Глава VIII. Ложь и другие искусства

Ночевать они решили на лесной поляне. Смеркалось, и над деревьями, обступавшими их лагерь, как исполинские стражи, догорал кусочек неба.

Чарна не любила хозяйственные дела, а Юрген брался за них с большим рвением. Но сегодняшний ужин вызвалась готовить именно она: слишком уж у Юргена был потерянный вид.

В Чарне не осталось раздражения – она была против того, чтобы идти к Кажимере, но сейчас Юрген выглядел таким несчастным, что Чарну распирало от нежности: так хотелось его приободрить. Отрешённый, Юрген сидел у костра и крутил над пламенем подвеску Ольжаны: пытался наворожить след. Он бросил в костёр ветку можжевельника, и теперь от огня шёл приятный запах.

В котелке доваривалась уха – Чарна надеялась, что вышло сносно. Она зачерпнула бульон и плеснула ложкой в кусты: в подношение Тайным Людям, хотя Чарна не знала, водились ли здесь такие. Всё-таки она не у себя в господарстве.

Юрген смотрел на пламя, лениво шевеля пальцами. Дым обволакивал подвеску, а языки костра шипели, никак не дотягиваясь до сердоликового бочка. Обыкновенно Юрген ворожил след совсем не так – с охотой заклинал огонь, и звёзды, и землю на перепутье, вынюхивал малейшие изменения в воздухе, а сейчас… Будто не очень-то хотел преуспеть.

– Ты всё же собираешься её искать?

– Ольжану? – переспросил Юрген растерянно. – Не знаю.

Свободной рукой он поднёс к губам бутылку и отхлебнул. Пил Юрген крайне редко, но мысль купить вина родилась у них с Чарной так же внезапно, как и о том, что лучше бы заночевать в лесу, а не в таверне: лес больше напоминал дом.

К своему вину, налитому в походную чарку, Чарна почти не притронулась – не нравился кислый вкус. Зато ей страшно нравился такой Юрген – тихий, беззащитный, чуть раскрасневшийся. Весь, от завитка на светлой макушке до скрещенных ног. С руками, обнажёнными до локтей (рукава Юрген закатал), и слегка воспалёнными от дыма глазами, и дрожащими бесцветными ресницами. Когда она ещё увидит его таким… досягаемым?

Чарна пододвинулась к нему ближе.

– Ты слишком легковерный, – сказала она ему. – Поэтому Кажимере было так легко тебя смутить. Ты ведь знаешь, что Йовар не виноват.

Казалось, Юрген думал о своём и слушал её вполуха. Он дёрнул бровью и неопределённо посмотрел в её сторону.

– Она показалась мне разумной женщиной, – продолжала Чарна. – И она сказала, что будет искать виновного, – значит, найдёт.

Юрген что-то проговорил в ответ, а у Чарны ёкнуло сердце.

Нет-нет, такого случая больше не представится. И весеннего леса рядом, и уютно потрескивающего костра, и глубокого тёмного неба. Особенно если они с Юргеном не станут искать Ольжану. Госпожа Кажимера рассказала всё, что они хотели узнать, и Юрген уже отправил ворона Хранко – значит, придётся возвращаться домой.

Чарне не казалось, что над их двором нависла беда. Наоборот, её успокоил разговор с госпожой Кажимерой – теперь она не думала, что та просто пожелала сжить Йовара со свету.

– Пусть Кажимера ищет ученика Нимхе. – Чарна осторожно отпила из чарки: для храбрости. – Или разбирается с чародеями вне дворов. Она ведь не отрицает, что это могли быть они.

– Не отрицает, – отозвался Юрген хмуро, – но чудище похоже на наше колдовство.

Он снова приложился к бутылке, поморщился.

– Фу какой запах, – пробормотал.

Похоже, не похоже… Чарна не заметила ничего исключительного.

– Особенно на Чеслава. – Юрген перехватил подвеску Ольжаны и отложил её в сторону. – Один в один.

– Это мог быть кто-то из прошлых учеников Йовара. – Чарна осторожно погладила Юргена по плечу. – Ушёл от Йовара и позже поучился у Нимхе, что с того? Бывшие ученики – давно не часть Дикого двора. Если это они, то их найдут. Обязательно найдут.

Ей совсем не хотелось рассуждать о бывших учениках Йовара. Лучше, если бы разговор шёл о ней и Юргене. Или о том, как тепла эта ночь – теплее, чем все предыдущие, – и как мягка трава под подстеленным плащом (хотя, конечно, трава была обычная, колючая и грязная).

– Нет, – ответил Юрген с бараньим упрямством, смотря в огонь. – Я всех их знаю. Был Валда, который превращался в ужа, – он вырос, и ему стало скучно жить в Чернолесье. Он ушёл повидать мир, а Йовар его не держал. Был Пятро, он превращался в быка. Это даже не лесное животное – бык… Вот и Пятро захотел жить в деревне как обыкновенный мельник, завёл хозяйство. Была Ратмила…

Чарна заставила себя сделать ещё несколько кислых глотков.

– …Стась превращался в короеда… я слышал, его потом зарезали в пьяной драке…

Из рассказа Юргена выходило, что сотворить чудовище особо и некому.

Пить на голодный желудок оказалось не лучшей затеей, и в голове у Чарны повис лёгкий туман. У Юргена же развязался язык – Чарна ни о чём не спрашивала, но он сам начал рассказывать ей о Чеславе. Юргену было пять, когда Чеслав погиб – удивительно, какой след тот успел оставить в его жизни. Из уважения Чарна не перебивала, только время от времени поглаживала Юргена по локтю.

– Я его первого помню, – говорил Юрген, – я с ним провёл самую счастливую часть своего детства, и без него я бы вырос совсем другим человеком. – Он снова наполнил чарку и передал её Чарне. – Когда он погиб, я стал читать книги, которые читал он, и заметки, которые он вёл. Йовар их почему-то не уничтожил… А если уничтожил, то не всё. Так мне казалось, что Чеслав ещё рядом.

Сгустились сумерки. Почудилось, будто целый мир потемнел, а в сердце этого мира – они, и их костёр, с которого Чарна сняла уху (хорошо, хоть не разлила, голова совсем пошла кругом), и комары, жужжащие над костром, и лесной можжевеловый запах…

– В заметках не было ничего преступного, – продолжал Юрген, вытягивая ноги к огню. – Только трактовки книг, размышления о заклятиях… И рисунки собак. Сколько на полях было собак… Разных форм и размеров. Это для меня. Я часто вертелся рядом с Чеславом, когда он учился. И он был не как Хранко – Хранко если читает, то не приведи Тайные Люди громко вздохнуть, сразу разбубнится… А я Чеславу никогда не мешал.

