Глава X. Поминальный день

Наутро после нападения Ольжана впервые увидела Лале за работой.

Они колесили по господарствам так быстро, что у Лале не оставалось времени лечить людей. Но Сущность из Стоегоста задрала двух мужчин из мазарьской деревни и ранила ещё одного, над которым Лале хлопотал весь остаток ночи и часть утра. Об этом Ольжане рассказала Крина: дядя её, мол, совсем не сомкнул глаз. Вскоре Ольжана – невыспавшаяся, плохо понимающая, что к чему, – сама нашла Лале в доме одного из мельниковых соседей: он заканчивал обрабатывать рваную рану на животе пострадавшего.

Потом он опять напоил успокаивающим настоем и Ольжану, и Крину, и мельника заодно. Дал указания домашним раненого, как за ним ухаживать. Ольжана же собрала их вещи, сложила в кибитку – и вместе с Лале они снова отправились в путь.

В дороге Ольжана неохотно разговаривала и всё больше читала трактаты по демонологии и буллы по охоте на ведьм. Лале не навязывался – но Ольжана понимала, что они только оттягивают необходимый разговор.

Она сама завела эту беседу вечером второго дня, после ужина в дешёвом шинке. Постучалась в комнату Лале, скользнула внутрь.

– Знаете, – начала она смело. – Я думаю, нам пора заканчивать это путешествие.

Лале растерянно на неё посмотрел.

– Присаживайтесь. – Ольжана указала ему на его же кровать. Сама села напротив, на стул. Обвела комнату тоскливым взглядом – та была обветшалой и такой маленькой, что в длину не набралось бы и четырёх шагов.

– Я понимаю, – Ольжана соединила ладони, – что вы обязаны госпоже Кажимере и пану Авро. Кажется, они помогли вашим братьям выбраться из большой беды? Да? Ну славно. Но теперь вы сами увидели чудище. И судя по всему… это… произвело на вас впечатление.

Она вздохнула.

– Я знаю, что вам страшно. И я вас не виню. Я сама боюсь как не знаю кто. Но я уверена: вы не должны везти меня дальше. Ради вашей же безопасности. Никакая помощь, оказанная вашим братьям, – уж простите – не может быть ценнее вашей жизни.

– Да, – ответил Лале осторожно. – Я согласен.

– Ну так давайте передадим это госпоже Кажимере, – предложила Ольжана. – Я объясню, что мне нужен другой помощник – желательно чародей, иначе это слишком опасно… А вы сложите свои обязанности возницы и отправитесь, э-э… куда захотите. Где вас не достанет никакая Сущность.

Она выпрямилась и подняла глаза.

– Мне жаль, правда, – сказала она. – Вы хороший человек, и мне нравилось путешествовать с вами. Но я понимаю, что должна настоять… чтобы вы… – Её голос дрогнул. – Всё, что происходит, – это ужасно. На месте тех жертв могли оказаться вы. Сами же понимаете… Лучше я дальше поеду без вас.

Лале выглядел особенно задумчивым и усталым, и Ольжана удивилась тому, как внезапно, будто по щелчку пальцев, потеплело его лицо.

– Я тронут, госпожа Ольжана, – признался он. С той ночи у бани, когда он звал её только по имени, он больше не позволял себе забывать про «госпожу». – Мне приятно ваше беспокойство. Даже слишком – так, глядишь, вы меня скоро совсем разбалуете…

Ольжана не ответила на шутку.

– Вы правы: я всё понимаю. И с самого начала понимал, в какое опасное дело вмешался по неосторожности.

Ольжана была готова спорить, что нет. То, каким Лале выглядел после встречи с Сущностью… Точно подменили. Нет, такого страха он наверняка не ожидал.

– Но как же я сейчас вас брошу? – Он развёл руками. – На большаке? Посреди полей? После того, как уже обязался вам помогать не только перед вами, но и перед вашей госпожой и паном Авро?

– Да вы же башильер, – возмутилась Ольжана. – Какая разница, что о вас подумают чародеи Драга Ложи?

– Я знаю пана Авро много лет…

– Плевать! – Ольжана наклонилась вперёд. – Ну вы чего? Вы же умный, а не знаете, что никакая высота, которую вы достигли в глазах пана Авро, не стоит вашей жизни. И ничьей жизни не стоит!

Она запустила руку в прорезь юбки, в карман, и тревожно сжала мешочек с волчьей отравой, который Лале дал ей сразу после их знакомства. Она всё так же его и носила, хотя знала, что никакое растение не в силах отогнать чудовище. Да, подумала Ольжана печально, ей будет не хватать этих бесполезных оберегов, непонятных теорий и захватывающих рассказов.

– Госпожа Ольжана, – пробормотал Лале. – Спасибо. Вы чересчур добры ко мне. – («В чем же?» – мысленно возмутилась Ольжана.) – Но посудите сами: пока вы печётесь о моей жизни, то ставите под удар свою. Как вы намереваетесь связаться с госпожой Кажимерой? Вы умеете передавать колдовские послания?

Ольжана смутилась.

– Нет.

– Значит, пошлёте обычное письмо. В Стоегост или Птичий Терем? А если госпожа Кажимера не там? Но даже если вам повезёт, вы понимаете, сколько это займёт времени? Чем вы будете заниматься до того, как получите ответ, – если получите? Улетать от чудовища в хрупком птичьем тельце?

Ольжана пригладила к вискам пушистые прядки.

– Видимо.

– Видимо, – скривился Лале. – Нет уж. Мне помогли чародеи Драга Ложи, а я согласился помочь им. Я обещал возить вас по Вольным господарствам до тех пор, пока меня не освободят от этого. Вы натерпелись большого страха и пока не можете рассуждать здраво.

– А вы? – Ольжана обняла себя руками. – Вы страха не натерпелись?

– Ко мне чудище в баню не билось.

Ольжана тяжело вздохнула.

– Вы плохо себя чувствуете. У вас болит нога. Вы совсем мало спите последние несколько дней, потому что мы поздно останавливаемся и рано уезжаем…

– Ну, – погладил лоб, – чем раньше мы закончим разговор, тем раньше я лягу спать.

– А…

– Госпожа Ольжана, – Лале устало на неё посмотрел, – сейчас бессмысленно говорить об этом. Давайте сначала доберёмся до Тачераты – во Дворе Лиц будет безопаснее и мне, и вам. Решим там, что делать дальше. И, если захотите, посоветуемся с паном Авро.

Ольжана переплела пальцы в замок, стиснула их до боли.

– Ладно, – сказала она наконец. – Моё дело предложить.

«И дать вам возможность избавиться от меня».

Всю следующую неделю Ольжана была по-прежнему замкнута в себе. Она плохо спала по ночам, вздрагивала от каждого звука. То и дело вспоминала то грохот, с которым сотрясалась дверь бани, то визг убитого незнакомца, то пылающий жёлтый глаз в щели между досками…

– Я слабодушная трусиха, – обмолвилась она Лале в дороге. – И всегда ей была. Не думаю, что смогу пережить всё это и не повредиться рассудком.

Тогда она захотела перевести всё в недобрую шутку, но Лале по-настоящему забеспокоился. Он перестал оставлять её в кибитке наедине с книгами, большую часть которых Ольжана не понимала и читала через силу, – точно боялся, что она правда сойдёт с ума или наглотается каких-то лекарских порошков.

Он подробно расспросил её о нападении и похвалил за сообразительность – может, сказал он, Ольжана и не великая колдунья, зато чудовище от себя отогнала. Лале перестал насаждать ей иофатские трактаты и вместо этого развлекал историями из своего прошлого.

