Над зелёными кронами плыл красный закат. Чеслав шёл путаными тропами, жуя травинку. Деревья плотно обступали его со всех сторон, пахло прелой почвой и земляникой – недавно прошёл дождь, и летний лесной воздух был душен и сладок.

Чеслав не боялся леса. Дед по матери, охотник, часто брал его с собой в чащу и обучал разным премудростям – как выследить одного зверя и спрятаться от другого, как вернуться домой… Чеслав хорошо знал лес у родной деревни. Он казался ему безопасным, как старый друг, – не чета тому чёрному лесу, который, по слухам, лежал севернее по большаку. Люди говорили, что в том чужом лесу водились не только животные, но и чудовища, и правил там колдун, окруживший себя учениками; а в их маленьком лесу не было ни колдунов, ни чудовищ – одни только Тайные Люди.

В их деревне верили, что Тайные Люди жили везде – в чащах и на болотах, у рек и озёр. Даже в заброшенных языческих кумирнях: когда в Борожское господарство пришла новая иофатская вера, Персты вытеснили старых богов, которым поклонялись борожские господари, – а Тайные Люди остались. Незыблемые, точно природа. Таинственный народ духов, загадочные соседи. Это их, а не богов или Перстов, чтили обыкновенные северяне, но Тайных Людей Чеслав тоже не боялся. Дед научил его, как выказать им своё уважение – и как обхитрить их, если этого окажется недостаточно.

Чеслав наклонился, выискивая под ногами цветки красного клевера. Да, дед многому научил его – куда больше, чем отец.

Но о травах и заговорах ему рассказала мать.

Деревенские всегда много сплетничали о его матери, Стеване. Говорили, что её, хрупкую, недоношенную, бабка Чеслава, известная знахарка, выторговала у Тайных Людей взамен на собственную красоту. Оттого его мать выросла тихой, слабосильной женщиной, чудом родившей его, здорового сына. И оттого она знала особые шептания, которые никто больше не знал, – на любовь и на болезнь, на успех и на неудачу.

Мать Чеслава часто называли ведьмой – хотя, конечно, это было не так. Ведь настоящие колдуны умели превращаться в животных, а мать Чеслава ни в кого не превращалась. Она только и могла, что нашептать заговор или умаслить Тайных Людей, решивших погубить скот или наслать на кого-то хворь. Мать оставляла им подарки и говорила вежливые слова, и Тайные Люди никогда не отказывали ей в просьбах. Во всех, кроме одной: ей самой они так и не дали здоровья.

Мать умерла четыре года назад – Чеславу тогда едва исполнилось десять. Соседи сказали про неё: «Отмучилась». Она была приветливой, доброй женщиной, никогда ни на кого не повышала голоса, но часто болела. И болтали, будто страшнее всего была её душевная болезнь – из-за неё мать Чеслава порой замыкалась в себе. Иногда она неделями лежала пластом и ни с кем не разговаривала, даже с Чеславом; хотя его она могла легонько потрепать по голове. Она ела через силу, переставала расчёсывать волосы и ходить в баню – только лежала и редко плакала.

Дед и бабка со стороны отца думали, что мать Чеслава просто ленива, и советовали отцу вышвырнуть её из дома и взять себе другую жену. Что думал сам отец, Чеслав не знал. Все говорили, что он женился на матери по любви, но, похоже, под конец и он устал от её болезней. Хотя он горевал, когда матери не стало, – или же Чеслав хотел в это верить.

Мать умерла солнечным летом. Женщины расчесали её волосы и спрятали их под льняной платок – на манер почитателей Дланей. Но мать не верила в Длани, поэтому Чеслав стянул платок с её головы и заявил пришлому жрецу-рукопоклоннику, что мать его почитала Тайных Людей и хоронить её нужно соответствующе. Такого от Чеслава не ожидали – он был смирным ребёнком. За эту выходку отец дал Чеславу подзатыльник, а жрецу-рукопоклоннику – пригоршню монет, и мать похоронили в платке под цветущей липой.