Словно не он говорил, а брошенный ребёнок, совсем недавно потерявший друга и брата.

– Ты скучаешь, – заметила Чарна, прислоняясь к нему плечом.

– Видимо. – Юрген вынул пробку из второй бутылки. – Да и ты наверняка скучаешь по бабушке.

Бабушка Чарны не принадлежала к чародейским дворам – ворожила сама как умела, и к её избе ходили жители ближайших деревень: кто – за лекарством, а кто – за порчей для соседа. Чарна жила с ней – собирала травы, варила снадобья, помогала по хозяйству; бабушка была строгая, но горячо её любила. И никто так больше Чарну не любил – ни пропащая мать, ни неизвестный отец. Когда бабушка захворала и поняла, что умирает, то не захотела оставлять Чарну чужим людям из деревенских, а отвела Йовару. Наказала, чтобы тот после её смерти учил и оберегал Чарну, а если обидит, хоть раз, хоть словом, то она, старая ведьма – как она сама себя называла, – его с того света достанет.

Неизвестно, боялся Йовар её проклятия или нет – что знахарка могла сделать такому сильному колдуну? – но Чарну он не обижал. Он относился к ней ласковее, чем к Бойе или – тем паче – Ольжане. Может, Чарна просто ему больше нравилась.

– Да. – Чарна откинула волосы с лица. – Конечно, скучаю.

Чарна никогда не была общительной, а после смерти родного человека стала совсем замкнутой. У неё не складывались отношения с другими учениками Йовара. Хранко казался ей надменным и ворчливым, Бойя – себялюбивой, Якоб творил кучу пакостей, Ольжана слишком много сплетничала и лебезила… Про младших и говорить нечего, хотя некоторые из них были приятными.

Ну зато был Юрген. Добрый и самоотверженный, как вечно юный герой песен.

У Чарны сердце в груди перевернулось, когда она положила ладони Юргену на щёки и притянула к себе его лицо.

– Что ты…

– Тише, – зашептала она мурлычуще, – тише… Всё будет хорошо…

В конце концов, не зря же она превращается в кошку? Наверняка умеет быть нежной и ластящейся, хотя такого в жизни Чарны ещё не бывало. Но ей и не хотелось, чтобы первым был кто-то, кроме Юргена.

Она стала покрывать его лицо мелкими поцелуями. Кровь стучала в ушах, внутри всё трепетало от восхищения и страха. Юрген неуверенно её приобнял, но тут же отстранил – мягко, но настойчиво. Его глаза были затуманенными, хотя смотрели цепко.

– Ты же пила, – вспомнил он. – Тебе не надо.

– Надо. – Она опалила дыханием его шею. – Я выпила совсем немного.

– Ну значит, тебе хватило. – Юрген постарался отползти, но Чарна обвила его руками. – Чарна, перестань…

Она шептала ему на ухо, что понимает, что делает. Выпитое и ей развязало язык, и Чарна прибавляла – урчаще, бархатно, – какой он хороший, какой он красивый и как ей хочется, чтобы это был он.

Чарна ведь знала, что она не уродка какая-то – у неё густые волосы по пояс, и черты лица прямые и правильные, и глаза яркие, серо-голубые. Её тело стройное и гибкое, хорошо сложенное, и на неё обращали внимание парни из соседних деревень, случись ей там появиться, – даже несмотря на то, что она их сторонилась. Неужели это всё ей не поможет?.. Чарна не знала точно, какие у Юргена отношения с борожскими девушками, но верила (и рассчитывала по мелким, с виду ничего не значащим слухам и событиям), что сейчас у него не было зазнобы. Она продолжала целовать Юргена – в лоб, щёки, шею, губы, – и тот растерянно поцеловал её в ответ.

Он обнимал её, а Чарна приподнимала его рубаху, подставлялась под его поцелуи и сама выпутывалась из своей одежды. Ей было так хорошо и волнительно, как не было ещё никогда в жизни, – хотелось прижиматься к нему ещё теснее и целовать его ещё жарче. Она гладила Юргена по спине, плечам и груди и только краем глаза заметила, как к месту их ночлега спикировала крупная птица.

Но Юрген оказался внимательнее. Он осторожно перехватил запястья Чарны, отодвинулся. Поднялся на ноги.

– Извини, – сказал он, вытягивая руку в успокаивающем жесте. Оправил рубаху. – Не надо было. Тебе вино ударило в голову. С непривычки.

Чарна перевела взгляд на птицу. Та сидела у куста и смотрела на них блестящими чёрными глазами – такими гладкими и пустыми, что в них отражалось пламя.

Ворон. И нетрудно догадаться чей.

Чарна никогда не ненавидела Хранко сильнее, чем в это мгновение.

Её губы свело. Лицо застыло, но Чарна нашла в себе силы прикрыть грудь одеждой.

– Да, – процедила. – Ударило в голову.

Ворон выжидающе перебирал лапками. Не успел Юрген поправить одежду и протянуть к нему руку, как тот закаркал:

– Дур-рак, дур-рак-рак-рак!

– О, – протянул Юрген, щурясь. – Кажется, Хранко хочет сказать мне что-то приятное.

Чарна встала, отряхнув ладони от травинок. Молча обогнула костёр и подошла к ворону со спины.

Ей хотелось заплакать от обиды, но глаза были сухими и равнодушными. Внутри точно что-то оборвалось, но пока Чарна боялась даже думать обо всём, что случилось. Как хорошо, что она не успела признаться ему в любви!.. Так она действительно сможет солгать, что была пьяна, хотя и убеждала Юргена в обратном.

Сейчас она может сказать что угодно. Ведь Юргену – хоть трезвому, хоть выпившему – она, очевидно, не нужна.

В горле встал ком. Пока Юрген разгадывал послание, Чарна изучала траву, освещённую костром, – языки пламени шипели и высоко взвивались; хотелось броситься в них и превратиться в горсть пепла. И никогда больше не вспоминать сегодняшний вечер.

На земле лежало обронённое воронье перо. Чарна глянула на Юргена – тот хмурился, касаясь птичьей шеи кончиками пальцев; наверное, не нравилось то, что Хранко передал ему с вороньими мыслями.

Послание предназначалось не ей, но Чарна была слишком зла, чтобы соблюдать приличия или ждать, когда Юрген соизволит пересказать его. Она присела, дотронулась до одинокого пера: всё послание, конечно, не узнает, но хоть что-то.

