Глава 9. Хрустальная клетка

Дверь за спиной захлопнулась с сухим стуком, и я осталась одна. Кощей бесшумно удалялся по бесконечной черной лестнице, по которой мы поднимались к светлице — мягкие сапоги его глушили звуки. Я огляделась и не сдержала вздох восторга. Комната напомнила драгоценную шкатулку, каждая из граней которой блестела, отражая и преломляя закатный свет.

Я прошла в комнату, осторожно ступая по полу. Толстые обсидиановые плитки отражали мои ноги в аккуратных тканевых туфельках. Стены были выложены дымчатым хрусталём и чёрным морионом, но не гладкой плиткой, а небольшими слайсами разной формы, отчего свет метался по граням, раскрашивая их в розовый и тревожный оранжевый. В левой части помещался круглый стол из прозрачного хрусталя на одной ножке, которая разделялась на пять фантазийных лап. В вазе грустно склонили головки цветы, искусно выполненные из серебра безымянным умельцем. К столу были аккуратно пододвинуты два хрустальных же стула.

Два окна распахнулись навстречу закату, и из них открывался умиротворяющий вид на озеро, гладкое, словно зеркало, и Темный лес, в котором не было заметно ни единого движения. Над ним раскинулось небо, синее над головой и отчаянно оранжевое над пиками елей, и безмятежность его нарушалась только росчерками птичьих крыльев. Под одним из окон на толстых цепях висела моя кровать, конечно, хрустальная, которая тут же вызвала жуткие ассоциации с гробом Спящей Царевны. Кровать покрывал высокий матрас, обтянутый шелком, сверху его аккуратно застилало шёлковое бельё, и на белоснежном фоне его распускались вышитые папоротники, краснели мухоморы и примостились статные вороны. “Надо спросить у Кощея, откуда у него шёлк”, — подумалось мне. Я провела пальцами по холодным цепям и прошла дальше, к камину. Он был сложен из хрустальных блоков, и в полупрозрачном нутре его танцевал колдовской голубой огонь. На каминной полке стояли стеклянные фигурки лесных зверей: олень с поднятой головой, лиса, чья хитрость сохранилась даже в хрустале, ворон с драгоценным камнем в клюве, — и подсвечник с целыми, ни разу не зажженными свечами.

Я прошла дальше, за ширму, состоящую из трех деревянных рам и натянутых внутри них нитей с бусинами. За ширмой обнаружилась хрустальная чаша для умывания, льняные простыни и прозрачный кувшин, наполненный водой. Под ногами тускло блестели гладкие плиты пола — ни коврика, ни тряпки, ничего. В углу помещался каменный сундук, который из-за тяжести его наверняка нельзя было сдвинуть и на миллиметр, рядом с ним висело зеркало в громоздкой самоцветной раме — мутное, но вполне пригодное, чтобы разглядеть себя.

Закончив обход, я выдохнула, обернулась ещё раз на всё то великолепие, что Кощей приготовил для меня. Солнце почти скрылось за горизонтом, и последний свет его таял в прохладном воздухе, в котором уже чувствовалось приближение осени. Комната медленно погружалась в темноту, и только призрачный огонь в камине бросал на стены голубые отблески.

— Я как в чёртовом музее, — выдохнула я для того, чтобы просто услышать человеческие голос, и эхо подхватило его и повторило несколько раз, перебрасывая от камня к камню.

Я была в смятении. Мысли мои то и дело возвращались к темнице и тому, что произошло в кладовой. Взрыв — это вам не шутки, особенно если помнить, что до прихода пороха в Россию оставалось века четыре, не меньше. Это сложная, рискованная и наверняка магическая акция, которую Тьмура затеял… зачем? Чтобы показать, что мои нововведения не работают? Чтобы посеять панику и смуту? И был ли Тьмура единственным зачинщиком, или за ним стояли силы куда более могущественные, о которых я и не догадывалась? Увы, на вопросы мои ответов не было, а от Кощея можно было добиться одного: “Твоё дело ждать царевича, а в моё царство нечего нос совать”.

Я тяжело вздохнула, закрывая ставни на окнах: через них в комнату пробирался холод и не знавшие репеллентов наглые славянские комары. Как же не вовремя вернулся Кощей и затеял этот переезд! Мне мучительно хотелось вернуться в темницу, переговорить с Кривелем и составить план расследования. Я с досадой стукнула кулаком по хрустальному подоконнику, и… угол его отвалился, разлетелся о гладкий пол, усыпал его осколками.

— Ну вот, я уже ломаю Кощеев терем, — в голосе моем слышалась нервная усмешка. Я слишком устала после всего, что произошло за день, и нуждалась в отдыхе.

Словно в ответ на мои мысли часть стены дрогнула и отошла в сторону с протяжным жутким скрежетом. Окутанная густыми сумерками и светом призрачного огня, я замерла от ужаса, вжалась спиной в ненадёжный стеклянный подоконник и широкими от страха глазами следила за тем, как в комнату скользнула невысокая гибкая фигурка. Она показалась мне кривой, сгорбленной и уродливой, будто принадлежала не человеку — духу.