На той же неделе незаметно наступило лето. Мазарьские поля цвели, солнце согревало дороги, а встреченные деревушки выглядели чудо как хорошо, будто кукольные: живописные хаты с соломенными крышами. Пред каждой – уютный дворик с огородом и важными курицами, гуляющими поутру.

Лале стал спрашивать у Ольжаны, о чём бы ей хотелось послушать. Обычно она садилась рядом с ним – уже не просто выглядывала к нему из кибитки – и просила рассказать о его жизни в Хал-Азаре.

Иногда Лале всё же умудрялся прочитать ей выдержки из учёных книг или изложить взгляды на колдовство в разных странах – но чаще покорялся. Правя лошадкой, он говорил и говорил про быт их обители в Хургитане, про шумные восточные базары и пёстрые праздники. Про военные лагеря и шатры в пустыне, где Лале и другие лекари выхаживали раненных в битвах с хал-азарцами. Он живо описывал, как скрипит на зубах песок, как палит солнце и как бессмысленно выглядит любая война, если смотреть на неё с продавленной койки, вдыхая тошнотворный запах гноя и омертвевших тканей. А лоскутов для перевязок вечно не хватает, и жара, Длани, жара такая, что умереть можно…

Лале рассказывал ей, как сидел в зиндане – подземная тюрьма напоминала глубокий колодец из песчаника. Вход в неё – круглое отверстие – закрывала решётка, через которую Лале смотрел на небо, если не лечил знатных пленников. Он рассказывал и о том, как жил в Шамболе достопочтенный Залват, вызволивший его из тюрьмы, – при сказочном дворе эмира. Да и личный дворец Залвата был едва ли не краше эмирского, даром что меньше: разбитый в лучшей части древнего города, украшенный мозаикой и окружённый благоухающим садом.

– Я люблю эту страну, хоть я для неё и чужак. – Лале вздохнул и перехватил поводья. – И остался бы чужаком, даже если бы прожил там не одиннадцать, а все сто лет. Но что со мной сделаешь… Люблю, несмотря на свой плен, постоянные войны и вечный зной. Люди ведь там тоже разные – и далеко не все такие благородные, как Залват. А мне кажется, что я отношусь к ним терпимее, чем к своим землякам. Привык к ним, наверное. А от господарцев – отвык.

Ольжана хмыкнула, глядя на дорогу.

– Вот я ещё в первый день спрашивала, зачем вы вернулись. Сразу было понятно, что вы тоскуете.

Лале почесал заросшие щёки.

– Похоже, вернулся, потому что я дурак.

– Вы не дурак. – Ольжана закатила глаза.

– Да там… Всё сложно, госпожа Ольжана. Хал-Азар беспокойный, и любовь моя к нему такая же, тревожная. Далеко не сразу возникла, кстати. – Лале вздохнул. – Многое поменялось за эти годы. На престол взошёл новый султан – он молод и суров, и тогда даже хал-азарские вельможи стали понимать, как крепок его кулак. Что уж говорить о нежеланных гостях вроде башильеров и войск Иофата и Савайара? В Иофате умер король. Знаете про него? Готфрид Овришский, скорбный брат нынешней весёлой королевы Сэдемеи. Был одним из вдохновителей охоты на ведьм, самой кровавой за последние десятилетия. Его отец ходил в походы на север, к туманным холмам. Он присоединил к Иофату много земель и при этом вырезал не одно племя. Говорят, за это его прокляла ведьма из уничтоженного клана Дун Кхаа. С высоты костра она сказала, что с нынешних пор ни один король не задержится на иофатском престоле, – пока что не соврала. Отец Сэдемеи вскоре сгорел от лихорадки, братья умерли. Даже её муж, и тот, убился на охоте после того, как вознамерился короноваться, – а её сын слишком мал, чтобы править самостоятельно.

– Батюшки. – Ольжана подпёрла щёку ладонью. – Какой ужас!

– Я знал, что вам понравится. – Лале постарался спрятать улыбку. – Так о чём я? Король Готфрид умер, а его сестра, как взошла на престол, отозвала войска из Хал-Азара. Так же поступил и савайарский король. Молодой султан стал чинить на своих землях новые порядки. Я почувствовал, что жизнь стремительно меняется, – а я ведь никогда не забывал, откуда я родом, госпожа Ольжана. И я совру, если скажу, что меня не тянуло обратно. Если я люблю чужую страну, это ещё не значит, что я не люблю родную, – просто так вышло, что я вступил в орден и уехал. Подумал, может быть, здесь мне будет лучше.

Но судя по всему, лучше ему не стало.

Потом Лале рассказывал ей об удивительных людях, встречавшихся ему на пути. О мудрых братьях-башильерах, искусных лекарях и хитрых прецепторах ордена. Но больше всего Ольжане понравилась история о воине-чародее – Аршад-Арибе.

О приключениях Аршад-Арибы ходили легенды. Лале видел его лишь однажды – и то издали – и говорил, что внешне он напоминал хищную птицу, в которую превращался: шахина, «царя птиц», лучшего восточного ловчего. Какая именно птица скрывалась под этим названием, Лале не знал – может, ястреб, или сапсан, или сокол. Лале никогда не встречал Аршад-Арибу в оборотничьем теле, а люди говорили разное. Может, это была сказочная птица, особая, имеющая мало общего с настоящими.

Аршад-Ариба был горбоносым, жилистым и смуглым, со смоляными волосами длиной по плечи. На обветренном лице – неласковые чёрные глаза. Когда-то свои же собратья-чародеи превратили его в дахмарзу – за буйный нрав и убийство старейшины. Чародеи отпороли от его души кусок вместе с колдовским умением и заключили в кинжал. И чтобы заслужить их прощение, Аршад-Ариба тринадцать лет воевал с захватчиками как обычный воин – железным оружием.

Он объездил весь Хал-Азар, и в этой стране не было никого, кто не знал бы его имени и не трепетал бы перед ним. Однажды старый султан назвал его самым отчаянным из своих слуг, а Аршад-Ариба, когда ему передали это, заявил, что он никому не слуга, – но всё равно не впал в немилость.

У него было три жены – три красавицы, о которых пели восточные акыны. Аршад-Ариба не прятал своих жён под платками, и весь свет знал, какие у них тонкие чёрные брови, алые губы и блестящие злые глаза.

После того как чародеи отдали ему кинжал с куском души, Аршад-Ариба вернул себе колдовскую силу, а кусок души переселил в свой меч. Так, он считал, его меч бьёт точнее и, как и он, Аршад-Ариба, не знает жалости…

Несколько дней напролёт Лале рассказывал Ольжане истории про Аршад-Арибу – одна другой лучше, аж мурашки бежали. Отстранённо Ольжана думала: как же так вышло, что Лале, умеющий задевать словами за живое, – ведь любая, даже самая увлекательная история нуждается в рассказчике с подвешенным языком – может быть так застенчив? На памяти Ольжаны он не раз смущался игривых красавиц-подавальщиц в тавернах. Правильно говорил брат Бриан – «па’радокс».

За эти несколько дней Аршад-Ариба стал Ольжане родным. Она с ужасом и детским восторгом слушала о том, как он утопил корабль противника, закляв шторм и раздув пламя прямо в море. Как он привозил своим жёнам зачарованные украшения из пустыни. И как шептались в песках злые духи, когда Аршад-Ариба уходил на последнюю битву, – радовались, что наконец-то приберут его к себе.

Лале объяснил: что бы ни думали Нимхе и её ученица Чедомила, кусок души, заключённый в предмет, не спасает человека от гибели. Наоборот – человек становится более уязвимым и погибает, стоит только разрушить предмет с его частицей. Аршад-Ариба проходил без клока души тринадцать лет и потом, даже высвободив колдовскую силу, не смог вернуть его на место – душа заросла. Но лучше бы ему было спрятать этот клок в укромном месте.

