Глава IX. Не выходи за порог

– Персты, – говорил осанистый мельник, – наказали нам привечать гостей. И мы слушаем их, достопочтенный брат! Проходи, проходи… И племянница твоя пусть проходит.

Это не страшно, твердила себе Ольжана мысленно.

Это совсем не страшно.

Она уже это делала. Она касалась оберегов из чёрного железа, цепей и даже приподнимала колышек, которым башильеры пронзили бы её сердце, если бы узнали, что она колдунья, – хотя, может, её бы просто повесили или сожгли.

Её пальцы покрывал слой застывшего воска – должно хватить. Ольжана робко улыбнулась мельниковой жене, перешагнула порог вслед за Лале и потянулась к подкове, прибитой к дверному косяку.

«Знаете, – рассказывал ей Лале ещё утром, – в Мазарьском господарстве часто вешают подковы из чёрного железа. Будто чёрное железо из любой языческой причуды делает угодный Дланям обряд… Но не думайте, что я против».

Пальцы Ольжаны слегка коснулись подковы.

Горячо-горячо-горя…

Ольжана перевернула руку, суетливо показывая, что на коже нет черноты. Хотя подумала, что от такого жара воск должен был расплавиться.

Показала и тут же убрала – чтобы не вглядывались, что там, на её пальцах. Но никто и не думал её рассматривать: всё внимание занимал Лале. Мельник – видный мужчина с пшеничными усами – привечал его как дорогого гостя: крутился подле, чуть кланялся и торопливо давал указания жене. Это смотрелось смешно и странно. Когда Ольжана впервые увидела мельника на подворье, он показался ей важным и недружелюбным человеком. Она даже успела подумать, что он откажется дать им приют – таким надменным был его первый взгляд.

– Моя Кринушка – хорошая хозяйка, – говорил мельник подобострастно-вежливо, – скоро подаст ужин… Крина! Где вода?

Крина, жена мельника, на взгляд была ровесницей Ольжаны – невысокая, миловидная. Её голову покрывал льняной платок, узлом завязанный сзади, и из-под него на лоб выбивалась тонкая золотая прядь. Крина принесла кувшин, чтобы гости могли омыть шею и руки. Мельник учтиво подвёл Лале к бочке в сенях – и казалось, Лале ничуть не настораживало такое чрезмерное радушие. Он то отмалчивался, то отвечал мельнику рассеянно-вежливо, и Ольжана понимала, что сейчас ему не до этого.

Последние дни хромая нога мучила его особенно сильно, но Лале упрямился и отказывался взять передышку. Он убеждал, что нога не так уж его беспокоит, да и Ольжане безопаснее в его кибитке, чем в птичьем теле. Хотя Ольжана не была в этом уверена: боли Лале усиливались к вечеру, и из-за этого приходилось раньше останавливаться на ночлег. А ведь чем меньше они проезжали днём, тем легче чудовищу было их настичь.

– Спасибо. – Лале обтёр мокрое лицо и слегка улыбнулся.

Он выпрямился и тяжело опёрся на трость, а мельник продолжал тараторить:

– …затопим баню, чтобы вы могли умыться с дороги…

– Баню? – переспросила Ольжана удивлённо. – После захода солнца?

В её краях знали: люди парятся днём, а нечисть – ночью. Если нарушить этот порядок, можно ненароком обидеть того, кого обижать не следует, и кто знает, что будет дальше? То ли обваришься в кипятке, а то ли – задохнёшься.

Мельник окинул Ольжану оценивающим взглядом. Тревожно облизнул губы.

– Не-ет, девица, – засмеялся он, шутливо грозя ей пальцем. Точно Ольжана попыталась поймать его в ловушку. – Мы не верим в языческие предрассудки.

Брови Ольжаны поползли вверх.

Ничего не отвечая, она склонилась над бочкой, а Крина плеснула воды – на удивление, та оказалась тёплой. Умываясь, Ольжана погрузила руки в бочку и незаметно соскоблила воск с подушечек пальцев; обтёрла щёки и шею, промокнула лоб.

Подавая ей полотенце, Крина указала на её руки. Посмеялась:

– Видно, ты очень проголодалась.

– Что, прости? – переспросила Ольжана.

Отметила про себя: хорошо, что мельничиха не начала всматриваться раньше. Увидела бы слой воска на её коже – принялась бы расспрашивать.

– Да пальцы твои, – улыбнулась Крина. – Ты будто их обглодала!

Ах вот оно что.

Ольжана опустила взгляд.

Ногти её были неровно обломаны под корень, а кожу вокруг них она в кровь расковыряла от тревоги.

Сначала Ольжана стыдливо поджала пальцы и спрятала их в складках полотенца. А потом рассердилась. «Знаешь, – могла бы ответить она, – если бы по твоему следу рыскало чудовище, ты бы ещё не такое с собой сделала». Но разве она станет пререкаться из-за такого пустяка?

– Крина! – мимоходом одёрнул муж. – Ну-ка!.. Оставь в покое племянницу господина башильера.

С каким почтением он протянул это «башилье-ера»… Ну конечно. Как Ольжана сразу не поняла? Мельник подобрел, потому что разглядел, что за знак у Лале на шее. Это ведь Мазарьское господарство – здесь иофатское влияние сильно как нигде. Наверное, поэтому они и в баню по ночам ходят без тревоги.

– Да я… ничего… – отмахнулась Крина.

– Кринушка у меня такая любопытная, – доверительно сказал мельник Лале. – Уж не злитесь. Любопытство ведь не порок… И эти – все в мать.

Из комнаты выглядывали двое мальчишек – светло-русых, лет пяти-шести. Они перешёптывались и жадно глазели на прибывших.

– Кыш! – Мельник махнул ручищей. А когда он обратился к гостям, его голос смягчился: – Идёмте, идёмте… Хозяйство у нас скромное… – («Лукавит», – подумала Ольжана; по избе мельника было заметно, что его семья жила в достатке.) – Но чем сможем, поделимся…

Ольжана тихонько села в углу, на который ей указали, и принялась наблюдать за мельником. Тот продолжал суетиться возле Лале, пока его жена накрывала на стол.

– Обыкновенно к нам не заезжают господа из такого важного ордена… Вы здесь по делам, да? Хотя какие дела в наших краях…

Мельник скользнул по Лале цепким взглядом, и Ольжане сразу стало тревожно. Но Лале будто совсем ничего не замечал. Он последовал примеру мельника и сел за стол, но даже это незамысловатое движение вышло у него таким странным, что Ольжана поразилась.