— Ну и темень, как Леший в глаз плюнул, — проворчала фигурка девичьим голосом. — Где эта Василиса? Свалилась на мою голову… Не было печали, так волки в лес примчали.

В полутьме вспыхнула одна искра, вторая, третья, они схватились за фитили свечей, разгорелись, разрослись и осветили простое девичье лицо, русую косу и руки, что сжимали подсвечник.

Передо мной был вовсе не призрак и не дух, а обычная девчонка лет шестнадцати на вид в простом деревенском сарафане. Я не сдержала рваного вздоха облегчения.

— Ой! – она тоже заметила меня, вздрогнула, перепугалась. — Василиса Петровна, это вы? Ох, как же я так… Не серчайте на девку неразумную, не заметила вас сослепу.

Она низко поклонилась, так, что коса достала до пола, а подсвечник продолжала держать над головой. И не разгибалась, пока я не догадалась окрикнуть её:

— Ты это, распрямляйся давай, — махнула рукой я. — Ты кто хоть?

Девчонка разогнулась, сверкнула в полутьме тёмными глазами.

— Я Авдотья. Батя с матушкой Дуней кличут, так и вы меня зовите. Кощей вам в услужение определил, — Дуня поставила подсвечник на стол. Движения её были живыми, резкими, по-хозяйски небрежными. Она достала из-за пояса тряпку, протерла невидимое пятно на столе и, уперев руки в бока, осмотрелась.

— А чегось вы в потёмках сидите?

— Выключатель не нашла, — ляпнула я.

Дуня подошла к камину, постучала по его хрустальному боку и велела зычным голосом:

— Эй, лентяй, просыпайся! Матушке царевне свету не хватает!

В камне что-то заворчало, зашевелилось, и я с изумлением увидела, что огонь там жил не сам по себе. Его источало необычное существо, похожее то ли на змею, то ли на веретеницу, безногую ящерицу. Оно подняло недовольную мордочку, посмотрело на Дуню, а затем обреченно свернулось кольцом и вспыхнула намного ярче. В комнате сразу стало светло.

— Вот это да, — протянула я, с удивлением разглядывая незнакомое мне существо. По чешуйкам его вился красивый синий узор, и хотя я не любила змей, от этой не могла отвести взгляда.

— Огнезмейка, — ответила Дуня, будто это само собой разумелось. — У Кощея они в каждом очаге сидят.

Я с любопытством наблюдала за необычной змейкой, что укладывалась в камине, а Дуня тем временем развязала мешочек на поясе, вытянула оттуда какую-то старую тряпку и бросила в камин. Огнезмейка взвилась, радостно подползла к своему новому сокровищу и принялась уплетать его один конец.

— Зачем ты кинула ей эту мерзость?

— Это её корм, — пожала плечами Дуня. — Дюже любит она всякие бестолковые вещи. Портянки потерянные, письма потонувших в болоте гонцов, платочки, что царевны в темнице забывают. Но больше всего указы Кощеевы любит, — шёпотом добавила она. — Вы как что ненужное сыщете, кидайте ей, не стесняйтесь. Она всё бесполезное на раз сожрёт.

— А если из камина вылезет? — спросила я, любуясь огнезмейкой, которая с наслаждением расправлялась с портянкой.

— Не вылезет, — протянула Дуня. — Камин волшбой зачарован, так что огнезмейки навсегда остаются внутри.

Они заперты, совсем как царевны, подумалось мне.

— Ну что, Василиса Петровна, готовы вы ко сну отходить? Я пришла помочь вам, да самой уже укладываться пора.

Я рассеянно кивнула, думая об участи существ, человеческих и волшебных, которым не повезло попасть в лапы к Кощею. Всех он заключал в свой терем, всем выдавал “роль”, которая была хуже любой неволи, и заставлял служить своему порядку. И от мыслей этих поднимался внутри горячий протест. Он пока тлел, как гора углей, но грозил вот-вот вспыхнуть пожаром. И тогда Кощею придётся увидеть, что мы все не функции, а люди со своими бесценными жизнями, и нельзя на нас вешать ярлыки с ролями.

А Дуня тем временем помогла мне сменить одежду и умыться прохладной водой, и ярость моя постепенно гасла, сменяясь томной усталостью и негой. Дуня усадила меня на кровать и принялась медленно расчесывать длинные пшеничные волосы, что достались мне от прежней Василисы. От движений её кровать качалась вперёд и назад, медленно и мерно: туда — сюда.

Дуня начала тихонько напевать:

“Ой ты, лисонька-лиса,Ой, медовые глаза,Унесёт меня медведь,Не оставь меня в беде”.

Голос её изменился, когда началась партия лисы:

“Ой, детинушка моя,Не оставлю я тебя.Коль придёт к тебе медведь,Будут косточки хрустеть.

Ой ты, лисонька лиса,Ой, да шерсть твоя густа,Коль примчится волк за мной,Встанешь за меня горой?”

Голос Дуни, низкий и певучий, выводил незатейливую мелодию, и от него мурашки бежали по спине. Он убаюкивал, и незаметно для себя я принялась раскачиваться из стороны в сторону.

