается Кощей. Он стоял, широко расставив ноги, левая рука опущена и сжата в кулак, правая — выставлена вперёд, и от неё расходился ледяной щит. Он не был сплошным, а как будто состоял из сотен льдистых фрагментов, прекрасных, как снежинки, и по ним медленно стекали потроха, чешуя, слизь — всё то, что мгновение назад было заключено в бочки. А по полу стелился багровый туман. Тёмно-красными языками он лизал щит, подступал к нему и отползал назад, словно в испуге, и в глубине его вспыхивали красные искры.

Мороки, которые секунду назад замерли, как перепуганные зверьки, больше не стояли. Они лежали посреди развороченной кладовой. Мертвые.

Кощей подождал ещё некоторое время, а потом позволил щиту истаять. Небрежным движением он стряхнул с плеча скользкий лоскут рыбы, поморщился, словно его коснулись чем-то по-настоящему мерзким, оскверняющим саму его бессмертную суть.

— Селёдка, — произнёс Кощей с ледяным отвращением, в котором заключалась вся многовековая ненависть. — Почему именно селёдка? Ненавижу её.

Он на секунду отвёл взгляд в сторону, в полумрак, где валялись остатки бочки, и в этом мгновенном выражении досады и брезгливости было куда больше человечности, чем во всех его ледяных приказах и угрозах, вместе взятых. Будто не кровавый туман, не трупы его слуг и не дерзкая атака раздражали его больше всего на свете, а вот эта проклятая вонючая солёная рыба, осквернившая его плащ.

Я даже почти хихикнула — нервный, сдавленный смешок сорвался с губ, рождённый абсурдом и шоком. Но смех застрял в горле.

Кощей уже снова стал каменным и страшным. Мгновенная слабость исчезла, сметённая холодной строгостью. Кощей медленно повернулся ко мне, его внимание сузилось до одной точки — меня, прижатой к стене, с широко раскрытыми глазами, в которых наверняка читался и ужас, и ошеломление от его внезапной человечности.

Кощей помолчал, изучая меня пару секунд, не больше. Потом, не говоря ни слова, сделал шаг вперёду и протянул руку.

Длинные, бледные пальцы, тёмные на концах, и те самые длинные ногти, больше похожие на когти хищной птицы. Та самая рука, что только что вызывала ледяной щит и могла обратить жизнь в лёд. Теперь она висела в воздухе между нами — не угроза, а предложение. Помощь.

Я замешкалась на долю секунды, всё ещё ожидая подвоха. Но моя собственная рука, будто против воли, потянулась навстречу. Я вложила ладонь в его. Его пальцы сомкнулись.

Прикосновение было холодным, как и всё его существо. Но не обжигающе-морозным, каким было раньше, а скорее прохладным, как гладь озера в летнюю ночь, и в прохладе этой не было злобы. И тогда я почувствовала это: не искру, не удар молнии.

Тепло.

Словно юркая ласка, оно скользнуло с моих пальцев на ладонь Кощея, замерло на мгновение, ожидая гибели, а потом устремилось по его руке. Будто лёд, приняв в себя жар, не растаял, а лишь нагрелся, принимая тепло.

Я не успела понять, что произошло, когда Кощей потянул меня вверх, легко, почти без усилий. Я встала, покачнувшись, всё ещё не отпуская его руку, чувствуя, как по её спине бегут мурашки — не от страха, а от странного, тревожного предчувствия. Мы стояли так секунду — царь мрака и его пленная управляющая — среди хаоса и смерти, связанные тонкой неверной нитью этого маленького, абсурдного происшествия. Кощей первый разомкнул пальцы. Его рука легко отпустила мою.

— Ноги держат? — спросил он сухо, но без привычной насмешки.

Я лишь кивнула, не находя слов, всё ещё чувствуя на своей ладони призрачное, прохладное эхо его прикосновения. А он уже отвернулся, снова смотря на красный туман так, словно он был самой важной вещью в мире.

— Ну что, Василиса, кажется, твой булгарин был прав, — проговорил Кощей, — в кладовых творится что-то неладное. Только если это не твоих рук дело.

С губ снова сорвался нервный смешок.