Лале держался не так, как обычно. То, как он блаженно вытянул больную ногу и как после учтивой благодарности облокотился о столешницу… В этом чувствовалось нечто хозяйское, властное.

Выходило, что мельник боялся Лале – и Лале это понимал.

Ольжана облокотилась о колено и с любопытством подалась вперёд.

Как же мельник – высоченный, крепкий, с зорким прищуром из-под лохматых светлых бровей – мог бояться Лале? В своём же доме? Лале ведь не разбойник какой, и даже если бы он захотел поступить не как добропорядочный гость, мельник раздавил бы его одной левой.

– У меня есть дела в любых землях. – Лале вежливо улыбнулся. – Я лекарь, и… сами понимаете… – Развёл руками. – Страждущих хватает.

Мельник неуловимо изменился в лице.

– А-а, – протянул он, – лекарь…

Он приосанился и вновь стал выглядеть горделиво и важно. Обронил:

– Ясно.

И задумчиво погладил усы.

Крина вынесла блюдо: вверх поднимался пар, вкусно пахло крупой и грибами. Дети устроились на скамье по обе стороны от Ольжаны, старший потянулся за булочкой к плетёной корзинке.

Мельник хмыкнул и снова обратился к Лале:

– А что же, брат, – (уже не «достопочтенный»), – разумеешь ли ты другую вашу науку?

– Это какую же?

– Да знаешь, – мельник махнул рукой, – хворых у нас нет. А вот тёща бондаря вчера померла. Хорошо бы отчитать её по-правильному, по-вашему… Да, брат? – Подмигнул. – Звали рукопоклонника из церкви на холме, только он старый совсем, полуслепой. А ты вот как удачно заехал. Поможешь.

Ба-а, удивилась Ольжана, принимая полную тарелку от Крины. Лале перестал казаться грозным после того, как назвался лекарем, и ему тут же нашли работу – ночью читать над покойницей.

Губы Лале дрогнули. Уголок пополз вверх, и улыбка получилась горькой, насмешливой.

– Не по законам Дланей отказываться-то, – заметил мельник, принимаясь за еду.

– Не по законам, – согласился Лале.

Ольжана деловито разгладила скатерть под тарелкой. Решила: надо вмешаться. В одиночку Лале не справится – иначе сразу покажется недостаточно исполнительным для башильера. И ему нужен кто-то, кто возьмёт на себя роль вредного заступника.

– Мой дядя – добрая душа, – сказала она мельнику. – Дай ему волю, он читал бы над бедной покойницей всю ночь. Но ведь мы с тобой, хозяин, окажемся милосердны и не позволим ему этого.

Она посмотрела мельнику прямо в глаза.

– Нам уезжать на рассвете, – проговорила она твёрдо. – Да и бедная нога моего дяди едва ли выдержит долгое стояние у домовины. Особенно – после дороги, а мы проехали много вёрст… Не по-человечески это, согласись, – сейчас взывать к его долгу клирика и манита.

Не «черноризца» и «рукопоклонника», как сказал бы почти любой житель Вольных господарств. Ольжана понадеялась, что Лале гордится её осторожным выбором слов.

– А племянница твоя с норовом, да? – прыснул мельник, обтирая усы. – Где сядешь, там и слезешь.

Если это должно было устыдить её, то не устыдило.

Ольжана пожала плечами.

– Мне жаль моего дядю. – И себя. Ей тоже ехать в кибитке, которой правит невыспавшийся человек, а ведь неизвестно, что ждёт их на дорогах.

– Спасибо. – Лале чуть склонил голову. Было не понять, доволен ли он вмешательством Ольжаны или раздражён. – Правда, не думаю, что нуждаюсь во всеобщей жалости… Я отчитаю над усопшей стихиры. Не всю ночь, ибо этого мне не позволит здоровье, но будьте спокойны. – Ещё один учтивый кивок. – В беде семью бондаря не оставлю.

«Ну хоть не до утра собрался читать, – подумала Ольжана, – и то хорошо».

Они продолжили ужин. Мельник взялся рассказывать Лале о бондаре и его покойной тёще, упомянул нескольких соседей и то, как им всем живётся при господаре Рехоре – и как, по слухам, мазарьский господарь подумывает, а не пойти ли ему войной на кубретского. После этого Крина откупорила бутылочку настойки, поднесла чарку мужу. Мельник предложил и Лале, но он – воплощённая добродетель – отказался.

Мельниковы сыновья пристально рассматривали Лале и то и дело переглядывались друг с другом. Глаза у них были большие и светлые, искрящиеся от любопытства. В конце концов старший мальчик решился спросить, есть ли на коже гостя клеймо – «Ну, то самое? Мечик?.. С веткой?..», – за что получил гневную отповедь отца и приказ смотреть в тарелку, а не вмешиваться в разговоры взрослых, «иначе по ушам получит». Но мельник уже не слишком старался угодить Лале, так что и гнев его был похож на отдалённый гром – шумит, а нестрашно.

Лале ответил: да, есть.

Мельниковы сыновья принялись быстро расспрашивать его о клейме – было ли Лале больно? неужели ему выжигали знак так же, как их отец клеймит лошадей? а шрамы откуда?.. – и тогда мельник многозначительно хлопнул по столу. Мальчишки замолчали.

Ольжана подносила ложку ко рту, когда заметила, что на неё посматривает Крина – пытливо, не хуже своих сыновей.

– А куда ты едешь? – спросила она наконец, подставив руку под подбородок.

Голос у неё был живой и звонкий: видимо, Крину не коснулась даже тень прошлых мужниных переживаний.

Ольжана проглотила горячий грибной комок.

– К сестре.

До чего же, оказывается, было неуютно в чужих домах. То ли выдашь в себе ведьму, а то ли – сболтнёшь лишнее.

– Далеко?

– В Тачерату, – произнесла осторожно. – К ней и к её мужу. В гости.

– Я-асно, – кивнула Крина. – А откуда?

Ничего удивительного, убеждала себя Ольжана. Хозяева дома имеют право быть любопытными. Но чувствовала она себя как на иголках – не нравилось, что её так разглядывали, с насмешливым прищуром.

– Из Стоегоста.

– Далеко, – заметила Крина. – А тебе не страшно? Путь-то неблизкий.

– Почему мне должно быть страшно? – удивилась Ольжана. – Я ведь не одна, а с дядей.

Крина прикрыла рот рукой, пытаясь спрятать лёгкий смешок.

– Ну конечно.

Ольжана краем глаза посмотрела на Лале – тот кивал мельнику в ответ. Мельник раскраснелся от хмельного и подобрел. Сейчас он охотно беседовал с Лале и совсем не слушал, что жена вызнавала у гостьи.