Аршад-Ариба погиб в поединке с рыцарем-башильером Бартом Немым – искуснейшим из иофатских воинов. Барт был огромен и спокоен, точно скала. В битве он разрубил мечом-двуручником меч Аршад-Арибы, куда тот заключил свою душу, и Аршад-Ариба рухнул на песок бездыханным.

Когда Ольжана узнала об этом, они с Лале остановились на отдых – разложили на покрывале обед, сели у журчащей реки. Лале разошёлся и принялся ярко описывать всё, что сопровождало этот день: как светило солнце, как голубело небо и как сходились в схватке войска – и как потом унесли тело Аршад-Арибы. Его завернули в саван и сожгли, а прах развеяли.

– Весь Хал-Азар горевал по нему, – говорил Лале, отпивая воду из бурдюка. – Но если вам любопытно, что думаю я… Мне кажется, он был одиноким героем. Им восхищались те, кого он не знал, а его близкие, в сущности, не были с ним близки. У него даже друзей не было – только приятели, которые жаждали занять его место или втайне опасались его горячего нрава. Детей тоже не было. А его жёны, боясь, что у них отберут накопленное Аршад-Арибой богатство, вскоре сбежали со слугами из страны. И… госпожа Ольжана, вы чего?

В носу защипало. Глаза заволокла мутная пелена.

Ольжана живо представила, как рыцарь-башильер нанёс решающий удар, как рухнуло на песок тело и как потом догорал одинокий костёр Аршад-Арибы.

И разрыдалась.

Она редко плакала, но в этот раз решила прореветься от души. История, которую рассказывал Лале, была такой долгой, впечатляющей и печальной – со всеми приключениями и тёмным восточным колдовством, – а в Ольжане так долго копилось напряжение…

Ольжана сидела на покрывале, подставив лицо под солнечные лучи, и заливалась слезами. Лале рядом с ней неловко трепыхнулся.

– Длани, что с вами? – спросил он, бледнея. – Вам больно? Я вас обидел?

Ольжана отмахнулась. Не приставай, мол, дай поплакать. Но тут же решила, что это несправедливо по отношению к нему, и протянула:

– Не-ет.

Лале поднялся рывком, опираясь на трость.

– Почему же вы тогда плачете?

Ольжане пришлось объяснять: это потому, что Аршад-Ариба умер. И чтобы Лале не нашёл её совсем уж дурной, добавила, что это была красивая история и она так грустно закончилась.

Она продолжила сидеть на покрывале – за это время Лале успел подковылять к кибитке и вернуться, сжимая в руках лоскут ткани – видимо, для перевязок.

– Ну хватит вам, – сказал он строго, но было понятно, что его напугали её слёзы. – Если вы так расстраиваетесь, то я вам больше ничего рассказывать не буду.

Он протянул ей лоскут, и Ольжана вытерла им глаза и щёки, промокнула нос.

– Да я не расстраиваюсь, – всхлипнула она. – Мне хорошо.

Зато Лале, похоже, было не по себе: он принялся ходить взад-вперёд, заложив руку без трости за спину. Это привело Ольжану в чувство.

– Длани, да садитесь уже! – Ольжана помахала перед лицом ладонями, суша слёзы. – Простите, я не хотела вас пугать. Вы молодец и всё чу́дно рассказываете. Видите, как я впечатлилась?

Лале сдержанно поблагодарил её, но не сел.

– Ну что же вы кружите, как коршун? – Ольжана напоследок растёрла глаза и взяла из корзинки пригоршню ягод. – Идёмте есть жимолость. Она кислая, прямо как ваше лицо сейчас, аж зубы сводит.

Лале усмехнулся.

– Спасибо.

После уговоров он всё-таки осторожно вернулся на место, бережно согнул больную ногу. Полулёг, опираясь на предплечье.

– Ну вы даёте, – вздохнул он, взяв себе несколько ягод.

Жимолость правда была ужасно кислая, но Ольжане нравилось. Она быстро слизнула с большого пальца красно-лиловый сок.

– Вот знаете, – протянул Лале задумчиво, легонько подкидывая ягоды в ладони. – Я хоть и не верю в загробный мир, а думаю, что Аршад-Арибе было бы очень приятно из-за того, что вы по нему плакали.

– Почему?

Лале положил ягоду в рот, поморщился. Пожал плечами.

– Нет уж, – возмутилась Ольжана, снова вытирая лоскутом кожу вокруг носа. – Говорите.

Лале мягко усмехнулся.

– Мне было бы приятно, если бы кто-то, похожий на вас, вспоминал обо мне и плакал так же горько, как вы сейчас. – Он отвернулся. – Наверное, ради этого даже не жалко погибнуть от руки Барта Немого.

– Вот те на-а! – Ольжана взмахнула ладонью. Буркнула шутливо: – Все вы вроде бы монахи, а не отказались бы от того, чтобы из-за вас порыдала молоденькая женщина.

Лале досадливо улыбнулся. Вытер большим пальцем линию губ.

– Ну не без слабостей.

И положил в рот следующую ягоду.

* * *

– Да, – рассказывал Юргену старик, деревенский пьяница. – Конечно, я знаю Хведара-кузнеца. Кто ж его не знает? И сын у него был – как ты и говоришь, Чеслав. Только он давно пропал.

Старик приложил руку к груди.

– Ой, что творилось! – Доверительно приблизился к Юргену. – Из-за того, что мачеха Хведарова сынка невзлюбила… И потому что сам Чеслав пошёл в мать-безумицу… Да-а…

Лицо старика – опухшее, улыбчивое – оказалось так близко к Юргену, что того окатило дурным кислым запахом. И Юргену потребовалось всё его самообладание, чтобы не отшатнуться, а продолжить участливо кивать.

Они сидели у погоста, на поваленном дереве. Юрген искал, кого бы расспросить о жителях этой деревни – Засижья, – и нашёл пьяницу, посвистывающего песню в тени вяза. А Чарна настолько не хотела разговаривать, что обратилась в кошку. И теперь гуляла по забору, отделяющему погост от леса.

На месте Чарны Юрген тоже бы ни с кем не разговаривал. А особенно – с ним самим. Всё, что он помнил о доме Чеслава, – тот жил в деревне у реки Кишны. Но Кишна петляла по всей южной части Борожского господарства, и деревень вокруг неё было будь здоров. Юрген рыскал в каждой из тех, что они успели пройти. Выспрашивал, вынюхивал и ввязывался в неловкие разговоры для того, чтобы узнать: не жил ли когда-то в этой деревне юноша по имени Чеслав?

В Засижье Юргену повезло не только потому, что пьяница знал Чеслава, – старик рассказывал всё сам, без лишних вопросов. Такая редкость среди подозрительных северян!

– Жёнка Хведара, Магда, потом на каждом углу кричала, что Чеслав пытался убить её сына, – вот отец и выгнал его взашей. – Старик приложился к баклажке. – Может, оно и так… Или не так… Кто знает? Но баба она противная. Да у Чеслава мать была, – постучал пальцем по лбу, – как говорят, с придурью… Может, и он что унаследовал, хе…

Магда, значит. Мачеха. Юрген прикрыл глаза и попытался вспомнить, каким же словом Чеслав её называл. Было ведь какое-то прозвище – часто проскальзывало, когда Чеслав рассказывал о семье. Но нет: Юрген так и не вспомнил.

– И что же? – спросил Юрген осторожно. – О нём с тех пор ничего не слышно?