Точно, вспомнил Чеслав. Липа.

Ему нужно натереть кору липы – для заговорённого снадобья.

Чеслав разбежался и играючи перепрыгнул через поваленное дерево. Это получилось легко. За последний год он сильно вытянулся и теперь казался несоразмерно длинным и худым, но не расстраивался. Может, он пойдёт в отца, кузнеца Хведара, человека высокого роста и недюжинной силы. Правда, отец ворчал, что для этого Чеславу следует больше помогать ему в кузне, а не бегать по лесам, взращивая в себе тщедушную материнскую породу. Правда, насчёт тщедушности Чеслав мог бы поспорить: его дед-охотник пусть и не имел косой сажени в плечах, но оставался ловким и жилистым до самой своей смерти. Только Чеслав старался не возражать отцу. Тот и так говорил, что он совсем от рук отбился.

Чеслав хмыкнул своим мыслям, пробираясь через бурелом. Это, конечно, было несправедливо. Он был послушным ребёнком и вырос в примерного подростка. Да, он стал молчалив после смерти матери и ещё больше замкнулся в себе, когда умер дед-охотник, но разве это преступление? Отшельником он не был – приятелей у него хватало. Хоть лес нравился ему больше кузни, Чеслав не отмахивался от отцовских просьб и ни слова плохого не сказал, когда два года назад отец привёл другую женщину. Пожалуй, Чеслав даже его понимал – уже не как мальчик, но как юноша, слегка влюблённый в дочку соседей.

Однажды отец поехал на ярмарку на юг, в Стоегост, а вернулся уже с Магдой. Это не было случайностью – он предупредил Чеслава, что привезёт с собой молодую жену. В местечке под Стоегостом жил его давний друг с несколькими дочерями, и среди этих девушек отец выбрал Магду.

Чеслав беззлобно усмехнулся, выплёвывая травинку. М-да уж, стоило тогда повыбирать получше.

Для жителей их деревни Магда была настоящей южанкой, вот Чеслав и называл её на южный лад – Мацоха. На одном из господарских говоров, которые он слышал, когда, ещё до Магды, ездил с отцом на ярмарки, это означало «мачеха». И с лёгкой руки Чеслава все так начали её называть.

Если соседи хотели справиться у него о здоровье Магды, то спрашивали: «Как твоя Мацоха, Чеслав?» – и Чеслав отвечал им с улыбкой, мол, хорошо, только я ей поперёк горла. Однажды Мацоха узнала о своём прозвище и усмотрела в этом насмешку. Она принялась жаловаться отцу, что в деревне подтрунивают над её происхождением – ведь она приезжая, а Чеслав свой, родной, – но Чеслав думал, что эту безобидную колкость он и его земляки могут себе позволить.

Мацоха была старше его всего лишь на десяток лет, и она была горда и капризна, как всякая красавица, – ладно скроенная, румяная, с тяжёлыми каштановыми косами. Отец души в ней не чаял, и Чеслав, если вдруг ему становилось совсем невмоготу, только с соседями мог переброситься парой слов о том, какой вздорный нрав у новой хозяйки дома. Мацоха его сразу невзлюбила – может, на то были причины, Чеслав не знал; но женитьба отца совпала со смертью деда, и вскоре Чеслав стал делать всё, чтобы как можно реже пересекаться и с Мацохой, и с отцом, очарованным молодой женой. Иногда он даже ужинал то у одних добросердечных соседей, то у других, чтобы вернуться домой уже глубокой ночью, и за это приносил им битую в лесах дичь.

Только позже Чеслав понял: Мацоха его не только не любила, но и боялась. Местные хоть и считали его мать колдуньей, но никогда не видели в ней угрозу. Самые недоброжелательные только называли её душевнобольной и усердно жалели, а остальные – уважали за отзывчивость и доброту. Но Мацоха наслушалась разных историй о Стеване и, освоившись, начала нашёптывать отцу, каким враждебным растёт Чеслав.