…скажи, Юрген, у тебя правда всего одна мозговая извилина, да и та отвечает за то, чтобы крутить хвостом и бегать за брошенной палкой?

Каким нужно быть бестолковым, чтобы отправиться к Кажимере и ещё потащить туда Чарну? Йовар просто В ЯРОСТИ – скажи спасибо, что я ему ещё не все твои умозаключения передал.

…Ты совсем ничего не соображаешь или притворяешься? Ты не понимаешь, что Кажимера могла начисто перешить весь ваш разум (или что там у тебя вместо этого)? Если она довела до безумия дочь Грацека, почему не доведёт тебя? Может, она уже перелопатила твои мысли так, что настроила против нас?..

…Как ты мог подвергнуть вас двоих такой опасности?!

Чарна отдёрнула пальцы. Перед глазами исчезла пелена с размытыми картинками – башня Хранко в Чернолесье, смазанное лицо, стопки рукописей, – но в ушах ещё отдавался голос Хранко, надсадный, местами переходящий в крик.

Вся нежность рассеялась, так что Чарна посмотрела на Юргена с горьким злорадством.

Она вновь коснулась пера.

…какой, мать твою, Чеслав? Если это похоже на работу Чеслава, значит, создатель чудовища хотел, чтобы это было похоже. Он хотел, чтобы все думали: «О, да это кто-то, кто выдаёт себя за ученика Йовара… возможно, сам Йовар, который так неумело замёл следы». Юрген, дурака кусок, ты правда не понимаешь, что Йовара хотят подставить? Тот, кто всё это затеял, жаждет, чтобы подумали именно на него. Да и с чего ты решил, что колдовство создателя чудовища действительно так похоже на наше? Ты смотрел на тварь из воспоминаний госпожи Кажимеры. Как думаешь, трудно ли ей их подделать?..

…нельзя быть настолько наивным. Ты ведёшься на все уловки, которые приготовили наши враги. Развесил уши перед Кажимерой… Она ведь лгать не будет, да? А может, ты уже думаешь, что за всем этим стоит Йовар? Или я? Или Бойя? Кажимера хотела бы, чтобы ты так думал.

…Сказки про учеников Нимхе оставь поехавшей дочке Грацека…

…У тебя после побега Ольжаны сплошной день поминовения Чеслава. Может, хватит нянчиться с детскими обидами? Чеслав твой зарвался и получил по заслугам…

…ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО! Йовар говорит, ты теперь до его смерти из Чернолесья не выйдешь…

Чарна выпустила перо.

Юрген сидел перед вороном и молчал. Пламя освещало половину его ничего не выражающего лица.

Наконец он посмотрел на Чарну и спросил:

– Хочешь послушать целиком?

– Нет. – Чарна выпрямилась. – Смысл я поняла.

Её пальцы цеплялись за ворот рубахи. На коже до сих пор ощущалось тепло чужого дыхания – без него было зябко.

Юрген поднялся и резко махнул ворону.

– Возвращайся к нему.

Ворон чуть склонил голову, словно спрашивал: а ничего не забыл?..

– Я не буду ему отвечать, – сказал Юрген сквозь зубы. – Прочь. Лети!

Он махнул рукой второй раз, и тогда ворон Хранко взмыл в небо. Снова каркнул – «дурак-рак-рак!», – точно прощаясь, и слился с ночной темнотой.

Повисло неловкое молчание. Чтобы сделать хоть что-то, Чарна опустилась у костра и налила себе плошку ухи. В голове не осталось ничего от винного тумана, да и Юрген, видно, мгновенно протрезвел.

– Мы тоже возвращаемся домой? – спросила Чарна холодно.

Юрген смотрел на лес, заложив руки за спину.

– Я доведу тебя до Борожского господарства. До какой-нибудь деревни, близкой к Чернолесью. Ты пойдёшь домой. А у меня ещё есть тут дела.

– Надо же. – Чарна вытащила изо рта тонкую рыбью косточку. – Может, это тебе следовало послушать всё целиком? В послании из моего пера Йовар велел тебе возвращаться.

Если Юргена и сбил с толку её издевательский тон, так не сочетавшийся с недавней нежностью, то виду он не подал. А Чарна, желая скрыть дрожь в губах, мысленно поклялась, что больше не скажет ему ни единого ласкового слова.

– Это касается меня и Йовара, – ответил Юрген спокойно, всё так же глядя на лес. – И я буду разговаривать с ним не через Хранко.

– Ну вот он и убьёт тебя, – сказала Чарна едко, – как твоего Чеслава.

Бам!

Её сердце грохотнуло о рёбра. Духи, она ведь не хотела быть с Юргеном настолько омерзительной, но всё вышло само. Чарна склонилась над плошкой и замерла.

Юрген обернулся через плечо. Он долго смотрел на Чарну, а потом проронил одно-единственное безразличное:

– Пусть.

Чарна стиснула плошку. Да, ей нужно вернуться домой. Так будет лучше. Она больше не сможет находиться рядом с Юргеном, но… Ворон Хранко успел их увидеть, а Чарна не вынесет издёвок о том, что сегодня случилось.

– Тогда ты меня подставишь, – фыркнула она. – Я пообещала Йовару, что не оставлю тебя одного.

– Ну так ты и не оставляешь. – Юрген отвернулся. – Это я делаю так, чтобы ты не смогла выполнить своё обещание. Весь спрос – с меня.

– Да ладно. – Чарна ядовито изумилась. – Йовар будет разбираться в таких тонкостях? Почему я должна оправдываться за тебя? Нет уж. Ты будешь оправдываться, когда мы вернёмся вместе.

Какой кошмар, подумала Чарна отстранённо. Ей ведь на самом деле не хочется его бросать.

– Зачем тебе это? – удивился Юрген. – В этом путешествии нет для тебя ничего хорошего. Я то тащу тебя к Кажимере, то покупаю вино, от которого тебе плохо.

Небеса, неужели он правда верит в её беспамятство от этого вина?..

– Йовар не будет с тобой строг. – Юрген запустил пальцы в волосы. – Хранко считает меня помешавшимся дураком, и может быть, он прав. Но я буду продолжать поиски. Буду вынюхивать всё, что поможет мне разобраться – наверное, это глупо, наивно и бестолково. Что ж теперь. У каждого свой путь. – Он толкнул камешек носком. – Что тебя тут держит?

Ты, могла бы ответить Чарна, но промолчала.