– О Чеславе-то? – Старик задумчиво причмокнул. – Не. О нём даже Хведар не говорит. Я ведь, – он рассеянно указал в сторону погоста, – часто здесь сижу. И знаю, что Хведар к первой жене не ходит даже в поминальный день – она во-он там похоронена, под липой. Он не зажигает огни у её могилы. Уже много лет, да… И значит, никто не зажигает. Тяжело её душе там приходится.

По борожскому обычаю, поминальные огни у могилы зажигали только родичи. Лучше – кровные, но на худой конец годились и безутешные супруги. Это помогало душам не потеряться в холодном липком тумане другой стороны. Юргену казалось, что только бессердечный человек мог не приходить к своим мертвецам хотя бы раз в год, по осени, когда грани между мирами становились особенно тонки.

– Странная Стевана была женщина… Но добрая. Хворала часто. Ведьмовала. Видела то, что другие не видят. Может, Хведару просто перед ней стыдно, а? Что думаешь? – Старик по-свойски пихнул Юргена в бок. Снова отпил из баклажки, утёр губы рукавом. – Вот он к ней и не ходит, раз их сына прогнал.

– А где сейчас живёт Хведар?

– Да на восточном отшибе, в паре вёрст отсюда. – Старик махнул рукой. И тут его мутные глаза сузились. Лохматые брови поползли к переносице. – А тебе зачем?

Юрген почувствовал, что добродушный разговор окончен. Спрыгнул с дерева.

– Просто.

– Как это – просто? – Голос старика изменился, стал подозрительным. – Ты что, к нему наведаться решил?

Старик запоздало спохватился – точно подменили. Он грозно посмотрел на Юргена из-под набрякших век. Тряхнул лицом – закачались щёки-брыли.

– Ты кто вообще такой? – ощерился. – Что ты всё вынюхиваешь?!

Любой другой задал бы эти вопросы сразу. Но теперь Юргену даже не было смысла объясняться и называться «другом Чеслава», который «давно его ищет».

– Спасибо, – сказал Юрген вежливо и вытащил из-за пазухи серебряную монетку. Бросил её обозлённому, опешившему старику. – Ну, бывай.

Подумал: вот так, пожалуй, и рождаются сказки о таинственных незнакомцах, которые задают странные вопросы и сорят деньгами.

Юрген подхватил свои наплечные мешки и скрылся в зарослях на погосте. Перекинулся в собаку и заюлил по узким тропкам – трава была высока и колюча и хлестала его по бокам. Краем глаза он различал, как высились у могил столбики со сложенными над ними теремками-домовинами – попроще и побогаче, а некоторые и вовсе – сломанные, сиротливо покосившиеся, поросшие мохнатым лишайником.

Чарна бежала за Юргеном следом – едва поспевала и шмыгала чёрной тенью на грани его зрения. Он чуть сбавил ход, чтобы Чарна могла его нагнать, – вместе они пересекли погост и остановились только у противоположной стороны, у оврага.

Чарна ударилась оземь, выпрямилась и сразу скрестила руки на груди.

– И мы, конечно, – скривилась, даже не успев отдышаться, – пойдём в гости к этому кузнецу?

Ну конечно, пойдут.

Чарна уже даже не возмущалась. Опёрлась о забор – с этой стороны погоста рассохшийся, расползающийся во все стороны. Забор скрипнул, грозя развалиться. Чарна выругалась и убрала руку.

Наверняка она могла многое сказать Юргену. Например, как он ей надоел и как она устала шататься между деревнями – весна перетекла в тёплое раннее лето, и теперь всюду жужжала назойливая мошкара. Лесные тропы были путанны и узки, а большаки сильнее напоминали череду из колдобин, чем настоящие дороги, – но Чарна молчала. Закатывала глаза, поджимала губы, но не жаловалась, зная, что Юрген напомнит – он предлагал ей вернуться.

Юрген чувствовал себя неловко, но от своих намерений не отступал. Он решил отыскать хоть какое-нибудь упоминание о Чеславе: если вдруг тот выжил, почему бы ему разок не наведаться домой? То, что о нём ничего не слышал случайный встречный, не значило, что не слышал родной отец.

Они с Чарной обогнули овраг и вышли к журчащему лесному ручью. Здесь Чарна присела отдохнуть на мшистый камень, а Юрген принялся оттирать штанину: заляпал землёй, когда превращался.

– Мы пойдём к кузнецу вечером, – говорил он, хлопая себя по бедру. – Когда совсем стемнеет. Попросимся на ужин и ночлег, но если что, сбежим и заночуем в лесу.

Чарна только дёрнула плечами. Делай, мол, как знаешь.

Она чуть согнула ноги, обустраиваясь на камне, и теперь смотрела на ручей.

– Чарна, – позвал Юрген, сдувая со лба отросший белокурый вихор.

Ему внезапно стало так её жалко – да, она заупрямилась и не вернулась, а Юрген бы прекрасно обошёлся и без её помощи, однако… Ей было тяжело поспевать за ним, но она почему-то чувствовала себя обязанной не бросать его даже в его безумных – Юрген это понимал – затеях разобраться во всём, что случилось. Неужели она не заслужила немного доброты?

– Чего тебе? – буркнула Чарна, не поворачиваясь. Она по-прежнему смотрела на журчащую воду – ручей был широк, живописно петлял между деревьев, и к нему тянулась кучерявая зелень кустарников.

Юрген подошёл к камню и накрыл ладонь Чарны своей.

Чарна вздрогнула, посмотрела на него огромными испуганными глазами.

– Я знаю, что ты устала. – Он вздохнул. Легонько сжал руку Чарны и отпустил. – И что тебе даром не сдались эти поиски. Но спасибо, что всё ещё идёшь за мной.

Он шагнул назад и достал из пузатого мешка плащ, расстелил на земле, найдя место посуше. Предложил Чарне тоже сесть на мягкое, но та отказалась – вид у неё был поражённый. Она удивлённо посмотрела на руку, которой коснулся Юрген, и снова отвернулась к ручью. Подхватила длинную прядь и принялась накручивать её на палец.

– Почему ты… – замялась, точно не была уверена, что хочет спросить, – думаешь, что Чеслав должен был вернуться сюда?

Юрген откинулся на плащ, лёг поудобнее. Задумчиво погладил затылок.

– Разве людей не всегда тянет домой?

Рядом с его ухом зажужжал комар, закружил вокруг шеи – Юрген резко его прихлопнул.

– Нет, – возразила Чарна. – Мне не хочется вернуться в дом, где я раньше жила с матерью. До того, как меня забрала бабушка. Мне даже не любопытно, где сейчас моя мать.

Юрген не был уверен, что ему стоит расспрашивать, – он знал, что свою мать Чарна, повторяя слова бабки, называла «пропащей».

– Может, это место не было тебе домом?

Чарна хмыкнула:

– Может.

Своим домом Юрген всегда считал Чернолесье – и верил, что так и останется. Он не мог представить, что когда-нибудь не сможет или не захочет туда вернуться. Наоборот – куда бы его ни забросила жизнь, он будет помнить, что у него есть колдовской лес, безграничный и удивительный, и деревья в нём шепчутся на языке Тайных Людей, и луна над ним светит особенно ярко, и в самой чаще стоит чёрный терем в четыре яруса (но несмотря на грозный вид, нет на свете жилища уютнее).

Юрген лежал и смотрел на небо, но благодати не получилось.

– Слушай. – Юрген вытер пальцы, размазывая тельце второго комара. – Давай-ка уйдём от воды, а то сожрут. – Поднялся на локтях. – Когда слегка отдохнёшь.

Потом они с Чарной наскоро умылись в ручье и двинулись в сторону восточной границы Засижья – туда, где, по словам старика, должен был стоять дом кузнеца Хведара.

– Почему ты так уверен, что кузнец даст нам ночлег? – Чарна на ходу поправила лямку своей сумки.