– А что-то не так, хозяйка? – спросила Ольжана спокойно.

– Нет, что ты. – Крина махнула рукой. – Я не со зла… Просто… – Снова спрятала улыбку. – Вы с дядей непохожи. Я бы даже сказала, вы удивительно разные. Порой Длани так мешают черты родичей, что нам остаётся только поражаться, правда?

Ольжана вздохнула.

Ну понятно, почему такое внимание. Наверное, порядочной молодой мельничихе в диковинку побеседовать с женщиной, которую она приняла за любовницу монаха.

– Да, – проговорила Ольжана сухо. – Иногда родственники совсем друг на друга не похожи. Такое бывает.

– Воистину, – посмеялась Крина, – бывает разное. Не всем, знаешь, – она обвела комнату рукой, – жить так, как у нас живут… Да ты кушай, кушай, не обращай на меня внимания.

Но Ольжане теперь кусок не лез в горло.

Ей не сказали ничего обидного, а по ощущениям точно с грязью смешали. Взгляд этот насмешливо-испытующий и слова с двойным дном… Хорошо хоть не спросили, вместе ли им с дядей постелить.

Наверное, это задело крохотную часть её деревенской души. Ольжана давно взрослая колдунья, а до сих пор переживает, как бы кому не показаться женщиной с запятнанной честью – из тех, что, не будучи замужем, ездят с мужчинами по стране и непонятно чем занимаются в их кибитках.

– Госпожа хозяйка крайне внимательна, – внезапно похвалил Лале, а Ольжана даже не знала, что он их слушал. – И очень прозорлива.

Крина неуверенно улыбнулась в ответ. Посмотрела на мужа.

– Но сдаётся мне, – продолжил Лале любезно, – не всё, что мы замечаем, стоит озвучивать. Ведь это может расстроить наших собеседников.

Он задумчиво погладил себя по горбинке на носу.

– Я вот заметил, что в ваших сенях к углу прибит языческий обережек. Речной Язык, кажется? Да и тот гвоздь за моей спиной наверняка пустует не просто так. Должно быть, с него перед тем, как я сюда вошёл, впопыхах сорвали что-то противное Дланям… Но зачем мне обращать внимание не такие мелочи?

В комнате повисла холодная тишина.

Мельник широким жестом обтёр рот и усы. Отложил ложку.

– К твоему вопросу, хозяин. – Лале повёл рукой. – Я разумею разные науки моего ордена. Но вот уже несколько лет предпочитаю лечить людей, а не рыскать по господарствам, выясняя, не поклоняется ли, скажем, мельник из одной мазарьской деревни кому-то из старых идолов. И не приносит ли он чёрных петухов в жертву речному духу, живущему под колёсами его мельницы.

Поклоняется, поняла Ольжана. И жертву приносит. Так поступал каждый уважающий себя мельник в её краях, оттого и слава у них была такая, будто они водились с нечистой силой. Ольжана не знала, как с этим дела в Мазарьском господарстве, но судя по словам Лале и испугу хозяина – так же, как и в Борожском.

Удивительно.

Лале подсобрался и снова стал выглядеть иначе. Говорил внушительно, смотрел цепко, будто на самом деле был не скромным бродячим монахом, а дознавателем, который повесил на суку не одного колдуна, – только сейчас поскучнел и занялся более миролюбивым делом. А вот хватку не растерял. Ольжана даже засмотрелась и почти забыла, что этот матёрый башильер сам притащил с собой ведьму.

– Я не буду допытываться до тебя, хозяин, ибо ты добрый человек и дал нам ночлег, – сказал Лале учтиво. – А ты уж, хозяйка, – полупоклон в сторону Крины, – пожалуйста, не допытывайся до моей племянницы. Ты же видишь, как её огорчили твои подозрения.

Ольжана не знала, что выглядела огорчённой. Наверное, всё отразилось на её лице.

– Хорошо, – сказала Крина с хрипотцой. – Простите.

– Не стоит, – отмахнулся Лале, буднично возвращаясь к еде и разговору с мельником: – Так о чём мы там?..

Ольжана опустила взгляд и попыталась не улыбнуться.

* * *

– Ой, Лале, – вздохнула Ольжана игриво. – Я и не думала, что вы такой грозный мужчина.

На юге темнело рано, и они шли к дому бондаря уже в сумерках. Но Ольжана всё равно разглядела, как Лале перекосило.

– Простите?

Ольжана поняла, что это прозвучало слишком нескромно. Она замешкалась и покрепче перехватила ремешок сумки, которую помогала нести.

– Ну, – стала оправдываться, – у мельника. Вы так здорово держались. Я и не знала, что вы так умеете. Ох, Длани… Простите, я не хотела вас смутить.

Лале неловко повёл плечами.

– Пустяки. У мельника скользкий вид, и я решил, что ему будет лучше… слегка побаиваться. Так, для нашей с вами безопасности.

– И вы мастерски всё провернули! – Ольжана взмахнула рукой. – Мне очень понравилось. От вас шла такая, – сделала ещё несколько жестов, – такая… уверенность. И сила. Вы правда его напугали.

– Да перестаньте. – Лале поморщился. – Великое дело – напугать человека, сидя при его жене и малолетних детях. Мой орден здесь считается сборищем ищеек. Для обывателей мы только и делаем, что казним ведьм и еретиков.

Меньше месяца назад Ольжана тоже так думала.

– Ну нет. – Она издала смешок. – Оказывается, для обывателей вы ещё читаете стихиры над покойниками.

Ольжана видела, как черноризцы отчитывали усопших, но не предполагала, что Лале для этого потребуется столько вещей. Поэтому вызвалась помочь и сейчас несла одну небольшую сумку. Лале нёс вторую, всё так же припадая на трость.

Солнце гасло над деревенской дорогой, золотило соломенные крыши мазарьских хат. Ольжане не хотелось возвращаться к мельнику до тех пор, пока тот не затопит баню, – иначе придётся сидеть у них и коротать время за неловкими разговорами. Поэтому она спросила:

– Я могу зайти с вами к бондарю?

Лале легонько пожал плечами.

– А вы не боитесь мертвецов?

– Нет, – ответила Ольжана серьёзно, – если они лежат смирно.

Лале чуть помедлил, обдумывая сказанное. Наконец издал смешок. Ольжана перехватила его взгляд и протянула многозначительно:

– Ну да. Я ведь с севера. У нас такое бывает чаще, чем в остальных Вольных господарствах. Иногда покойники… не упокаиваются. Знаете, почему у нас так?