– Что ты будешь искать? – спросила она, скривившись. – Или кого? Ольжану?

По его лицу скользнула тень, и Чарна поняла: нет, не её.

– Чеслава, которого Йовар убил пятнадцать лет назад? – Произнесённая вслух, мысль стала ещё более безумной. – Юрген, без шуток… – Чарна слегка наклонилась вперёд. – Кажимера ничего не повредила, пока лазила в твоём разуме?

Юргена передёрнуло.

– Я просто хочу проверить, ясно? – сказал он с раздражением. – Если он мёртв, я хочу в этом удостовериться. Если кто-то так успешно выдаёт себя за Чеслава – или просто за чародея Дикого двора, – я хочу познакомиться с этим кем-то. Не думаю, что Кажимера подделывала свои воспоминания – какой смысл, если она собирается показывать чудовище в Тержвице?

Снова воцарилась тишина – только костёр трещал.

Никто бы на это не согласился, поняла Чарна. Ни Бойя, ни Якоб, ни Ольжана. Никто бы не стал волочиться за Юргеном по Вольным господарствам, пока тот пытался отыскать неизвестно чей след. Кому охота бегать по весенней распутице в оборотничьих телах, толкаться в переполненных тавернах и ночевать в лесах под открытым небом?

А вот она, Чарна, – дура дурой! – соглашается. Снова.

– Хранко прав, – уронила она, коря себя за слабость, и глупую надежду, и невзаимную влюблённость, которую сейчас, как ребёнок, пыталась спрятать за грубыми словами. – Ты совсем плохо соображаешь. Но Йовар тобой дорожит, поэтому тебя нельзя оставлять одного.

Она указала на котелок.

– Давай ешь уже. И пойдём спать. – Пододвинулась, освобождая место рядом с собой. – Завтра разберёмся, что к чему.

* * *

«Если подозреваемую в колдовстве не жжёт чёрное железо, дознавателю надлежит использовать чистый огонь. Это единственное средство, способное уличить подозреваемую в менее грубых (но оттого не менее извращённых) видах колдовства. Чистый огонь отметит даже ту ведьму, которая не умеет превращаться в животное, но использует проклятия и наговоры…»

На полях страницы с печатным текстом – заметка, выведенная странным почерком: таким прыгающим и корявым, точно писарь впервые взял в руки перо. Ольжана попыталась разобрать слова по буквам, но у неё ничего не вышло. Она даже подумала, что это другой язык, но нет – неуверенные чёрточки складывались в отдалённо знакомую картину.

– Слушайте. – Она вздохнула и заложила страницу пальцем. – Иофатцы, значит, изобретают печатный станок. Распространяют эти вот книжки для охотников на ведьм – даже на господарском языке! – чтобы как можно больше людей их прочитало. Но мне всё равно приходится разгадывать чьи-то каракули. Их же тут полно!

Она ткнула в обложку.

– Разве это справедливо? Я и так не слишком бегло читаю. И буквы вывожу как ребёнок. Но знаете, даже я пишу понятнее. Вот, сами поглядите. – Ольжана снова открыла книгу, чтобы показать заметку Лале. – Скажите, ужас ведь! Ну чей, чей это почерк?

Лале отдыхал, сидя на расстеленном покрывале. Он прикрыл глаза, щурясь от яркого солнца, и сказал смущённо:

– Мой.

– О, – проговорила Ольжана глухо. – Простите.

Пытаясь скрыть неловкость, она провела по корешку, потом перелистнула на первую страницу. Здесь темнело внушительное название:

«СПОРЫ О СКВЕРНЕ

и тех, кто её распространяет».

А ниже шло скромное:

«Трактат, написанный братом Бертло из Вертоскьо в наставление добрым манитам».

Злых манитов, видимо, решили не наставлять.

– Погодите, – сообразила Ольжана. – Я ведь видела ваш почерк в других книгах. Он совсем не такой.

Почерк Лале был мелким, летящим одной острой строкой – Ольжана тогда ещё подумала: вот, мол, как это делает человек, привыкший писать быстро и часто. Не то что её округлые детские буковки, выведенные с большим усердием.

– Так между этими надписями разница во много лет. – Лале опёрся на ладони и сел чуть ровнее: Ольжана смотрела на него сверху вниз. Она расположилась на поваленном дереве, возле которого перед этим расстелила покрывало для обеденного отдыха. – Я ведь был левшой до того, как потерял руку. Пришлось переучиваться. И это получилось… не сразу. Что хорошо видно по моим заметкам из «Споров».

– Извините. – Ольжана рассеянно гладила книгу по обложке. – Я не знала.

– Пустяки. – Он жестом попросил показать ему книгу поближе. – А-а, Длани… Нет, сейчас я тоже не разберу. Но думаю, здесь про то, как разводить чистый огонь. Это такое пламя, очищенное травами, разведённое особым способом. Оно белого цвета – может, увидите в каком-нибудь иофатском храме, если вас туда занесёт. Чистый огонь не обжигает людей, не имеющих никакого отношения к колдовству, и считается более тонким инструментом, чем чёрное железо, но использовать его муторно. Готовить сложно и долго, да получается не всегда – а не до конца очищенный огонь жжёт всех одинаково. Представляете, сколько с ним судебных ошибок?

Ольжана закивала. Лале посмотрел на неё по-особенному благодушно.

– Я ведь хотел вас кое-чему научить.

Ну вот. Только этого не хватало. Хорошо ведь сидели – под весенним солнцем, пока Сэдемея пощипывала травку; Ольжана неспешно читала скучноватую настольную книгу башильеров, и Лале у неё ничего не спрашивал. А до этого он несколько дней знакомил её с теориями происхождения колдовства, читал ей выдержки иофатских текстов о демонологии и чертил астрономические схемы мироустройства. Даже простые вещи учёные иофатцы превращали в нечто выше понимания Ольжаны, и Лале приходилось объяснять ей на пальцах. А потом он настаивал, чтобы Ольжана сама повторяла выжимки из трактатов и булл, чтобы лучше запомнить.

По мнению Лале, без этих основ невозможно было стать толковым чародеем. Он говорил, что даже колдуны Драга Ложи это знали, хотя, может, и в перефразированном виде, – они почерпнули эти основы из других источников или дошли до них сами.