Больше они в оборотней не перекидывались. Чарна и так проводила чересчур много времени в теле кошки и говорила, что ей тяжело. Тем более сейчас они не торопились.

– Ну, – Юрген оглянулся с шутливой улыбкой, – мы дадим понять, что с нами лучше не ссориться.

– Как это? – Чарна ускорила шаг и обогнала его. Развернулась к нему лицом. – Мы скажем, что мы чародеи?

– Не обязательно говорить это, – произнёс Юрген мягко. – Все и так поймут. Ведь если гости приходят ночью, скажем, после внезапной грозы, – это не простые гости.

Чарна сощурилась.

– Небо чистое.

Юрген засмеялся.

– Как жаль, что нам никак это не исправить, правда?

Чарна продолжила идти спиной вперёд, и её волосы зацепились за ветки. Она рыкнула от боли, изогнулась, надеясь выпутаться, – но, когда Юрген протянул руки, чтобы ей помочь, она запрокинула голову и улыбнулась.

– Ну наконец-то, – просияла Чарна. – А то постоянно бухтишь, что не нужно выдавать в себе чародеев.

– Сейчас другое дело, – принялся объяснять Юрген, вместе с Чарной распутывая её волосы. – Духи, да заплетись ты уже.

Чарна была довольна настолько, что даже не огрызнулась, – послушно закрутила волосы в узел.

Так повелось в Борожском господарстве – если в дом приходил необычный гость, его не пытались сразу изобличить чёрным железом, как на юге. От умертвий заговаривали пороги, от чудовищ вешали тяжёлые замки на двери, а всех остальных встречали радушно, стремясь уважить. Ведь если дать ночлег какому-нибудь чародею, он может отплатить добром – а может и разозлиться, если прогнать его восвояси. В Борожском господарстве верили: мир слишком опасен, чтобы бороться со всем сразу. Проще дружить с теми, кто не показывается при свете дня, путает лесные тропы или ночами заплетает в косы гривы коней, – целее будешь.

Дом кузнеца стоял недалеко от опушки – ближе к лесу, чем к остальной деревне. Это был добротный терем с резными наличниками, на ставнях – узорные солнца и алые петушки. Двор окружал крепкий забор – брёвнышко к брёвнышку, ни одного зазора. В отдалении Юрген различил и кузницу – домик с крохотными окнами.

Над Засижьем горел закат. Юрген бросил вещи в тени деревьев и задумчиво посмотрел на небо – да, жалко портить такую картину грозой! Подсвеченные облака и нежный свет на древесной коре – золотой с прозрачно-малиновым.

Чарна закатала рукава чёрной рубашки.

– Ворожить буду я. – Она глянула на него с вызовом. – Не против?

Юрген безразлично пожал плечами.

– Да ворожи на здоровье.

Ему ничего не стоило вызвать грозу, но если уж Чарна хотела сама – пожалуйста.

Чарна раскрутила узел из волос, села под дерево. Деловито достала мешочек чернолесской земли – чтобы было легче колдовать; осторожно растёрла комочки между пальцами. Теперь её ногти и первые фаланги казались испачканными в саже.

Она выпрямила спину, повела плечами.

– Что, – поймала взгляд Юргена, насупилась, – думаешь, я не справлюсь?

– Не думаю, – ответил Юрген мягко. – Давай.

Он заложил руки за спину и отвернулся от Чарны – чтобы не смущать. Но потом всё равно скосил глаза любопытства ради.

Чарна глубоко и мерно дышала, смотря на небо. Вдох, выдох. Вдох. Воздух вокруг неё закачался и поплотнел. Чарна принялась легонько водить пальцами вправо и влево – облака на небе потемнели и стали наползать друг на друга.

Задул ветер. Пряди Чарны разлетелись, а у ног Юргена зашелестела трава.

Чарна стиснула кулаки, и набрякшие тучи заволокли всё небо – лилово-серые на синем. Тучи вздыбились, завихрились. У горизонта их рваные края освещало гаснущее солнце. Закатный свет теперь виделся насыщенным, с золотым и вишнёвым отливом.

Пальцы Чарны резко выпрямились и прочертили в воздухе зигзаг – между туч полыхнула молния. Чарна вывернула кисти и сложила каждую чашечкой. Ударила тыльной стороной ладоней о колени, высекая гром. Перевернула руки и снова сжала кулаки – да так, что лицо напряглось, побелело. И когда она наконец расслабила их, скользяще посылая пальцы вперёд, на землю обрушился дождь.

Юрген вытянул губы и многозначительно покачал головой.

– Мощно, – одобрил он.

Чарну слегка потряхивало, но на похвалу Юргена она только закатила глаза.

– Пустяки, – отмахнулась.

– Да ладно тебе. – Ливень вышел на славу: Юрген почти сразу промок до нитки. Он протянул Чарне руку, помогая встать.

И когда Чарна поднялась, то попыталась небрежно отбросить волосы за спину. Но видно, голова у неё закружилась – Чарна покачнулась, и Юрген подхватил её под спину.

– Эй, давай осторожнее. – Тут же отпустил. – Без резких движений.

Ему редко удавалось увидеть, как колдовала Чарна, – но гроза получилась такой раскатистой, сверкающей и долгой, что Юрген согласился: неспроста Йовар считал Чарну сильной чародейкой. Задатки у неё были хорошие.

Пока солнце догорало, Юрген поймал щепотку закатного света. Чарна смыла под дождём землю с пальцев и теперь, протирая глаза, задумчиво глядела, как Юрген держал огонь в кулаке – бережно, точно настоящий, боящийся воды.

Когда стемнело, ливень затих. Юрген раздул из щепотки света яркое, мощное пламя, танцующее над ладонями, – и стянул с него плёнку горячего прозрачного дыма, пахнущего дождём. Обдал им себя и Чарну, подсушил их одежду и волосы.

Чарна стрельнула в него глазами. Потрогала затылок.

– Почему это выходит у тебя так легко? – спросила с завистью. – Всё это. Как будто тебе совсем нетрудно. Я тоже так хочу.

– Ну какие твои годы, – ответил Юрген миролюбиво и подхватил заплечные мешки.

Раз колдовство имело цену, Юрген отдал ему всё детство и юность. Когда он впервые окунулся в чародейский мир, то был как чистый лист: без семьи и без имени, брошенный умирать сразу после того, как родился. Такое не проходит бесследно.

– Тебе все завидуют, – вдруг сказала Чарна, когда они направились к дому кузнеца. – Ты знаешь об этом? А сильнее всех завидует Хранко.

– Глупости, – фыркнул Юрген, бодро шагая. – Кому я сдался? А Хранко многое знает и умеет лучше меня.

– Нет. – Чарна качнула головой. – Ты просто не замечаешь. Он вынужден сутками напролёт корпеть над книгами и переламывать себя, чтобы прыгнуть выше головы, – а ты всё равно искуснее. Это не значит, что ты не стараешься или не учишься, но… – Она помедлила. – Сколько Хранко ни кладёт на алтарь своему колдовству, ты всё равно на шаг впереди – играючи талантливый. Йовар всё равно тебя любит и ценит, как никого другого. – Чарна передёрнула плечами. – Неужели ты этого не чувствуешь?

Юрген нахмурился.

– Хранко бывает желчным, – признал он. – Но он слишком высокого мнения о себе и своих способностях. А я что? Ни с кем не соперничаю.

– Соперничаешь, конечно. – Чарна смотрела под ноги – чтобы не споткнуться. – Постоянно. С Хранко. За внимание Йовара, так, как юные господарычи борются за внимание отца-господаря, ещё не решившего, кому отдать престол.

Юрген расхохотался.