– Почему? – послушно спросил Лале.

– Говорят, – начала Ольжана вдохновлённо, – это из-за чародейских войн, которые вели Йовар, Нимхе и их предшественники. Десятки чародеев делили власть на нашем безграничном севере – в дремучих борах и у подножий гор, на топких болотах…

Ей хотелось, чтобы это звучало так же красочно и ярко, как и рассказы Лале о Хал-Азаре.

– В землю ушло столько чернокнижного колдовства, что почва перестала принимать усопших. Сейчас колдовство, э-э, слегка выветрилось, и покойники теперь оживают гораздо реже, чем раньше, – но эти события оставили след на всех северянах. Даже чернориз… – Ольжана осеклась, – клирики, которые живут в Борожском господарстве, иногда проводят церковные погребальные обряды, перенимая обычаи старых деревенских жителей. Язычество язычеством, а лучше, чтобы мертвец не восстал.

Ольжана в очередной раз замедлила шаг, чтобы идти вровень с Лале. Вдохнула тёплый травяной воздух. Задумчиво посмотрела на носки башмаков.

– Как ваша нога?

– Сойдёт, – отмахнулся Лале, переставляя трость.

Так «сойдёт», что даже говорил неохотно.

– Мёртвых ведь стоя отчитывают. Зачем вы согласились?

– Не ругайтесь, госпожа Ольжана. – Он усмехнулся. – Я не проведу у покойницы всю ночь, как вы и велели.

Ольжана закатила глаза и потуже затянула косынку за шеей.

– За вами вообще глаз да глаз, – сказала она в тон Лале. – Вы упрямитесь и совсем себя не бережёте. Будь у вас жена или окажись рядом мать, они бы не позволили вам так себя вести. Или сестра… У вас есть сестра? Женщины обычно заботливее относятся к чужому здоровью.

– Смешная вы, госпожа Ольжана. – Лале закинул за спину сползающую сумку. – Не беспокойтесь обо мне.

В доме бондаря всё оказалось так, как Ольжана и представляла: тихо и печально. Лале рассказал, кто он и зачем пришёл, представил Ольжану своей племянницей и помощницей. Бондарь отвёл их в баню, где лежала его тёща, и там же они встретили заплаканную женщину – жену бондаря. Ольжана подумала, что та не захочет уходить, но жена бондаря утёрла лицо, расспросила Лале о том, что он будет делать, и оставила их наедине с покойницей – чтобы не мешать приготовлениям.

Тёща бондаря была сухонькой старушкой, тонкой, как веточка. Даже домовина казалась ей велика. Лицо её накрыли белым платком, перехваченным надо лбом тесьмой. Покойницу нарядили в длинную белую рубаху, руки её соединили на животе – ладони были морщинистыми, жёлто-восковыми. Указательный палец обхватывало простое деревянное кольцо.

Рядом с домовиной поставили скамью и небольшой стол, усыпанный вязанками душистых трав. Эти же травы Ольжана разглядела в домовине. Лале опустился на скамью и принялся развязывать сумку, пока Ольжана рассматривала покойницу.

– Нельзя же хоронить в кольцах, – сказала она шёпотом.

– По верованиям манитов, да, нельзя. – Лале вытащил из одной сумки подсвечник со свечами и большую чашу, из другой – лампаду для благовоний. – Но не думайте, что я стану силой снимать кольца с усопшей. Расскажу её родственникам, а там уж пусть решают сами.

– Не будете настаивать?

– Ни в коем случае. – Не вставая, Лале расположил на столе свои вещи. – Истовые маниты ненавидят языческую традицию складывать в домовины вещи покойного – так сказать, «с собой»; особенно ненавидят кольца и остальные украшения на руках. Мол, усопший должен быть приближён к новорождённому – не стоит увешивать себя богатствами, всё равно не поможет. Оценивать человека будут по его делам – по чистоте рук, а не по дороговизне колец. Но лично я думаю, что люди могут хоронить своих любимых так, как им хочется.

Ольжана подошла к нему на цыпочках, тихо села рядом.

– Вы добрый человек.

– Совсем нет. – Лале достал травы из своей сумки и принялся крошить их в чашу. – Просто я уверен, что все погребальные обряды проводятся для живых, а не для мёртвых.

– Как это? – удивилась Ольжана. – Обряды нужны для того, чтобы душе покойного было легче перебраться на другую сторону.

Лале посмотрел на неё с короткой улыбкой.

– Вы уж меня простите, – сказал он, перемешивая травы в чаше, – но я не думаю, что существует какая-то другая сторона.

Ольжана на мгновение потеряла дар речи.

– Вы же башильер, – произнесла она севшим голосом, боясь, что их услышат. – Как вы можете так говорить? Это богохульство.

– Длани – не боги, госпожа Ольжана. Это название для, как говорят иофатцы, фатума. Олицетворение судьбы и некой созидающей силы. Кто-то или что-то посреди хаоса дал толчок, и появился наш мир – а может, ещё множество миров. Мы пытаемся понять это «что-то» и догадаться, как жить в мире, который нам оставили, поэтому и чтим Перстов – благородных и праведных людей, по нашему мнению исполняющих волю тех, кто запустил этот огромный механизм.

Лале пододвинул к себе лампаду и зажёг её лучинкой из светца, который оставила жена бондаря. Достал кусочек ладана – на удивление Ольжаны, не из своей ладанки – и положил его на железный «паучок», лампадную насадку.

– Но знаете, – сказал он задумчиво, – я вам не советую рассказывать другим то, что я думаю о посмертии… Брата-башильера, который написал трактат об отсутствии загробного мира, нынешний иерофант приказал сжечь на костре. А если иерофант придерживается какого-то мнения, значит, так же стоит думать и нам. И целому пласту учёных манитов, у которых я набрался этих мыслей, следует держать язык за зубами.

Ольжана поражённо смотрела сквозь лампаду – блестящую, с витиеватыми восточными узорами.

– Во что же вы верите? В холод и могильную гниль?

– И да и нет. – Лале качнул головой. – Я верю, что, когда мы умираем, нас ничего не ждёт – совсем ничего, только тьма и тишина, и мы все это знаем, просто боимся себе признаться. Механизм останавливается. Мы расползаемся в земле на мельчайшие частицы, превращаемся в почву и воздух, рассеиваемся звёздной пылью. История продолжает свой ход, время, как и прежде, возносит и перемалывает новых людей, а мы сходим со сцены, будто не очень важные актёры, и никто не замечает нашего отсутствия – ибо что есть крохотная человеческая жизнь по сравнению с громадной Вселенной?