Ольжана покорно слушала, и пыталась разобраться, и читала «Споры о скверне» – одну из немногих книг Лале на господарском, – хотя и не понимала, в чём тут польза. Но ей хотелось верить, что обещание Лале «дальше будет занимательнее» – не просто слова; однажды он обронил, что в его кибитке много книг иного рода – тех, что написаны чародеями. Башильеры читали их, чтобы знать врага в лицо, но пока Ольжана не вызубрит сухую теорию, практики ей не видать. Ольжана не спорила, но мысленно кривилась: уж не ему-то – человеку, ни разу в жизни не колдовавшему, – решать, что ей рано, а что – нет.

Однозначно нравились ей только два труда: хал-азарская «Книга песков» о восточных чудовищах и хал-азарский же атлас «Физиология колдовства» с удивительными картинками человеческого тела – скелета, мышц, внутренних органов… Составители «Физиологии» пытались постичь, где в человеческом теле зарождались способности к колдовству.

– Вы уверены? – спросила Ольжана, надеясь сбить его настрой. – Может, отдохнёте? А поучимся потом.

Лале тяжело поднялся. Он проводил бо́льшую часть дня, правя кибиткой, и это не шло на пользу его здоровью – хромая нога стала беспокоить так сильно, что теперь он ходил с тростью. Ольжане сказал, что не случилось ничего необычного – у него бывает такое время от времени. И отказался, когда Ольжана предложила ему отлежаться на каком-нибудь постоялом дворе – она бы провела несколько дней, улетая от чудовища в птичьем теле; ничего, не переломилась бы. Но Лале посчитал, что поодиночке легко разминуться друг с другом и угодить в беду – «нет, госпожа Ольжана, не сейчас… Но может, мы вернёмся к этому вопросу, если моя нога совсем откажет».

– Да что вы, – усмехнулся Лале, опираясь на трость. – А мне казалось, вы захотите этому научиться.

Он поковылял к кибитке. Ольжана страдальческим взглядом обвела поле, у которого они остановились. Погода была – чудо, сухая и солнечная. За спиной мягко шелестел лесок, насыщенно пахли травы.

Лале возвращался: в правой руке держал трость, а левой обхватывал плетёную корзину. Как-то он сказал Ольжане, что его пришитая рука и вполовину не заменяет настоящую – пальцы почти ничего не чувствуют и не могут выполнять тонкие действия вроде перелистывания страниц или счёта монет, для этого им не хватает ловкости. Но зато этой рукой можно брать и удерживать вещи, помогая себе в быту.

Подволакивая правую ногу, Лале чуть запнулся и едва не выронил корзину.

– Вам помо…

– Нет, – отрезал он, ставя корзину на дерево. – Госпожа Ольжана, будьте любезны: притворитесь, что не замечаете этого.

Он сел рядом с Ольжаной.

– Открывайте, – разрешил.

Под плетёной крышкой оказались вещицы из чёрного железа: оберег в форме руки, подсвечник со свечами, россыпь пуговиц, цепь и – самое впечатляющее – кол длиной с локоть.

Ольжана сузила глаза.

– Это для того, чтобы пронзить сердце чародея?

Лале вытащил из корзины свечи.

– Да. Или сердце чудовища, если оно послабее, чем Сущность из Стоегоста. – Чуть хмыкнул: – Назовут же…

Ольжана вздохнула.

– Ну и зачем вы мне это показываете?

Лале прислонил трость к дереву, облокотился о колено.

– Хочу научить вас, как обманывать чёрное железо.

– Да ну, – удивилась Ольжана. – Вы говорили, что это невозможно.

– Нет, – возразил Лале мягко. – Я говорил: «Чёрное железо обжигает кожу человека, который может перекинуться в оборотня, а все хитрости – в пределах этого». Почти дословно. Моих братьев вы, конечно, не проведёте, но так мы сможем попроситься на ночлег в мазарьские хаты. В этих землях принято заходить в дома так же, как вы заходили в церковь при брате Амори. Ну и в целом… мало ли что случится. Хорошо, если вы будете это знать.

Ольжана заглянула в корзину.

– Вы не намекали, что есть какие-то… особые приёмы.

– «Особые приёмы» есть всегда. Голь на выдумки хитра. – Лале погладил ладанку на груди. – Ну и простите, госпожа Ольжана, я не умею быть откровенен с человеком в первый день знакомства.

Ух ты, подумала Ольжана. Это значит, что он уже привык к ней настолько, что готов делиться секретами?

– Хорошо. – Она положила руки на бёдра, как послушная ученица. – Давайте. Рассказывайте.

Лале посмеялся.

– Кажется, вы ждёте от меня какой-то сокровенной тайны. Нет. Всё просто. Если железо касается кожи чародея, оно обжигает. А если не касается – не обжигает. Звучит разумно, правда?

Ольжана приподняла брови.

– Не поверите, но даже я дошла до этого своим скудным умишком.

– Не ёрничайте, – попросил Лале. – Когда мы только познакомились, вы коснулись моего перстня через платок, помните? И не обожглись. Будет то же самое, если коснуться через перчатку или колдовскую кожу, как делают чародеи Двора Лиц. То есть между кожей и железом должна быть преграда. Например, слой жира или воска.

Он передал Ольжане свечи.

– Жир или воск заметен не так, как кусок ткани. Но чёрное железо обжигает чародеев по-разному – чем больше колдовских сил, тем больнее. Так что только вы сможете определить, какой толщины должен быть ваш защитный слой. И степень нажатия… Прижмётесь к железу слишком тесно – получите ожог. Слишком слабо – на это обратят внимание. Так что следует поупражняться.

Ольжана осмотрела свечи: одна сальная, две восковые.

– Ясно, – сказала она.

– Начните с пуговиц, – посоветовал Лале. – Они тонкие, железа на них – всего ничего. Попробуйте здесь четверть часа, потом продолжите в дороге.

Ольжана поблагодарила и потёрла ладонь сальной свечой.

– Нет смысла пачкать всю руку, если вы коснётесь железа только пальцами, – наставлял Лале, выкладывая перед ней пуговицы. – Так будет менее… заметно.

– И многих вы этому научили?

– Как вам сказать… Такие ухищрения ни к чему Двору Лиц. А хал-азарских чародеев это не всегда спасало, с ними ведь работали башильеры.

Ольжана приблизилась к пуговице и отдёрнула руку, не успев дотронуться по-настоящему. Попробовала ещё раз.

– Значит, – палец скользнул по пуговице, – дахмарзу́ тоже не жжёт железо?

– Кого? – переспросил Лале.

– Ну, дахмарзу. – Ольжана перекинула косу за спину. – Я думала, вы знаете. Или я неправильно произнесла? Брат Бриан рассказал мне, что у хал-азарцев есть каста изгнанных чародеев, которым отрезают кусок души. Вместе с колдовским умением. Вот.