Она говорила, что странностями Чеслав пошёл в мать-покойницу и Хведару стоит что-нибудь с этим сделать. Отец поначалу отмахивался, а потом у Мацохи случилось два выкидыша подряд – и та, недолго думая, обвинила в этом Чеслава и его дурной глаз. Ведь неспроста Чеслав такой малоразговорчивый и скрытный, бегает в леса и знает заговоры. Наверняка он не хочет, чтобы у его отца появились другие наследники!..

Тогда же случилась единственная ссора Чеслава с Мацохой. Чеслав смог бы понять её, молодую женщину, только что потерявшую ребёнка. Он бы даже стерпел несправедливые оскорбления – знал ведь, что у него не было ни злых умыслов, ни дурного глаза. Но однажды, бросаясь на него с обвинениями, Мацоха оскорбила его мать, и тут Чеслав начал огрызаться.

Отец не поверил в причастность Чеслава к выкидышам, но занял сторону рыдающей Мацохи. С тех пор Чеслав и с ним не разговаривал без лишней надобности, а отец и не настаивал: он был занят или кузнечной работой, или женой.

Дело стало немногим лучше, когда у отца с Мацохой наконец-то родился первенец. Отец был сдержанно рад тому, что Чеслав благодушно настроен к единокровному брату, а вот Мацоха продолжила ворчать и бояться, как бы её пасынок, зубастый и нелюдимый, словно волчонок, не сделал дурного маленькому Фебро.

Размышляя об этом, Чеслав фыркнул, взбивая пятернёй волосы. У него в торбе, помимо красного клевера и коры липы, теперь лежали цветки душицы, корень солодки и дикая мята, собранные на опушках и полянах. Снова уйдя в глубь леса, Чеслав сел на ближайший пень – лицом к гаснущему небу. Омыл собранное водой из меха и сложил в маленькую деревянную ступу, доставшуюся от матери. Измельчил кору и корень солодки дедовским ножом и, дождавшись, когда выплывет луна, стал толочь растения пестиком.

Ему нравилась эта тонкая наука – куда больше, чем отцовское кузнечное ремесло. Слова нужно было произносить осторожно, каждое – в своё время. Читать заговор следовало в подходящем месте и в подходящую для этого часть дня. Иногда Чеслав думал: каковы же тогда настоящие заклинания, раз его настолько увлекают шептание и долгое бродяжничество по лесу в поисках ингредиентов для мазей и снадобий? Хотелось знать ещё больше, но куда ему? Отец видел в нём своего преемника по мастерству, а Чеславу казалось, что он узнал о стезе кузнеца всё, что мог. Огонь, железо и тайны ремесла были по-своему очаровательны, но куда сильнее его манили мысли о природе, мире и доступной ему маленькой волшбе.

Чеслав деловито закатал рукава рубашки, посмотрел в ступку.

– Болезнь к дереву тянется, – начал он спокойно, с лёгкой хрипотцой, – к дереву тянется, от дерева в землю уходит, в землю уходит, а тебя не гложет, тебя не гложет и не мучает…

Конечно, заговоры обычно читали женщины, а не юноши с уже сломавшимися голосами, но большего Чеслав пока не умел.

Будь Мацоха не такой вредной, он бы сразу сказал ей, что затеял. Если ему не нравилась она сама, это не значило, что Чеслав стал бы вымещать обиды на младенце. В конце концов, Фебро его брат – забавный, с полупрозрачным пушком на голове, неуловимо похожий на отца даже крохотным личиком. Пару дней назад Фебро начал кашлять, а Чеслав знал, до чего опасно болеть таким маленьким детям, – и в нём взыграло тёплое стайное чувство: Фебро – часть его семьи, и он обязан его защищать.

Чеслав помнил, как читать заговор на здоровье и готовить мазь от кашля, и решил, что вылечит Фебро. Даже несмотря на то, что Мацоха, когда он предложил свою помощь, повелела не подходить к колыбели ближе чем на десять шагов. Сама же обратилась к повитухе-лекарке, которая сказала Мацохе зарубить курицу и принести Тайным Людям свою материнскую жертву. Но Мацоха ничего не смыслила в обрядах Тайных Людей, и надеяться на неё было без толку. Да и Чеслав знал: с тех пор, как почила мать его матери, одарённая знахарка, в деревне не было человека, действительно сведущего во врачевании.