– Это чудовищно, – процедила Ольжана. – Почему вы верите в такие ужасные вещи? Вы же воспитывались в Вольных господарствах. Вы наверняка чествовали своих пращуров, зажигали поминальные огни на погостах и кормили сладкой кашей те домовины, которые складывали над могилами в виде небольших домиков или двусторонних крыш на столбцах… – Она соединила руки треугольником. – Разве не приятнее думать, что после смерти вы окажетесь со своими родными?

От лампады тонко потянуло благовонным запахом. Ольжана вдохнула его полной грудью.

– Мне нравится, как верят в загробное у нас на севере, – продолжила она шёпотом. – Будто в конце концов мы становимся лёгкими и прозрачными и никогда по-настоящему не покидаем тех, кого любим. Мы всего лишь уходим за черту – пересекаем туманную реку или отправляемся в непроходимый лес, куда не ступает нога живого. Мы становимся одновременно близкими и далёкими, как Тайные Люди, наши потусторонние соседи, но всегда слышим своих родных и всегда приходим им на помощь. А в поминальные дни, когда истончаются грани между миром живых и мёртвых, усопшие навещают свои семьи – сидят вместе с ними за столом, разделяют ужин, наблюдают за ними… Да, это не то торжественное великолепие небесных дворцов, которое обещают другие маниты, но всё равно.

– Госпожа Ольжана, – улыбнулся Лале мягко, – уж лучше я стану землёй и воздухом, чем буду нянчить чужих детей в небесных чертогах или печалиться от того, что никто не кормит мою домовину сладкой кашей.

Он наклонил чашу так, чтобы ладанный дым окурил измельчённые травы. Достал из сумки книжечку в потрёпанной обложке – стихарь. Открыл на одной из пожелтевших страниц и начал читать благословение над чашей. Голос Лале был хорошо поставлен, негромок и вкрадчив – Ольжана понимала, что он без труда придерживается нужной громкости и темпа, хотя у неё самой в горле уже першило от долгого шёпота. Вот что значит – опыт.

Лале читал по-иофатски. Слова казались Ольжане бархатными и музыкальными – но не успела она проникнуться, как Лале замолчал. Поднёс к чаше лучинку, и травы внутри занялись беловатым пламенем.

– Чистый огонь, – представил Лале, делая жест рукой.

– А говорили, что его долго разводить, – произнесла Ольжана одними губами, глядя то на пляшущие белые языки, то на покойницу в домовине. Не кощунственно ли так много говорить при ней?..

– Для суда такой не сгодится. – Лале зажёг от очищенного огня свечи и вернул их в подсвечник. Разогнал ладонью ладанный дым. – А для отчитывания – вполне.

Ольжана положила руки на скамью, сжала обтёсанный край. Ей нравилось, как в бане было душисто и умиротворённо – светлый островок посреди южной ночи. И как далеко было всё, что её пугало, – долгие степные дороги и дремучие леса, разбойники и чудовища.

Лале тяжело поднялся, сделал несколько шагов к домовине и остановился у головы покойницы. Перехватил стихарь и очертил круг ладонью с выпрямленными пальцами.

Ольжана пожалела, что Лале снова стал читать по-иофатски – но, наверное, как башильер, он не мог позволить себе другого. Хотя даже в стихирах на языке, который Ольжана не понимала, было своё очарование. Мысленно она пожелала душе покойницы как можно легче и безболезненнее перебраться на другую сторону – какой бы та ни оказалась.

Лале вложил покойнице в руки веточку сухой лаванды – Ольжана положила бы и веточку полыни, ну так, на всякий случай. От нечисти и злобных духов. Но её совета не спрашивали, поэтому она только молчала и слушала. Любовалась горящей лампадкой и свечами, охваченными чистым огнём. Рассматривала узоры на погребальной одежде и сравнивала их с теми, что вышивали на её родине. А потом поймала себя на мысли, что дольше, чем что-либо, она разглядывает Лале. Ей нравился его голос – он казался звучнее и ниже, чем в обычной речи, – и нос с отцветающим кровоподтёком на горбинке, и ссутуленные плечи с чуть скошенной спиной, и чёрное одеяние, и щёки, заросшие тёмной щетиной, и прищуренные глаза, и даже рваные шрамы – было в них нечто загадочное, кроткое и печальное, а Ольжана понимала, что ей много-то и не надо, чтобы расчувствоваться и увлечься.

Она запоздало подумала, что надо бы попросить для него воды – опыт опытом, а тяжело так долго читать без остановки.

И вновь разглядывая его лицо, повёрнутое к ней полубоком, и линию плеч и рук, Ольжана одёрнула себя: вот это уже – точно кощунство. Заглядываться на монаха прямо у домовины с усопшей.

Скрипнула дверь – вернулась жена бондаря. Она несла поднос, уставленный вещами – Ольжана не рассматривала их все, должно быть, там были ещё свечи и обереги, которые местная церковь не считала противными Дланям. Но главное: Ольжана увидела кувшин с чашей. Значит, жена бондаря – умница и сама догадалась принести Лале воды.

Ольжана встала со скамьи, потупилась. Она тут же почувствовала себя лишней – нужно дать жене бондаря погоревать и спокойно пообщаться с черноризцем. Чего она будет мешать?.. Мельник наверняка уже приготовил ей баню – а Ольжане следует умыться до того, как вернётся Лале, чтобы уступить ему место и не задерживать. Он и так устал.

Ольжана поклонилась жене бондаря и тихо пособолезновала. Осторожно обошла домовину и выскользнула вон.

* * *

Ольжана натянула чистую рубаху на распаренное тело. Сжала ладонью мокрые кудри, растёрла шею.

Ей нравилась баня мельника – маленькая, но добротная. Здесь пахло тёплым деревом и мылом, а света хватало ровно на то, чтобы Ольжана не чувствовала себя неуютно, – хотя для человека её воспитания баня после захода солнца уже казалась опасной. Йовар, сам соблюдающий множество колдовских правил, смеялся над её деревенскими страхами – их у неё было так много, что на второй или третий год обучения Йовар загнал её в чащу и запер в месте, которое она боялась ещё больше, чем ночную баню.

Давным-давно, ещё до Йовара, кто-то выстроил в Чернолесье часовню – может, тогда там и чащи-то не было, только поляна, которую позже поглотил лес. Часовню посвятили Перстам, но вскоре её осквернили язычники и колдуны – а что может быть страшнее, чем осквернённое светлое место?