“Ой, детинушка моя,Не оставлю я тебя,Коль придёт и волк сюды,То не сносит головы.

Ой ты, лисонька лиса,Ой, на слух да ты остра,Коль вползёт сюда змея,Защитишь ли ты меня?

Ой, детинушка моя,Не оставлю я тебя.Коль вползёт сюда змея,Ослеплю я ей глаза”.

Гребень легко входил в густые волосы и с тихим шорохом скользил по ним:ших—ших—ших… Огонь в камине медленно угасал, как будто и огнеящерку усыпляла жутковатая древняя колыбельная.

“Ой ты, лисонька лиса,Ой, да речь твоя сладка,Коль усну я крепким сном,Ты не съешь меня потом?

Ой, детинушка моя,Закрывай скорей глаза,Кто уснул смертельным сном,Не тревожится потом”.

С последним словом Дуня опустила руки, но я едва ли это заметила. Мной овладело странное сонное оцепенение. От усталости ли, от древней ли колдовской колыбельной, но я начала клевать носом и покорно позволила уложить себя на холодные шёлковые простыни, укрыть одеялом, на котором цвели тёмно-зелёные папоротники. Последнее, что я помню, как Дуня шлёпнула по камину: “Погасни уже, окаянный”, — а меня накрыл глубокий темный сон…

Который оборвался самым болезненным и обидным образом.

Я рухнула на ледяной пол, ударившись локтем и бедром. Застонала, перевернувшись на спину. В комнате стояла темнота, словно… Леший в глаза плюнул, иначе и не скажешь. В голове ещё дрожал туман сновидения, но он быстро таял, утекая сквозь пальцы, и я быстро забыла суть, осталось лишь тревожное послевкусие. Зато на смену снам пришли воспоминания. Сначала мне показалось, что я в своей доброй темнице с простой, но добротной кроватью и приятным теплом, что поднималось от котлов Чертовой Бабушки и согревало мою клеть, но потом я вспомнила, что перехала в каменную светлицу. Дуня ушла, погасив весь свет, и даже луна не заглядывала в окна, наглухо закрытые ставнями.

— Вот ведь нелегкая… Огнезмейка! Включи свет!

Огнезмейка не отозвалась. Я на карачках пробралась к камину по скользким холодным плитам пола, по пути пару раз приложилась лбом о каменное основание кровати и, злая и сонная, заколотила по камину:

— Эй, зажигалка старославянская! Просыпайся, матери нужен свет.

В камине зашуршало, и я увидела огнезмейку: чешуйки её вспыхнули недовольным иссиня-зеленым светом. Глаза привыкли к полутьме, и я смогла разглядеть комнату: хрустальная кровать тихонько раскачивалась на цепях, а слева, между ней и стеной, стоял, накренившись, матрас. Шелковый чехол его, похоже, ночью соскользнул с основания, одеяла и подушки также сползли, превратившись в невнятную гору. Ну, а я упала с другой стороны, скатившись на пол.

— Замечательно, — прошипела я, поднимаясь. Раздражение вмиг спалило окутавшую меня мистическую тревожность и прогнало призраки снов. Ругаясь на раскачивающуюся кровать, страдая от холода обсидиановых плит я кое-как затащила матрас на место, набросила на него постельное белье и попыталась сесть. Получилось не сразу: кровать отклонялась назад, и я раз за разом рисковала шлёпнуться прямо на пол.

— Стой же ты на месте, тупая мебель! — ругалась я.

Наконец улеглась, смяв простыню в попытках забраться. Ничего не стала расправлять, просто укрылась одеялом. Хрустальное ложе ещё некоторое время качалось, и вместе с ним раскачивался потолок, в котором отражались отблески спинки моей огнезмейки. Спала я плохо. Хотя лежала на спине, как порядочная мертвая царевна, мне постоянно казалось, что мартас снова ускользнёт и вот-вот я рухну вниз. У меня затекли члены, до зуда хотелось перевернуться, ушибленный локоть ныл, но я упорно лежала в одной позе и держала глаза закрытыми, дожидаясь рассвета, словно он должен рассеять все кошмары, как в волшебной сказке.

Однако утро мне принесло только новые страдания. Комната, которая накануне казалась драгоценной шкатулкой, на поверку обернулась настоящим проклятием. Дуня принесла мне горячий завтрак, но тяжелый каменный стул нам пришлось отодвигать вдвоём, а острые грани его впивались в мои несчастные бедра даже сквозь плотную ткань сарафана. Открыть сундук мы так и не смогли — крышка оказалась слишком тяжелой, поэтому одежду и мыло Дуня принесла откуда-то снаружи. Я отправилась умываться, но и с этим простым дело не справилась. Стоило мне взять в руки кувшин, как раздался тихий треск, а потом стеклянная ручка отломилась от пузатого бока. Она осталась в руке, а сам кувшин рухнул на пол, разлетевшись на сотни осколков. Два литра колодезной воды расплескались по полу, а я осталась хватать ртом воздух в сарафане, юбка которого намокла и стала тяжелой от воды.