Ольжана ещё раз потёрла свечу о палец. Она чувствовала не жжение, а только тепло.

Лале помолчал. И заговорил он, только когда Ольжана вновь принялась за пуговицы:

– Что ж… у брата Бриана длинный язык. – Он задумчиво погладил шею. – Да, вы произнесли правильно. Что же вы тогда притворяетесь, будто не в силах запомнить слова «презумпция» и «редукционизм»? «Прета адерер эт» мы с вами несколько дней учили… А тут – с лёгкостью – хал-азарское название, сказанное Брианом в одном-единственном разговоре. Может, нужно быть Брианом, чтобы вдохновлять молодых женщин запоминать иноземные слова.

Ольжана засмеялась.

– Не расстраивайтесь. Просто это так захватывающе звучало. – Она поймала взгляд Лале. – Не так, конечно, как ваша восхитительная теория об эсогимной…

– Экзогенной.

– …природе колдовства, но тоже ничего.

Лале погладил переносицу.

– Ну так что? – Ольжана легонько касалась пуговиц разными пальцами. – Расскажете?

– Не думаю, что это хорошая тема для обсуждения. – Лале замялся. – То, что делают дахмарзу, довольно сложно…

– Ага. А то, что делают ваши башильеры-теоретики, – легко и понятно.

Тут крыть было нечем. Лале хмуро посмотрел на небо.

– Да, чародея-дахмарзу не обожжёт чёрное железо, потому что он, по сути, больше не чародей. Его колдовское умение отслоено вместе с частью души. Только Бриан не совсем прав. Некоторые из дахмарзу сами отрезают себе душу – в знак покаяния. Или в честь великой миссии, которую они обещали исполнить.

У Ольжаны даже мурашки пробежали – так это звучало жутко и сказочно. Не отрываясь, она поочерёдно тёрла ладонь о свечу и сжимала пуговицы. Страх перед ожогами притупился, но кожа раскраснелась, как от жара.

– Я слышала, ученики Нимхе хотели отделить куски от своей души. Без колдовского умения, конечно. Просто, – Ольжана заправила локон за ухо, – они считали, что так приблизятся к бессмертию. Особенно любимая ученица Нимхе, Чедомила. Говорят, Чедомила и Нимхе изучали, как можно защититься от гибели частью души, заключённой в какую-нибудь вещь – пуговицу, платок… Хотя Нимхе превращалась в огромную паучиху, и её ученики воспринимали колдовство как, скажем, прядение или ткачество. Так что скорее они думали про веретено, или челнок, или иглу…

Ольжана подняла лицо.

– Только они не успели, и Драга Ложа уничтожила Двор Теней. Удивительно, правда? Как сходны мысли чародеек из северной страны и хал-азарских колдунов.

Казалось, Лале не разделял её восторга.

– Да. – Он пожал плечами. – А одни и те же сюжеты ходят из религии в религию. Люди похожи друг на друга сильнее, чем кажется.

– Дахмарзу тоже заключают свою душу в какой-нибудь предмет? Да? – Ольжана дождалась от Лале кивка. – Ух ты. Значит, если они исполнят свою миссию – или их помилуют их же собратья, – они могут вновь… вернуть себе колдовскую силу?

Лале погладил заросшую щёку.

– Могут.

– Потрясающе. – Ольжана выпустила пуговицы. – Значит, у дахмарзу получилось бы обдурить ваших братьев. И любой чародей может отслоить кусок души вместе с колдовским умением, пережить встречу с башильерами и вернуть всё на место!

Лале улыбнулся ей одними губами.

– Как всё легко, правда? – Он покачал головой. – Госпожа Ольжана, что говорит брат Бертло в «Спорах о скверне»?

Ольжана со вздохом сжала и разжала пальцы.

– Прета адерер эт.

– Отлично, – восхитился Лале. – В теории вы можете разорвать свою одежду и сшить её заново. Но будет ли она выглядеть так, как прежде? Уверен, что нет. А если снова разорвать и сшить? И ещё? Я знал дахмарзу, которые проделывали это с собой сотни раз, надеясь извести иофатскую заразу, пришедшую на их земли. Это великая жертва, которую они приносили своему народу и искусству. Но любая жертва мучительна. Дахмарзу говорят, что боль при отрезании колдовского умения равносильна боли, когда отрубают конечность.

Лале хмыкнул.

– Поверьте, это не то, что хочется пережить снова.

Ольжана слушала его не перебивая. Она решила, что хватит возиться с пуговицами: пора взять цепь.

– А ещё культя может нагноиться, – Лале сделал жест рукой, – и тогда человек сгорит от заразы. С душой… похожая история. Конечно, дело не в гное и заразе, но когда творишь такое тонкое чародейство, можно просчитаться. Грубо говоря, пробить брешь, довести до агонии и могилы. Это не страшно, если отрезаешь душу преступнику в качестве наказания. А если – самому себе? Чтобы незаметно проникнуть в стан захватчика и совершить великую месть?

Ольжана слишком сильно прижала палец к цепи и айкнула от боли.

– Осторожно, – сказал Лале. И продолжил: – Ну и последнее… Нужно быть выдающимся чародеем, чтобы отрезать кусок души – неважно, себе или кому-то другому, вместе с колдовским умением или без него, надеясь обрести бессмертие. А зачем выдающемуся чародею так себя мучить? Чтобы просто спрятаться от башильеров? Глупости. Как будто у могущественных колдунов нет иных способов обеспечить свою безопасность.

– Ну вот. – Ольжана выпустила изо рта обожжённый палец. – Снова – никакой сказки.

– Какая уж тут сказка, – произнёс Лале бесцветно. – Я знал людей, которые наживую отрывали от себя чародейскую силу. Это несчастные люди, госпожа Ольжана. Доведённые до крайней степени отчаяния. Вы бы не захотели быть среди них.

Он кивнул на цепь из корзины.

– Так что вы уж лучше так. С воском или маслом.

Дотронуться до цепи оказалось сложнее, чем до пуговиц. Ольжана хотела растопить воск, но не решилась колдовать прямо сейчас. Вдруг кто появится? Издали чары приметнее, чем попытки обмануть чёрное железо.

Лале протянул руку и обхватил трость. Скучающе постучал ей по дереву.

– А что Бриан ещё вам напел?

Ольжана подняла глаза и встретилась с Лале взглядом. Он смотрел так внимательно, что Ольжана поняла: ответ «ничего» не подойдёт.