Йовар тогда понадеялся выбить клин клином и навсегда расправиться с пугливостью и мягкотелостью Ольжаны – велел ей продержаться в часовне до рассвета. Ольжана до сих пор помнила, до чего это была жуткая картина: чёрная церквушка со стрельчатой треугольной крышей. Вокруг – ни души, только несколько могил да бесконечные деревья, которые сварливо трещали на ветру.

Да, подумала она. Наверное, пора была как сейчас – поздняя весна или раннее лето.

Тогда Ольжана спросила у Йовара, можно ли наворожить огонь – это она уже умела. Йовар сказал, что если она так поступит, то значит, её пока ещё не обретённая оборотничья форма – овца; ведь любой знает, что свет в окне, словно мотыльков, привлекает тех, кто рад бы сойти за человека, но человеком не является. С другой стороны, огонь отпугивает лесных чудовищ – а ведь Ольжана ничего не умеет, да? И даже с плохоньким пущевиком не справится, бесполезная девка?..

Ольжана хмыкнула воспоминаниям и стала распутывать волосы. Будет ли Йовар груб с ней так же, как в юности, когда приедет на суд в Тержвице? Или в железных цепях особо не подерзишь?

«Так что выбирай, – сказал ей Йовар тем вечером, – зажигать тебе огонь или нет. Но вот совет на любой случай: не выходи за порог. Даже если тебя будут убеждать. Уж лучше этот пальчиковый домишко, чем то, что снаружи».

«Пальчиковыми домишками» Йовар называл все церкви, посвящённые Перстам.

Влажные кудри никак не распутывались. Ольжана вздохнула и оставила их в покое. Она устроилась поудобнее и решила, что ещё немного отдохнёт после купания, прежде чем начнёт одеваться.

Почему, спросила она себя, её до сих пор так ранят воспоминания о том нехорошем, что случалось с ней при Диком дворе? Ведь было много радостного и смешного – как они вместе с Юргеном и Бойей искали русалок или заклинали снежинки над замёрзшим озером (Ольжана боялась ступать на лёд, а Бойя и Юрген катались и падали, задорно хохоча) или как втроём тайно отлучались из Чернолесья… Иногда Ольжана – уже после того как научилась чувствовать нити колдовства и выскальзывать незамеченной из владений Йовара – навещала родных. А когда они убегали втроём, то ходили по ярмаркам в чужих деревнях – Длани, подумала Ольжана, какой же она тогда была наивной! У каждого праздничного костра и на каждом пёстром рынке надеялась, что встретит кого-то, кто влюбится в неё настолько, что увезёт от свирепого колдуна, – совсем как в песне.

«Малолетняя дура. – Ольжана мысленно усмехнулась. – Сама себя увози».

Той ночью в часовне она тоже надеялась, что объявится защитник, но никто не пришёл и не спас.

Как сейчас стояло перед глазами: тёмный пустой альков, ямы на месте прогнивших досок и полнолунный свет, бьющий через окно, заколоченное крест-накрест. Дверь Ольжана закрыла на засов и подпёрла церковной скамьёй. Сначала она не собиралась ворожить огонь, но сдалась, когда услышала далёкий вой – может, это был пущевик, или вещая птица-полуночница, или другая чернолесская тварь из тех, с кем Юрген научился ладить в первое десятилетие своей жизни. Тогда Ольжана наколдовала вихрастое пламя, села на скамью перед пустым альковом, боком к окну, и начала молиться всем высшим силам, чтобы просто дожить до утра. И она даже успела понадеяться, что несчастье её минует, – несколько часов она не слышала ничего, кроме звуков ночного леса.

А потом раздался стук в дверь.

Тогда Ольжана чуть не умерла на месте. Затем попыталась взять себя в руки и поразмышлять – может, это Йовар? Или Якоб решил её так разыграть? Кому вообще нужно колотить в двери заброшенной часовни посреди чащи?.. Но когда стук повторился, Ольжана услышала незнакомый голос:

«Зачем ты заперлась?»

Снова стук. И снова – нездешний, подвывающий голос из-за двери:

«Открой, открой».

У Ольжаны даже сейчас побежали мурашки от одних воспоминаний. Что уж говорить о ней той, прежней? Та Ольжана знала только одну ворожбу – на огонь – и ещё не умела превращаться в малиновку. Она будто окаменела и только слушала, как стук в дверь становился более требовательным, а голос сменялся на ласковый, жалобный. Её просили то выглянуть за порог и помочь, то просто отворить дверь, иначе с говорившим случится большая беда. Но когда Ольжана не поддалась – она продолжила сидеть на скамье ни жива ни мертва, – за дверью заскреблись, зарычали. С разбегу ударились так, что заскрипел засов. Начали проклинать и пророчить мучительную гибель, если Ольжана не послушается и не впустит внутрь. Но Ольжана только сжалась в комок – она не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы захотела.

А потом грохот оборвался, и в часовне повисла гробовая тишина.

Сколько потом Ольжана жалела: ей нужно было всего лишь взять себя в руки и хотя бы потушить огонь, но нет – она этого не сделала. То ли так боялась темноты, то ли совсем не соображала.

В свете колдовского огня она и разглядела того, кто её напугал. Он оставил надежду пробиться через дверь и теперь стоял под окном: тощий мужчина с синюшным лицом. Щёки его вздулись, глаза впали. На шее болталась петля с оборванным куском верёвки.

Может, это был висельник, решивший распрощаться с жизнью не больше года назад. А может, это был враг Йовара или другого колдуна-чернокнижника, которого удавили на суку ещё до создания Драга Ложи, – Ольжана не знала. У неё не получилось даже завизжать, поэтому она просто вскочила и отпрянула. Гнилой пол под ней продавился, и её нога чудом не соскользнула в брешь.

Мертвец полез в окно. Обхватил две доски, которыми то было заколочено, и потянул к себе до хруста.

Как Ольжане хотелось, чтобы тогда появился хоть кто-нибудь! Чтобы вернулся Юрген, которого Йовар отправил в ближайшую деревушку по пустячному делу, и взял её след. Чтобы её спохватилась Бойя или вдруг ни с того ни с сего подобрел Хранко. Чтобы рядом оказался благородный незнакомец, любящий отбивать девиц от умертвий, но нет – рядом не оказалось никого. И даже рассвет, как назло, не наступал.

Ольжана бросилась к лесенке на колокольню. Лесенка была тесна, а ступени рассыпались под её ногами, но Ольжана всё же сумела подняться – спотыкаясь, обтёсывая руки об перила. Вихор колдовского пламени плыл рядом. Мертвец уже проломил доски и ввалился через окно – Ольжана слышала, как ловко и юрко он пересёк залу; сама она всегда бегала медленно и понимала, что времени у неё мало.