– Насмешила! Нет, конеч…

– Да послушай. – Чарна внезапно остановилась и схватила его за запястье. – Я думаю, что в целом свете нет колдуна сильнее, чем Йовар. Я верю, что ему ничего не сделает даже Драга Ложа. Но он… не вечный, понимаешь? И если не станет Йовара, должен будет найтись тот, кто возглавит Дикий двор.

Юрген удивлённо на неё посмотрел.

– Как это – не станет? – сощурился. – Йовар ещё в полном здравии, так что до этого нам, слава духам, долгие годы.

– А ты уверен, – прошипела Чарна, – что Хранко согласен столько ждать?

Юрген поражённо отступил на шаг. Высвободил запястье.

– Что ты несё… – Осёкся. – …такое говоришь?

Чарна хмыкнула.

– Я давно хотела сказать тебе это, но ты был занят погоней за тенью Чеслава. Случай не представился.

– Сказать что? – Лицо Юргена окаменело.

– Может, – Чарна посмотрела в сторону, – ну, знаешь… – Сплела пальцы в замок. – Может, это Хранко создал чудовище.

Наступила тишина.

На небо выползла луна, и в её свете лицо Чарны выглядело беспокойно-бледным. Юрген хорошо видел в темноте, поэтому различил, как бегали глаза Чарны и как она прикусывала губу.

– Я даже не хочу тебе на это отвечать, – обронил Юрген сухо. – Но наверное, придётся. Хотя времени жалко.

Он раздражённо выдохнул и посмотрел в сторону терема. Оттянул большими пальцами ремень, упёрся в бока. Сделал пару шагов вперёд-назад.

– Хранко – вредный человек, – сказал он наконец. – Но он никогда бы не сделал того, что подставило бы наш двор под удар.

– Это ты так думаешь. – Чарна вскинула голову. – А если он хотел подставить одного Йовара? И не ожидал, что Кажимера разозлится на всех? Хранко сильный чародей. Он читает много гримуаров и вполне мог вызнать, как создать чудище. – Чарна начала загибать пальцы. – Он часто отлучается из Чернолесья и посылает множество своих птиц. Думаешь, ему было бы сложно узнать, что Ольжана наделала с тем дружинником?..

– Перестань, – ощетинился Юрген. – Это безумие. Йовар воспитывал Хранко с восьми лет. Зачем тому его предавать?

– Да чтобы занять его место. – Чарна уставилась на Юргена. – Как ты этого не понимаешь? Сам Йовар никогда не назначит его своим преемником, потому что у него есть ты. Но если Йовара низвергнут…

– Хватит! – Ярость закипала внутри Юргена. Он заставил себя сдержаться и не сказать лишнего.

Сердце у него забилось громко и часто, а во рту стало сухо.

– Ты говоришь о том, чего не понимаешь, – процедил он сквозь зубы и потряс головой, точно отгоняя наваждение. – Ладно. Я услышал тебя, но больше не будем об этом.

Он перехватил один из наплечных мешков и зашагал к дому кузнеца.

Чарна выругалась и поспешила за ним.

– Хорошо, – заявила она на бегу. – Допустим, я ничего не знаю о Хранко. Я согласна. Только не злись так.

Юрген не ответил. Ему казалось, что, если он попытается издать хоть звук, с его языка неизбежно сорвётся то, что обидит Чарну и о чём он, Юрген, потом сильно пожалеет.

Поэтому он не произнёс ни слова, пока не дошёл до ворот Хведара.

* * *

В просторной трапезной стоял дубовый стол, укрытый белой скатертью. Края её были расшиты красными узорами, и не все из них казались Юргену знакомыми, борожскими. Неудивительно, ведь вторая жена Хведара была не из их господарства.

В этот день у кузнеца ужинали поздно – видно, мужчины работали до последнего; так, гости подоспели вовремя и застали всю семью. На столе теснились горячие блюда, полные еды: мясо, крупы и пироги. Магда оказалась не только искусной вышивальщицей, но и хорошей хозяйкой. Она сидела подле мужа, и Юрген не мог не бросать на неё взгляды. Сказал бы он, что эта женщина хотела сжить своего пасынка со свету?

Она была красива, мачеха Чеслава, хоть и годилась Юргену в матери. Каштановые волосы немного показывались из-под красного шёлкового узорчатого платка, свободно уложенного вокруг головы. Платок был перехвачен под волосами, а его бахромистые концы свободно стекали по груди. В ушах качались гранатовые серьги. Брови были ровные, гнутые дугой. Нос – прямой, горделиво вздёрнутый; у рта справа, над верхней губой, темнела родинка. Карие глаза блестели, зубы обнажались в улыбке – Магда добродушно ворковала, сидя по правую руку от мужа.

По подсчётам Юргена, она жила в Засижье больше двадцати лет – успела уяснить, какие тут порядки. Магда велела одной из дочерей провести гостей за стол и не подала им ни кусочка чёрного железа. Осанка её была горделивой, а смех – звонким: Магда не боялась незнакомцев и не робела перед мужем. Что сказать – хозяйка. Тело её было округло и покато, с лёгкой полнотой женщины, родившей (тут Юрген пробежал взглядом по людям за столом) пятерых детей.

Напротив Юргена сидел её старший сын, Фебро. Юноша, открывший им с Чарной ворота, – в первые мгновения Юрген просто смотрел на него и ничего не говорил; вспоминал, как много лет назад Чеслав рассказывал, что у него есть младший брат, ровесник Юргена. Юргена тогда это огорчило: зачем Чеславу другие братья, если у него есть он?..

Так вот, значит, каков тот из себя. Ростом Фебро оказался с Юргена, но в плечах был шире. Сейчас он ел, чуть ссутулившись, – мать, рассказывая Чарне какую-то историю, ласково потрепала его по пепельно-русым вихрам. Фебро был единственным светловолосым ребёнком Магды и Хведара. Остальные – тёмные, все в родителей. Три дочери – лет семнадцати, пятнадцати и десяти на вид. И сын, на взгляд лет семи-восьми.

Юрген плохо помнил, как выглядел Чеслав, но точно не так, как Фебро. Не было у него таких полупрозрачных веснушек. И волос таких – вьющихся, пепельных – не было.

– Как тебе ужин, Юрген? – дружелюбно осведомился Хведар.

За столом Юрген больше молчал, лишь осматривался и ел. Чарну Магда уверенно увлекла в щебечущий разговор. Может, Чарна не слишком хотела беседовать, но послушно кивала и отвечала на нарочито безопасные вопросы. Хозяева наверняка догадались, что к ним принесло колдунов, но прямо не спрашивали.

Юрген одновременно растерянно и сердечно поблагодарил кузнеца – разглядывать его оказалось тяжелее, чем кого-либо.

Сложением Фебро точно пошёл в отца. Хведар был высоким кряжистым мужчиной – Юрген без труда бы представил, как тот ворочает кузнечным молотом. Волосы были чёрные и гладкие, с лёгкой проседью, длиной до плеч. Усы – такие же смоляные, густые и длинные, с тонкими ниточками серебра.

Юрген смутно помнил, что Чеслав был темноволосым. Но настолько ли?.. Неужели прямо чёрный, как галчонок? А глаза – глаза у него были такие же голубые, как у отца?

Если бы он выжил, то, наверное, сейчас бы выглядел так же внушительно и статно. Тогда бы он был слишком приметен: огромный колдун, отличающийся не только колдовской, но и обычной человеческой силой.

– Юрген. – Хведар со смешком повторил его имя, наливая ему в чарку вина. – Это из песни, да? Кто же тебя так назвал?

В горле царапнуло.

– Не поверишь, хозяин. – Юрген слегка улыбнулся. – Об этом я и хотел с тобой говорить.