– Про ваш плен у хал-азарцев, – призналась она. Про проблемы с женщинами решила опустить.

Лале скривился.

– Сколько вы разговаривали? По ощущениям, несколько часов. Когда он успел столько выболтать?

– Не вините его, – попросила Ольжана, отщипывая кусочек свечи. – Он думал, я знаю. Но это личное. Я не прошу, чтобы вы делились этим со мной.

Тем более, как предполагал Бриан, именно плен подорвал здоровье Лале.

Лале издал смешок, перекидывая трость из правой руки в левую.

– Обидно. В плен попадаю я, а рассказывает о нём он. Я бы предпочёл, чтобы вы узнали всё от меня.

– Но он не сказал ничего существенного. – Ольжана даже забыла, что ей нужно упражняться. – Упомянул как часть вашего прошлого, только и всего. Не расстраивайтесь. – Она счистила остатки свечи с обломанных ногтей. – Если захотите что-то рассказать, я с удовольствием вас послушаю. А нет так нет, ваше право.

Она выделила это – «с удовольствием», – чтобы Лале не было обидно.

– Спасибо. – Он скинул обратно в корзину вещи из чёрного железа, Ольжана сложила свечи. – Давайте поедем.

Заговорил снова он уже в дороге. Ольжана, распахнув передний полог – чтобы было светлее, – сидела к Лале спиной и натирала руки расплавленным воском. Кибитка катилась по дорожке между полей, под колёсами хрустела трава.

– Знаете, – произнёс Лале задумчиво, – я ведь, в сущности, одинокий человек, и мне приятно, если кому-то любопытна моя жизнь.

Пользуясь тем, что он не видит, Ольжана выразительно приподняла брови. М-да уж, задела его словоохотливость Бриана.

Ольжана обернулась через плечо.

– Если вам одиноко, – заметила она, – почему вы не живёте в прецептории башильеров, а ездите по стране?.. Хотя, наверное, это тоже личный вопрос. – Весело хмыкнула. – Мне вот одиноко, и я меняю чародейские дворы, надеясь найти место, где буду счастлива. А что-то всё не так… Пожалуй, надо пойти замуж. Если Сущность не разорвёт, обязательно пойду. Правда, меня пока не зовут, но ничего.

Лале удивился:

– Зачем вам замуж?

– Ну как же. – Ольжана перебирала звенья железной цепи и ошпарилась. – А!.. Жавора… Простите, Лале… В общем, сейчас я в глубоком раздрае и утешаю себя иллюзией: однажды у меня будет близкий человек, с которым я буду жить и растить детей в тепле и покое. Тогда я буду чувствовать себя защищённой, нужной и любимой, и – далее по списку – вся чепуха, которую рассказывают маленьким Ольжаночкам, пока они не попадают в Чернолесье. – Она прищёлкнула языком. – Всё, довольно про меня. Вы хотели рассказать про плен.

Отдохнувшая лошадка радостно цокала копытами. Лале задумчиво протянул:

– Плен… Да, занимательная история… Я около года провёл в хал-азарском зиндане. А потом мне помогли бежать – если так можно сказать о человеке с калечной ногой и грацией лани.

Ольжана снова обернулась.

– Что такое зиндан?

– Подземная темница. Меня бросили туда как башильера – сначала пытали, потом надеялись получить выкуп… Иногда орден вызволял пленных, но не знаю, дошла ли бы очередь до меня. Меня могли убить, но узнали, что я лекарь. Вот и оставили выхаживать тех, за кого точно могли заплатить. – Судя по голосу, Лале улыбнулся. – С тех пор я отлично ругаюсь по-хал-азарски. Только так и выражаюсь в жарких дискуссиях.

Ольжана перекинула ноги через скамейку и села к Лале лицом. Подлезла ближе.

– Как вы бежали?

– Неуспешно. Первый раз. Он мог бы оказаться и последним, если бы я не привлёк внимание достопочтенного Залвата из Шамбола. Он мне подсобил, а потом пришил мне руку.

– Он же лекарь эмира, – проговорила Ольжана недоверчиво, – а вы – башильер. Башильеры вдохновили иофатцев сражаться за хал-азарские земли. Почему Залват вам помог? Из жалости?

– Из жалости? – Лале напрягся. – Обидно. По-вашему, нет других причин помогать мне? Может, я впечатлил достопочтенного Залвата умом и знаниями, или верностью своему делу, или тем, что восхищался хал-азарской культурой…

Ольжана спешно извинилась, и Лале отмахнулся: «Ничего страшного». Он сидел к ней затылком, но даже так Ольжана чувствовала, что случайно затронула его за живое, – и как она ни старалась разговорить его позже, Лале больше ничего не сказал ни о плене, ни о Залвате.

«Да и пожалуйста», – вздохнула Ольжана мысленно. Она отвернулась и снова принялась усердно сражаться с чёрным железом – сейчас она чаще обжигалась, чем нет.

– Госпожа Ольжана, – Лале оглянулся, – судя по звукам, вы надеетесь взять железо голыми руками.

Ольжана пропустила это мимо ушей.

– Скажите, – начала она, прекрасно зная, что он, может быть, и не расскажет, – а кто такая хургитанская ведьма?

Как и в случае с дахмарзу, Лале замолчал. И нарочито рассеянно переспросил: «Кто?»

– Хургитанская ведьма, – повторила Ольжана по слогам. – Её упомянул брат Амори.

– Госпожа Ольжана, я готов примириться с мыслью, что слова брата Бриана западают вам в душу больше моих, но брат Амори…

Ольжана ухмыльнулась. Раз Лале пытался отшутиться, значит, тут было что-то любопытное. Что ж, в следующий раз будет лучше стараться, чтобы Ольжана не столкнулась с его братьями по ордену… а может, для этого он и рассказал ей, как обхитрить чёрное железо? Если ночевать в мазарьских домах, меньше вероятности столкнуться с башильерами.

– Кто это?

– Ведьма из Хургитана, – ответил Лале. И прежде чем Ольжана могла бы возмутиться – «Да что вы! А я бы и не догадалась», – добавил: – Хургитан – это город в Хал-Азаре. Хургитанская ведьма, которую её соотечественники знали как Айше Хасамин – «черноглазая» с хал-азарского, – была сожжена братьями моего ордена за свои преступления.

– Кто вёл её дело? Брат Амори?