К счастью, наверху остался колокол, и даже идущие к нему верёвки были не оборваны. Ольжана дёрнула за них – колокол закачался и зазвенел. И мертвец, который – если верить историям про Перстов и деревенским суевериям – как и все остальные мертвецы, боялся колокольного звона, повалился вниз.

Ольжана била в колокол до самого рассвета, без разбору и без ритма. А как небо просветлело, спустилась с лестницы и зажмурилась, когда проходила скукожившееся месиво вместо умертвия – наверняка восстанет вновь, когда ночь наберёт силу! И затем ещё долго плутала по лесным тропам, прежде чем Йовар выстелил дороги так, чтобы она сумела вернуться в терем.

Позже она ни словом не упрекнула Йовара в разговоре с Бойей или Юргеном – не была уверена, что он не услышит. К тому же он ведь сам предупредил – если Ольжана зажжёт огонь, значит, глупая, как овца. Но о мертвеце она ему всё равно рассказала – не хватало, чтобы тот ещё на кого-нибудь напал. Йовар отмахнулся так, будто для него это было мелочью. Сварливо ответил, что разберётся. Да и вообще, мол, эта дрянь в их краях из-за давнего колдовства – никакой новый чернокнижник сейчас в его владениях никого не поднимал.

ТУК!

Ольжана не сразу сообразила, где находится. Что она давно не в чернолесской часовне и что это стучали в баню мельника.

Губы скрутила дёрганая усмешка. Уж не тёща ли бондаря решила прогуляться?..

Тук! Тук! Тук!

Ольжана спрыгнула с банной скамьи, раздражённо откинула волосы за спину. Ну кого ещё принесло? Даже если стихиры Лале дали обратное действие и тёща бондаря превратилась в умертвие, это не давало той повод отвлекать Ольжану от купания. (Поехидничала и тут же себя одёрнула – шутки шутками, а грешно так думать.)

Возможно, Лале уже закончил читать над покойницей, но он явно не был из тех мужчин, что стали бы так настойчиво проситься в баню к девушке. А если это кто-то из мужчин такого склада – охочих поприставать к новому телу в их краях, – то не пойти бы ему к бесам?..

Тук!

Ольжана вышла в предбанник. Может, пожар?.. Она на цыпочках подкралась к двери. Упёрла руки в боки. Спросила требовательно:

– Кто там?

И тогда снаружи завизжали.

Ольжана ошарашенно попятилась на несколько шагов.

Визг превратился в вопль. Кричали так, что закладывало уши, – леденяще громко, но недолго. Дверь грохнула, будто в неё кого-то вдавили. Ещё раз, и ещё, и ещё – шмяк, шмяк, УДАР!

Это ведь оно, поняла Ольжана, мертвея. То, что хуже оживших покойников, разбойников и настырных мужчин.

Чудовище. Сущность из Стоегоста.

За дверью зарычали, и совсем не так, как рычало бы умертвие: плотоядно и настолько близко, что Ольжана почти почувствовала зловонное дыхание.

Дверь снова содрогнулась. Засов жалобно заскрипел.

Ну вот и всё, подумала Ольжана. Наверное, так всё и закончится – в чужой бане посреди чужого господарства. Никаких тебе родных северных погостов и маленьких домовин-избушек над могилой, которые племянники стали бы кормить кашей.

Удар, удар! С-скрежет.

Сердце Ольжаны бухало о рёбра. В ушах шумело.

«Нет, – приказала она себе, – возьми себя в руки, глупое создание!»

УДАР!

Мысли плыли медленно, точно замороженные. Ольжана оглянулась – она могла бы перекинуться через свою одежду и забиться в верхний угол, но долго ли она там просидит? Да и возможно, Сущность подпрыгнет и настигнет её даже у потолка.

Р-раскатистый рык!

Ольжана выставила дрожащие ладони. Колдовство Дикого двора было связано с природой, а она пряталась в бане. Но ведь дерево, которое использовали для постройки, своего рода тоже – природа.

Кончиками пальцев она почувствовала растворённую в воздухе шершавость досок, их надсадный скрип. Представила, чем эти доски были раньше – раскидистыми деревьями. Они качались на ветру и перешёптывались друг с другом, и их кроны наливались зеленью под южным мазарьским солнцем.

Снова – удар! В двери появилась вертикальная щель, через которую Ольжана увидела мельтешащее чёрное тело.

Доски выгнулись, вздыбились и начали разрастаться. Во все стороны, укрепляя вход, поползла древесная кора. Над засовом закрутились толстые корни. Местами вылезли крохотные зелёные листочки.

Дверь заросла, но Ольжана понимала, что надолго этого не хватит. И всё так же зияла щель, пробитая Сущностью, – Ольжана заозиралась, думая, что бы ещё предпринять.

Её любимая ворожба на огонь сейчас не к месту – не хватало ещё, чтобы её убежище загорелось. Ольжана бросилась внутрь бани – бум, бум, БУМ! – дверь сотрясалась, чудовище снаружи рычало и скреблось.

Ольжана схватила ковш и плеснула на угли в жаровне. Вверх пополз душистый можжевеловый пар – Ольжана взяла его для колдовства, скрутила в горячий воздушный жгут и поспешила обратно в предбанник.

В щели мелькнул пылающий жёлтый глаз. Затем – часть волчьей морды и кусок светлой костяной маски. Даже – на какое-то мгновение – чёрная клыкастая пасть с извивающимся языком.

Ольжана судорожно выдохнула. Постаралась унять дрожь в руке. Паровый жгут оплетал её пальцы и запястье, убегал к локтю. Ольжана спустила его и перехватила ладонью, как хлыст.

Кожа горела. Держать обжигающий пар было почти невыносимо, но Ольжана стиснула зубы. Ничего, потерпит. Её никто не спас тогда, в часовне. Никто не увёз её от колдуна – пришлось самой себя и спасать, и увозить. Значит, она спасёт себя опять, потому что больше некому, а жить хочется, и она ещё успеет полежать в родной земле под туманным бором.

Когда в щели снова появился глаз чудовища, Ольжана выбросила жгут вперёд. Язык пара стрельнул в воздухе, юркнул меж досок. Ввинтился в горящую жёлтую радужку.

БУМ!

Баня сотряслась до основания. Чудовище завыло, шарахнулось о дверь. Ольжана зажмурилась и на ощупь продолжила ворожить над досками, заставляя их срастаться друг с другом корой и переплетаться корнями. Снаружи заскулили, снова зарычали. Трещали доски, дребезжал засов. Ольжана сжала уши ладонями, чтобы не сойти с ума, – перед глазами плыл душный предбанник, гнулись стены…

А потом всё закончилось, и наступила тишина.