Чеслав повторил заговор ещё несколько раз, измельчая в ступке травяную кашицу. Затем он оставил ступку на пне так, чтобы её освещал лунный свет, и, омыв ножик из меха, уколол себе палец. Он согнал в мазь каплю крови, приговаривая: «Я болезнь твою выманю, выменяю, в землю направлю». Закончив, сложил всё в торбу и направился в сторону дома.

В ночном лесу было немудрено заблудиться, но небо было безоблачное, звёздное, и Чеслав ни разу не сбился с пути. Дом кузнеца стоял на окраине деревни – Чеслав шмыгнул через калитку и осторожно прокрался по крыльцу. Отец наверняка уже отдыхал после трудового дня, а вот Мацоха ещё суетилась: Чеслав слышал возню на заднем дворе, у курятника. Может, готовилась к жертве для Тайных Людей.

Это ему на руку.

Лучинку Чеслав не зажигал – дождался, когда глаза привыкнут к темноте сеней, и пошёл в глубь дома. Люлька с Фебро стояла у окна, чтобы, случись ему заплакать, Мацоха услышала. По охотничьей выучке, Чеслав старался ступать бесшумно, чтобы половицы не скрипели.

Фебро сопел во сне. Чеславу показалось: чересчур шумно для обычного; ясно – болеет. Хорошо хоть, что сейчас не кашлял.

На люльку падала полоса лунного света. Всё было тихо и мирно, только за окном шелестели деревья и раздавались негромкие шаги Мацохи. Чеслав пригнулся, чтобы Мацоха не увидела его в окно, – ведь если заметит, полбеды, что начнёт браниться; она не даст Чеславу продолжить.

– Ш-ш, – выдохнул Чеслав едва слышно, распелёнывая ребёнка. В ответ Фебро тихонько закряхтел, и движения Чеслава стали ещё бережнее.

Нужно торопиться.

Он обмакнул мизинец в мази и стал выводить на грудке младенца знак: тонкую веточку.

Фебро был таким маленьким, что Чеслав боялся навредить ему даже одним пальцем. Он старался не разбудить его, и не оцарапать, и с точностью повторить в полутьме знак, который некогда рисовала ему мать, – от усилий лоб взмок, а в ушах зашумело.

Когда Чеслав стал запелёнывать его обратно, Фебро захныкал, и Чеслав дал ему обтянутый тканью крохотный мешочек, валявшийся тут же, в люльке. Младенец обхватил его губами и успокоился.

– Вот так, – выдохнул Чеслав радостно, утирая лоб.

Рядом полыхнула свеча.

Заскрипели половицы.

– Что ты там делаешь? – взвизгнула Мацоха.

Чеслав различил её лицо, оттенённое тёмными косами, – оно было бледно даже в отблеске пламени.

Она тут же оказалась рядом с люлькой, заглянула внутрь.

– Да ничего я не делаю, – ответил Чеслав. – Спать иду.

Мацоха посмотрела на него. Глаза её были злыми, расширившимися. В чёрных радужках прыгали искорки от свечи.

– Хведар! – закричала она.

– Ты чего? – удивился Чеслав шёпотом. – Сама же ребёнка разбу…

– Хведар!

Чеслав совсем растерялся, и Мацоха отпихнула его свободной рукой.

Фебро снова захныкал.

В спальне скрипнула кровать: отец проснулся. Мацоха, поставив свечу на подоконник, подхватила Фебро на руки.

– Иди скорее! – крикнула Мацоха, обнимая младенца, и зашипела на Чеслава: – Пр-рочь!

Опешив, Чеслав отступил на пару шагов.