– Брат Амори никогда не бывал в Хал-Азаре. Мы познакомились в Иофате: я жил там недолго, а он в кои-то веки покинул мазарьские земли ради… другого дела, не забивайте голову. – Лале степенно правил лошадкой. – Дело хургитанской ведьмы вёл я.

Ольжана поражённо замолчала.

Всё же как мало она знала о Лале. Может, до своих увечий он носил доспех иофатского рыцаря и сражался под Кел-Гразифом, в чём никогда ей не признается… Хотя нет, решила Ольжана, окинув взглядом его узкую спину. Это вряд ли.

– Я не дознаватель ордена и никогда им не был. – Лале повернул к ней половину лица, смятую шрамами. – Изначально дело Айше Хасамин вели прославленные башильеры, прибывшие ради неё в нашу далёкую обитель, перестроенную из хал-азарского храма. – Задумался, точно вспоминая. – Это был храм за чертой города. Он обветшал, но всё равно оставался прекрасен – мозаичные стены, мраморные дорожки, запущенные висячие сады…

Лале ослабил вожжи и мельком погладил затылок здоровой рукой.

– Да… Были времена. Наша обитель не считалась почётной. Мы жили на самой границе земель, захваченных иофатцами: рядом – пустыня и озлобленные хал-азарские войска. Беспокойное место, откуда я отправился прямиком в зиндан, когда хал-азарцы отбили свои владения. Но я тороплю события. Пока в нашу обитель приехали дознаватели. Они искали того, кто распустил заразу, разгоревшуюся среди иофатских солдат.

Ольжана слушала, подперев висок кулаком. Пальцы горели от ожогов, и, если бы не чернота, можно было подумать, что это – от обжигающих песков. Она видела как наяву: хал-азарский город, который принялся описывать Лале, и шумные базары, куда прибывали караваны из пустыни Исур. Видела верблюдов, гружённых тюками с диковинками, и мужчин, чьи головы были обмотаны белыми платками-куфиями так, что на виду оставались только глаза и полоска обветренной кожи.

Со слов Лале она легко представила и их обитель – полуразрушенную, но величественную, как старый восточный дворец. В подвале, за прутьями из чёрного железа, башильеры держали Айше Хасамин, обвиняемую в том, что насылала мор на иофатцев и их сторонников. Её – и дюжину других подозреваемых.

– В то время, – рассказывал Лале, – в Хургитане и окрестностях бушевала болезнь, прозванная иофатской чумой. Конечно, она поражала не только иофатцев – на Хал-Азар выступил и король Савайара, а среди башильеров и добровольцев кого только не встречалось… Я видел, как за считаные дни сгорали хургитанцы, согласившиеся доносить на своих же соплеменников. Страшная была картина. Счастье, что болезнь не распространилась далеко за пределы Хургитана. Заражённый за день-два покрывался багровыми струпьями, и те начинали гноиться… Болезнь унесла всех дознавателей, пытавшихся найти колдуна, ответственного за мор.

Ольжана ахнула.

– А в следующий раз прецепторы ордена прислали бы нам уже не дознавателей, а приказ спалить Хургитан дотла. Со всеми жителями – виновными и безвинными, с женщинами, стариками и детьми. – Лале пожал плечами. – Уверен, так и было бы. Видите, госпожа Ольжана? Я вёл это дело не потому, что был исключительным. Просто больше никто не взялся.

Ольжана слушала, раскрыв рот.

– Вы не боялись?

– Умереть от болезни? Помилуйте. В двадцать с небольшим я уже был хромым калекой без руки – с достопочтенным Залватом мы встретились позже.

Так Ольжана поняла, что его изуродовали не в плену.

– Я считал, что моя жизнь бессмысленна и пуста и с таким здоровьем мне всё равно не дожить до седых волос. А если и дожить, то к старости я, наверное, совсем не смогу обходиться без чужой помощи: нога окончательно откажет, зрение ослабнет ещё сильнее, и с единственной рукой тоже что-нибудь случится. Нет, я не боялся ни хургитанской ведьмы, ни её колдовства. Мне было жаль город и некоторых братьев. Вот и всё.

– А что было дальше? – Ольжана снова высунулась к нему через полог.

– Ничего любопытного. – Лале махнул ладонью. – Айше Хасамин осудили и сожгли на костре. Мор прекратился. Мне в награду достались ненависть всего Хургитана и сумка Айше, где я нашёл её дневники с заметками о чародействе. А потом Хургитан отбили хал-азарцы, и мои братья из обители или погибли, или отправились со мной в зиндан. Конец.

На вкус Ольжаны, концовка была скомканная, но вредничать она не стала. Только благоговейно протянула:

– Батюшки-и…

Переваривая услышанное, Ольжана разглядывала места, которые они проезжали, – всё те же господарские поля. Так странно было смотреть на них после истории о восточных краях.

– Ну вот. – Даже не видя лица Лале, Ольжана понимала: он доволен тем впечатлением, которое произвёл. – Вместо того, чтобы обсудить с вами что-то полезное, я рассказывал это.

Лукавил, конечно. Ольжана тряхнула кудрями.

– У вас остались записи Айше?

– Разумеется. Я берегу их как зеницу ока.

– Ла-але, – вздохнула Ольжана, – вы что, серьёзно? Вы давали мне читать башильерские трактаты, когда у вас есть дневники такой могущественной ведьмы?

– Госпожа Ольжа-ана, – передразнил он, – вы что, серьёзно? – И вмиг собрался, полуобернулся. Его тёмные глаза блеснули. – Хургитанская ведьма была моим врагом, но она делала то, что считала благом для своего народа. Я могу её понять. Звучит чудовищно, но так и есть. Не обижайтесь, госпожа Ольжана: я хочу, чтобы к её дневникам относились уважительно. Это не безделушка и не лёгкий способ стать сильнее. Это – труд выдающейся колдуньи, к которому нужно подходить с умом. Хотя бы изучив принципы, на которых зиждется хал-азарское чародейство.

– А…

– А хал-азарское чародейство вы начнёте изучать сразу после того, как разберётесь с основами.

В душе Ольжана возмутилась – «В конце концов, ты даже не колдун!», – но признала: у Лале есть право распоряжаться своими рукописями как угодно.

– Хорошо, – сказала она, поправляя платок на запястье. – Слушаюсь и учусь. Скоро буду устраивать с вами научные споры. И знаете, как-то я сомневаюсь, что вы выиграете…

Лале усмехнулся.

– Жду как соловей лета.

Ольжана, конечно, надеялась, что до лета чудовище поймают, но, видно, чародеи Драга Ложи даже не торопились.