Чарна, зажатая с двух сторон хозяйскими дочками, бросила на него взгляд. Что, мол, уже? Так сразу? Юрген сам понимал, что торопится: они слишком мало рассказали о себе. Обмолвились, что возвращаются домой, да и только. А ведь хозяев стоило к себе расположить.

– Так за чем же дело стало? – Хведар погладил чёрный ус. – Говори.

Если его и насторожила просьба гостя, то виду он не подал. Спокойно осушил чарку, шумно поставил её на стол – и Юрген понял, кого Хведар так ему напоминал.

– Чего не пьёшь? – удивился кузнец. – Не по душе угощение?

По душе, конечно. Ему многое сегодня оказалось бы по душе, раз он хотел выспросить о Чеславе.

Вино было терпкое, сладкое, отдающее летними ягодами, – Юрген решил, что одной чарки с него хватит, чтобы сохранить ясность ума.

– Может, после ужина. – Юрген скользнул взглядом по детям. – Не беспокойся, хозяин. В этом разговоре не будет ничего дурного. Ни я, ни Чарна не желаем вам зла.

Он уже убеждал их в этом у порога, но решил повториться.

– И всё же… вопросы, которые я тебе задам… Они важные, хозяин. – Юрген посмотрел ему глаза в глаза. – Только ты сможешь на них ответить.

– Значит, – Хведар чуть сощурился, прижимая ко рту костяшку пальца, – вас с подругой неспроста сюда занесло?

Юрген кивнул.

– Неспроста.

Хведар откинулся на спинку стула. Слегка повёл подбородком, делая Магде знак.

– Быречка, – сказала та старшей дочери мягко, но властно, – если поели, уведи младших.

Юрген принялся убеждать, что его дело не срочное и нет смысла торопить детей с ужином, – Хведар приподнял ладонь, останавливая поток его слов.

И этим ещё больше напомнил ему Йовара.

– Ничего, – сказал он, пристально рассматривая Юргена.

Быречка – миловидная девушка с тяжёлой каштановой косой, в охряном сарафане – поднялась со скамьи и помогла выбраться из-за стола младшим сёстрам и брату. Опустив глаза, отвела их в глубь дома – и только на короткое мгновение глянула на Юргена из-под пушистых ресниц.

Фебро с Магдой остались. Что ж, подумал Юрген. Может, оно и к лучшему.

– Говори. – Хведар отодвинул тарелку и грузно опёрся о стол локтями.

Юрген сплёл пальцы, положил их под подбородок. Поразмышлял, как лучше начать.

– Я, – проговорил осторожно, – хотел спросить тебя о твоём старшем сыне.

Хведар удивлённо приподнял чёрные брови. Затем – грозно нахмурился.

Юрген мысленно поразился: почему он был так похож на Йовара? Что это – злая насмешка судьбы? Отец, который Чеслава прогнал, напоминал колдуна, возможно виновного в его смерти?..

– Фебро. – Хведар метнул взгляд. – Что ты натворил?

Юрген так потерялся, что не сразу понял, что это значит.

Чарна издала сдавленный смешок.

– Я? – Фебро отодвинулся от стола и неодобрительно посмотрел на Юргена. – Да я в первый раз его вижу!

Он наморщил лоб – совсем как отец.

– Что тебе от меня нужно? Ну? – Стиснул кулаки над столешницей. – Хочешь, чтобы я чарам вашим учиться стал? Не буду!

– Фебро, – одёрнула его мать. Предусмотрительно смягчила грубость сына учтивой речью: – Не знаю, что тебе потребовалось от моего ребёнка, Юрген, но…

Юрген поражённо развёл руками.

– Да нет же, – произнёс со вздохом. – Не про этого сына.

Чарна прыснула и опустила взгляд – постаралась то ли не расхохотаться, то ли не показать, что думает о такой избирательной памяти кузнеца.

– Про Чеслава, – сказал Юрген холодно, уже думая, не соврал ли пьяница. – Тебе знакомо это имя, хозяин?

Готовый бранить Фебро, Хведар застыл. Медленно провёл пальцами по усам.

Магда напряглась и вытянулась, как струнка.

Нет, понял Юрген, не соврал.

– Знакомо, – уронил кузнец сухо. – А тебе-то оно откуда известно?

Юрген вытянул руки вдоль тарелок и чуть подался вперёд.

– А я Чеславу своим именем обязан, – сказал просто. – Из песни.

Хведар скривил губы и потребовал:

– Объяснись.

– Хведар! – бросила Магда предупредительно. – Осторожно.

Юрген вздохнул. Кто там кому хотел вопросы задавать?

– Чеслав, – начал он спокойно, – был одним из учеников моего мастера, Йовара из Чернолесья. Он дал мне имя и опекал несколько лет. Относился ко мне словно… – Полувзгляд, полуукол в сторону Фебро. – Словно к брату. Только он вот уже пятнадцать лет как… – Мёртв? Считается погибшим? – Пропал. Я хочу его отыскать. И узнать всё, что ты сможешь мне рассказать.

В трапезной повисло молчание.

Чадили свечи. В окне темнело небо, всё ещё заволоченное облаками: на нём зажигались звёзды. Шелестели деревья в саду – представив ночную свежесть, Юрген отгородился от запахов дома и вдохнул цветочный и травяной воздух.

Кончиками пальцев Магда перебирала бусины на ожерелье.

Хведар упёрся кулаками в стол и резко поднялся. Отвернулся к окну.

– Нет, – бросил он Юргену. – Я не слышал о Чеславе с тех пор, как он покинул этот дом. Я даже не знал, что он ходил в учениках твоего мастера.

Ага. Ходил, ходил и доходился.

Почему-то сейчас на ум Юргену шли только мрачные шутки. Фебро был в замешательстве, а Магда слегка поджимала губы – похоже, ей не нравилось, куда вывел этот разговор.

– Но я мог бы догадаться. – Хведар развернулся, скрестил руки на животе. Опёрся спиной о стену. – О Стеване говорили, что она ведьма. Это ведь так у вас работает? Чеслав пошёл по её стопам?

– Нет, – отозвался Юрген, смягчившись. – Если твоя первая жена не училась колдовству, она была чародейкой не больше, чем кто-либо. Возможно, наша наука далась бы ей легче… Предрасположенность, природа… Кто знает? Но Чеслав не родился колдуном. Он им стал после того, как ушёл отсюда.

Фебро передёрнул плечами.

– Ужасно, – выдохнул он, потирая широкую переносицу.

Чарна смерила его ледяным взглядом.

– Любопытный ты, мальчик, – зло мурлыкнула она. – Как колдунов привечать, так пожалуйста, а всё равно относишься к нам как к нелюдям?

– Чарна, – попросил Юрген.

– Думаешь, – продолжала она, развернувшись к Фебро, – мы все к мастеру от хорошей жизни попадаем? Потому что у нас тоже есть богатые дома, где нас любят? – Она смотрела на Фебро в упор, и тот смущённо отвёл глаза от её красивого ядовитого лица. – Куда мог пойти твой брат, если его выгнали, – в разбойники? Или сразу должен был повеситься?

Магда откашлялась, привлекая внимание Чарны – и этим давая понять, что таких разговоров со своим сыном не потерпит.

– Полегче, юная гостья, – произнесла она обманчиво-спокойным голосом. – Никто не выгонял моего пасынка. Наоборот, – жест в сторону мужа, – отец всё для него делал. Но тот был сущим зверёнышем. Знаешь, чем он отплатил нам за доброту? Попытался убить Фебро в колыбели.

Хведар всё так же молчал у окна.

Юрген посмотрел на Магду с прищуром.