– Что ты в самом де…

Появился отец – злой спросонья, шумно переступающий по половицам. Его чёрные волосы и усы сливались с темнотой, а вместо глаз зияли смоляные провалы.

– Он хотел его задушить! – зарыдала Мацоха. – Твой выродок пытался задушить Фебро, я видела!

От потрясения Чеслав не сразу нашёл что сказать.

– Нет, – выдавил он. – Совсем нет. Я его лечить пытал…

– Я тебе давно говорила, что он однажды его убьёт, а ты не слушал, совсем не слушал! – частила Мацоха. Фебро у неё на руках заливался плачем. – Что, подождёшь, пока он не добьётся своего?!.

– Я ему мазь пригото…

– Если так, то ноги моей в этом доме не будет и сына я с собой заберу!

– Замолчи! – ощетинился Чеслав. – Никого я не души…

– Мало тебе, да, Хведар?! – Она баюкала ребёнка, выплёвывая слова: – Может, ему стоит Фебро шею переломать, и только тогда ты мне поверишь? Когда трупик его увидишь?!

– Что ты несёшь? – проскрежетал Чеслав. – Всё совсем не та…

Закончить ему не удалось. Отец – высокий, как дуб, – подхватил его за шкирку и ударил в ухо.

Мир завертелся, зазвенел. Пол полетел навстречу.

Звуки притупились, и где-то вдалеке рыдала Мацоха и плакал брат. Трещал ворот рубашки, за которую отец выволок его сначала в сени, а затем – во двор. Над Чеславом нависло отцовское лицо, мертвенно-грозное в лунном свете.

– Ничего я не… – выдохнул прежде, чем пальцы отца сжались на его горле.

Шею сдавило так, что не продохнуть.

Звёздное небо потемнело.

Чеслав вцепился ногтями в отцовскую руку и забил ногами, надеясь вырваться. Но отец наваливался на него всем телом, упёрся коленом в грудь – и Чеслав захрипел.

– Приятно?! – рыкнул отец. – Приятно тебе, зверёныш?!

Это Мацоха его так называла. Но чтобы и отец повторил?..

– Каково это, – горячее дыхание опалило Чеславу лицо, – на – своей – шкуре?!

С каждым словом – новый толчок в горло.

Он убьёт его, понял Чеслав с ужасом.

Он сейчас его убьёт.

Двор вокруг поплыл, нависшее лицо стало мутным – и только тогда отец ослабил хватку. Чеслав выгнулся и жадно задышал, закашлялся. В висках стучало, шея горела.

Отец поднялся, а Чеслав остался лежать. Скрючившись, он держался за горло.

– Уходи, – сплюнул отец, – пока не пришиб.

Чеслав медленно перекатился на бок, опёрся на руки. Он не мог проронить ни слова.

Он не разобрал, что ему ещё сказал отец. Только смотрел – равнодушным, тяжёлым взглядом – снизу вверх. Утёр грязным рукавом слёзы, накипевшие в уголках глаз, и с трудом встал на ноги: голову точно пухом набили.

А потом он развернулся и побрёл в сторону леса. Уже потом заметил, что потерял торбу: ремень лопнул, пока отец тащил его по двору, и из всего богатства у него остался только дедовский нож.

Луна висела над деревьями. Уже у опушки Чеслав отчётливо осознал: он не вернётся домой. Даже если отец остынет, захочет его выслушать и через пару дней примется искать в лесу и у соседей.

Рассвет – малиново-летний, как ярмарочный леденец на палочке, – застал Чеслава на большаке.

Чеслав шёл по дороге на север, вдающейся в самую глубь его родного Борожского господарства. Дальше лежали другие деревни и сёла, богатые северные города, про которые Чеслав только слышал: про столично-осанистый Борович и весёлый, шумный Торень, в котором господарцы торговали с белёсыми моряками из Льёттланда.

На севере его ждали скалистые берега, и новые люди, и сутолока рынков вместе с царственным покоем кумирен. Тайные знания, нехоженые тропы – и дремучий чёрный лес, где, по слухам, жил колдун со своими учениками.