— Убить тебя с помощью селёдки? — спросила я, вставая рядом с Кощеем. — Это слишком изобретательно даже для меня. Нужно спросить у Тьмуры, что он натворил. Кстати, где он?

Ошеломленная, я совсем забыла о хитром мороке, а его и след простыл. Не было его ни среди погибших, ни в кладовых, и поднявшись в коридор, там его я тоже не обнаружила. Смылся, гадёныш.

Зато к нам уже спешил Кривель в компании мороков-стражей, высоких, в легких доспехах, у некоторых — с металлическими пластинами.

— Что случилось? — спросил он, задыхаясь от бега. — Никак взорвалось что? Мы как услыхали, так сразу ноги в руки и сюда.

— Взорвалось, — подтвердила я. — Бочки Бонины взорвались. Представляешь?

— Да вы шутите! — морок хлопнул ладонями по коленям. — Это Боню хвалить аль наказать надобно?

— За то, что отметил — похвалить, за то, что забыл о них — отругать, — велела я. — Но это терпит. В кладовой номер четыре есть жертвы, по беглой оценке — пять мороков. Отправь ребят их забрать, и похороните их, или как у вас принято? Похоронку родственникам отправьте.

— Так какие ж родственники? — начал было Кривель, но я нервно его оборвала:

— Не перебивай! Отряди стражников на охрану периметра, один отряд брось на поиски Тьмуры. Думаю, что бесполезно, но вдруг он где-то еще от Кощея прячется. Ой… — я тихо ойкнула, прикрыв рот рукой.

Кощей. Я совсем забыла о нём. Поддавшись волнению, тут же заняла привычную позицию, которая меня никто не подводила: стала управлять и наводить порядок, забыв, что главная тут вовсе не я. Осознание было сродни удару по затылку, по спине скользнули мерзкие мурашки, когда я медленно оборачивалась к Кощею, ожидая чего угодно кроме того, что я видела.

Властелин Тёмного царства стоял в паре шагов от нас, одновременно в стороне и в гуще событий, скрестив на груди свои страшные руки, и наблюдал за происходящим с высоты. Он не вмешивался, но и не был исторгнут из нашего круга: молча онпозволялнам уладить ситуацию. Я тут же поняла, что будь Кощей против, мы бы все уже стояли по стойке смирно и слушали его холодную отповедь, но он терпел, и в этом была вся разница. Мне даже показалось, что он едва заметно качнул головой, мол, продолжай, и помедлив пару мгновений, я снова повернулась к морокам.

— Гм! Да, попробуйте Тьмуру отыскать, но сильно на это не рассчитывайте. Также отряди уборщиков, чтобы привели кладовые в порядок. Чтобы духа селёдочного там не было! Шеф проверит лично, — строго посулила я. — И вот ещё. Дай ребят Боне, пусть всё пересчитают, составят акты списания, счета по убыткам и на подпись Кощею. Всё. За работу! — я хлопнула в ладоши, и мороки дёрнулись, засуетились.

Я повернулась к Кощею, невероятно довольная собой. У меня неплохо получалось справляться с мороками, они меня слушались, а о значении непонятных слов догадывались с невероятным тщанием. Я ожидала похвалы или тёплого взгляда, хотя бы намёка на одобрение, но встретила лишь скучающий взгляд холодных глаз.

— Закончила? — небрежно спросил Кощей.

— Закончила, — я не могла скрыть досады.

— Тогда продолжим путь к твоему новому заточению, — он развернулся на каблуках и как ни в чём ни бывало затопал к выходу.

Горькая обжигающая волна подкатила к горлу, я догнала Кощея, постаралась заглянуть ему в лицо:

— Но как же так? После того, что мы пережили? Я думала, я заслужила… Мы ведь даже не знаем, кто стоит за этим взрывом.

— Я знаю, — отозвался Кощей, ничуть не умаляя шага. — А тебя это не касается. У каждого своя роль.

— Правда? — внутри зарождалась злость. — И какая же у меня?

Он чуть повернул голову, бросил на меня равнодушный взгляд.

— Пленная царевна, которую спасёт Иван-царевич. Или которая погибнет в моём льду.

Я не ответила. Просто прибавила шаг и пошла рядом, нога в ногу, давая понять, что его льдов я не боюсь. Пусть думает, что хочет, мы ещё посмотрим, кто победит.