Ольжана осела на пол, спрятала лицо в коленях. Она не знала, сколько так просидела – четверть часа, час, всю ночь? – и не была уверена, что Сущность не вернётся. Руки дрожали от перенапряжения. В голове было пусто.

Лоб взмок. Живот скрутило. Ольжана подумала, что сейчас она или заплачет, или её стошнит. Но не случилось ни того ни другого – Ольжана просто сидела, обнимая себя, и молчала.

Она не двигалась с места так долго, что тело затекло. Но даже это не заставило её шелохнуться.

– Ольжана?

Она не ответила. И не сразу поняла, что это был звук наяву, а не из её мыслей.

– Ольжана? – Голос снаружи. – Ольжана, вы живы?

Длани, это что, Лале?

Ольжана подняла голову. С трудом встала на ноги.

– Да, – хрипнула, подходя к двери. – Тварь убралась?

Лале – если это был он, духи, что с его голосом? – сказал, что да. Ольжана посмотрела через брешь между досок и убедилась: действительно, Лале.

Ей казалось, что она выдавила из себя всё колдовство до последней капли, но ещё нужно было открыть дверь. Кора лопнула под её пальцами, корни истончились. Ольжана еле подняла разросшийся засов.

Лале шагнул в предбанник, и Ольжана окинула его взглядом.

– Вы ранены?

– Нет. – Лале облизнул сухие губы. – А вы?

– Тоже.

Ольжана чуть не спросила, почему тогда Лале так плохо выглядел. Лицо его было землистого цвета, губы – с пепельной коркой. На лбу выступила испарина, глаза казались запавшими. Походка стала ещё более нетвёрдой: трости не было, словно бы Лале – взъерошенный, беспокойный – потерял её или где-то забыл.

– Видели чудовище?

Лале кивнул.

– Видел.

Что ж. Значит, он просто так сильно испугался. Может, сама Ольжана выглядела похоже. Ну а так – подрясник не разодран, даже башильерский знак на месте. И перстень тоже. Всё как обычно – вряд ли под видом Лале пришла какая-то другая тварь.

Ольжана стиснула виски пальцами, прогоняя дурные мысли.

Лале тем временем осмотрел заколдованную дверь. Удивился, наверное, но вид у него был такой неважный, что не понять.

– Чудовище не пробралось внутрь?

– Нет, – отозвалась Ольжана, растирая лицо ладонями.

Лале перевёл взгляд на неё, и только тут Ольжана вспомнила, что едва одета, – рубаха была тонкой и едва прикрывала колени. В любое другое время это бы её смутило.

– Я сейчас. – Голова ещё плохо соображала. Спотыкаясь, Ольжана взяла свои вещи, которые оставила тут же, недалеко от входа, и направилась в баню.

Лале снова кивнул и целомудренно отвернулся. Продолжил изучать изуродованную колдовством дверь.

Когда Ольжана завязывала юбку, то бросила Лале через плечо:

– Знаете… Похоже, я выбила ему глаз.

Лале прочистил горло.

– Кому?

– Ну, чудовищу. – Ольжана влезла в широкие, густо расшитые рукава верхней рубахи. – Я закляла банный пар. И хлестнула его по глазу.

Лале поражённо промолчал.

– А где были вы? – Ольжана затянула другой жилет, на этот раз без шнуровки спереди. – У бондаря?

– Да. Услышал вой. Увидел чудовище.

Ольжана развернулась, вышла в предбанник. Лале тут же твёрдо подхватил её под локоть. Не будь она такой ошарашенной из-за всего, что случилось, то мысленно бы поёрничала – что же, его так распалил её недавний вид?..

– Идёмте отсюда, – сказал Лале серьёзно. Во взгляде и тоне – ни тени игривости. – Направо лучше не смотрите. Рассветет через несколько часов, тогда и уедем.

Указал на дверь.

– Можете оставить так. Не расколдовывайте, нет времени. – Ольжана и не собиралась. Откуда у неё силы? – Хозяева решат, что в этом тоже вина чудовища. А если не решат, то ладно. Всем будет не до этого.

Лале сухо чеканил слова, и Ольжана хмыкнула: вот что с учтивым человеком делает испуг! А ведь Лале, похоже, даже не сталкивался с Сущностью лоб в лоб.

Когда они выходили из бани, Лале всё так же поддерживал её за локоть, хотя Ольжана не просила. И она, конечно, всё равно посмотрела направо.

У порога лежало растерзанное мужское тело. Этот человек, поняла Ольжана, и стучал прежде, чем его настигла Сущность.

Пахло кровью. Хорошо хоть ещё было темно – Ольжана не разглядела ничего, кроме изломанного силуэта, но ей всё равно стало дурно.

Лале сильнее сжал её локоть.

– Это мельник?

– Нет, – ответил Лале. – Мельник с семьёй дома. Наверное, это ночной гуляка. Или сосед, который возвращался к себе.

Над деревней низко висела луна – круглая и жёлтая, как глаз чудовища. На синем южном небе – крохотные звёзды.

– Вы в порядке?

– В обморок не падаю. – Ольжана перехватила руку Лале, посмотрела наверх. – Скольких оно убило?

– Не знаю. Надеюсь, больше никого.

В глазах защипало.

– Это из-за нас, – выдавила Ольжана. – Потому что мы сюда приехали. – Осознала, что «нас» – не самое подходящее слово. – Длани, это из-за меня. Это всё из-за меня. Это я его убила, да? Этого мужчину.

– Не говорите глупостей, – ответил Лале мрачно. – Идёмте к мельнику, вам нужно поспать.

– Из-за меня появилось чудовище. И я не впустила этого мужчину в баню. – Брызнули слёзы. – Я бы всё равно его не впустила. Потому что иначе бы погибла. А я не хочу умирать.

Ольжана растерла слёзы по щекам.

Небо было таким низким, а луна – такой огромной, что казалось, ещё немного, и она раздавит и Ольжану, и Лале, и всю деревню, и Сущность из Стоегоста, которая, возможно, убежала недалеко и намеревалась напасть снова.

Но даже страх притупился. Ольжана плохо помнила, чем кончился этот день, – не помнила ни мельника, ни его жену, ни то, что они им говорили; только лежанку, пахнущую сеном, и чашу с травяным настоем, который дал ей Лале, и то, как горек был вкус на языке.

И как мерцали в окне звёзды, когда она засыпала.