– Сдаётся мне, – сказал он, – ты говоришь про другого Чеслава. Потому что тот, которого знал я, много возился у моей колыбели – и как видишь, я жив. Не могу представить, чтобы Чеслав поднял руку на младенца. Более того. – Посмотрел на Хведара. – Утверждать не берусь, но я всегда думал, что Чеслав не стал бы чинить зло из зависти. Ученики всегда желали добиться благоволения моего мастера, и когда я подрос, то понял, что Йовар относится ко мне теплее, чем к другим. И в сто, тысячу раз лучше, чем к Чеславу, – Чеслав тоже это понимал, но ни разу не поставил мне это в вину. Я запомнил его как доброго и отзывчивого человека.

Глянул с вызовом. Если от Чеслава остались одни воспоминания, Юргену казалось важным поделиться своими с его отцом.

– Я ценю твою преданность, – уронила Магда с полуулыбкой. – Она похвальна. Но я верю тому, что видела сама.

А видела ли, засомневался Юрген, или у страха глаза велики?

– В ту ночь Чеслав пытался задушить моего сына, – пояснила Магда.

Ма… Мо… Юрген всё пытался вспомнить её прозвище. Духи, да какое же оно было?

– И нарисовал колдовские знаки на его груди, – буркнул Хведар, точно издалека.

– Так задушить пытался или проклясть? – Юрген вскинул брови.

– Какие знаки? – оживилась Чарна. Предположила со смешком: – Если это деревце из целебной мази, то мне бабушка-знахарка такое рисовала. От кашля.

Глаза Магды странно сверкнули, и Юргену это не понравилось. Может, мужу она те знаки не показывала? Быстро стёрла, боясь, как бы взаправду не столкнулась с порчей, – или потому что желала замести следы?

Мацоха, осенило Юргена. И сразу в голове ожили истории Чеслава про его обидчивую мачеху-южанку, трясущуюся за первенца. Про брата в люльке и заговоры, которым его научила мать, – он рассказывал об этом в свой последний год и, казалось, совсем Мацоху не винил. «Она была молодая и глупая и боялась за сына. Наверное, она действительно верила, что я опасен».

А вот отца – винил. Юрген не помнил, в чём именно, но у этих воспоминаний – ненадёжных, призрачных – был горький привкус.

– Неужели, – обратился Юрген к кузнецу, – ты совсем ничего не слышал о Чеславе после его побега?

– Ничего. – Хведар опустился на лавку у стены.

– И не искал?

Хведар отвернулся.

– В первые годы – искал.

Юрген прикусил язык, чтобы не сказать лишнего. Пусть на совести кузнеца останется то, что произошло между ним и его старшим сыном, – и то, как тщательно он его искал.

– Может, – упорствовал Юрген, – через вашу деревню проезжал колдун? Или любой таинственный незнакомец, который останавливался не у тебя?

Хведар коротко пожал плечами.

– Не припомню. – Почесал шею. – Проезжие бывают, но не таинственные – купцы, крестьяне.

Юрген раздражённо хлопнул ладонью по столу.

– Ты тоже ничего не видел? – спросил он у Фебро. – Подумай хорошенько. Не знакомился ли с тобой кто-то загадочный, не из этих мест, пока родители не видели? Не выспрашивал о тебе?

Фебро был слишком занят тем, что, насупленный, поглядывал на Чарну – разве только слюна не капала.

– Не было такого, – отозвался нехотя.

Юрген разочарованно вздохнул и вскочил со скамьи. Запустил пальцы в волосы.

– А волков, – предположил, – волков в ваших местах много?

– Мало, – ответил Хведар. – Перебили всех в последние годы.

– При чём тут волки? – спросила Мацоха недовольно.

– Чеслав обращался в волка, – пояснила Чарна беспечно, пододвинув себе блюдце с вареньем. Облизнула ложку. – Юрген хочет спросить, не наведывался ли он к вам в оборотничьем теле.

Чарна вела себя так, будто уже поняла – раз толку из этой встречи не выйдет, стоит хотя бы порадовать себя сладким. Но Юрген не собирался сдаваться.

– Хорошо-о, – протянул он, прижимая ко лбу кулак. – Ладно… А вещи какие-нибудь от Чеслава остались? Рубашки? Обереги?

– Не думаю, – произнёс Хведар, и Мацоха кивнула, слегка закатив глаза.

– Ничего не осталось. – Посмотрела надменно. – Лет двадцать уже прошло, побойся богов. – (Сразу видно, что из-под Стоегоста – богов поминала.) – Чеслав был страшным человеком и исчез без следа.

– Да вы шутите. – Юрген развёл руками. – Ни клочка одежды не оставили? На память?

Может, так он сумел бы хоть что-нибудь наворожить. Маловероятно, но вдруг бы получилось?

– Ю-юрген, – напомнила о себе Чарна: все губы – в земляничном варенье. – Хватит уже. Заканчивай.

Юрген не знал, какие чувства у кузнеца вызывал его расспрос, и не был уверен, что тот сейчас не рассвирепеет. Но как же не хотелось верить, что все поиски были напрасными!

Он вернулся за стол и положил перед собой кулаки.

– Пойдём от обратного. Не пропадало ничего? Скотина не болела? Сами не хворали особенно сильно?

Мацоха ответила ему, раздражённо прицокнув: нет. Полюбопытствовала, не угрожает ли он им сейчас.

– О Тайные Люди. – Чарна возвела глаза к потолку. – Давайте я расскажу, а то Юрген больше спрашивает. Чеслав ваш, – задержалась взглядом на Мацохе, – был чародеем исключительной силы, Юрген на него до сих пор молится. Доброта добротой, но видно, – лёгкий кивок Хведару, – расстались вы не по-дружески. И если бы Чеслав решил наведаться к вам, чтобы свести счёты, едва ли бы он стал размениваться на больную скотину. Ну я бы так сделала, если бы была могущественной чародейкой и пришла поквитаться с теми, кто меня обидел…

Отодвинула варенье.

– Спасибо. – Выскользнула из-за стола. Шутливо поклонилась. – Да вы не переживайте, – это побледневшей Мацохе, – никто вам зла не сделает. Если бы Чеслав был жив и хотел вам отомстить, от этого дома бы уже мокрого места не осталось.

Юрген спрятал лицо в ладонях.

– Пойдём. – Чарна ногтями легонько поскребла его по спине. – Ничего ты тут больше не узнаешь.

– А что говорят у вас, – мерный голос Хведара теперь звучал ниже и глуше, – у чародеев? Чеслав пропал или всё-таки умер?

Юрген убрал руки, посмотрел на кузнеца. Нельзя было сказать, что тот расчувствовался или распереживался – только сидел, согнувшись. Опирался локтями о колени и задумчиво гладил подбородок большим пальцем.

– Считается, что его убили, – ответил просто. – Пятнадцать лет назад. Но мне казалось, это может быть неправдой. – Печально усмехнулся. – Я надеялся, что он уцелел, и раз уцелел, то заглядывал сюда.

– Как он умер? – Хведар поднял глаза.

Юрген помедлил с ответом. Встал на ноги, задумчиво потарабанил ладонями по столешнице.

– В бою.

Наверное, Юрген не знал Чеслава так хорошо, как думал. Может, он не был безупречно добр и тогда, а сейчас, если бы выжил, тем более бы озлобился – недаром Юрген подозревал его в создании чудовища. Но раз в этом доме его считали зверёнышем, способным на убийство ребёнка, – или хотели считать, чтобы оправдаться перед самими собой, – Юрген попытался придать его образу благородства.

Да, видимо, от Чеслава действительно не осталось ничего, кроме воспоминаний. Но пусть хотя бы он запомнится юным чародеем, который обещал стать великим.

– У моего мастера нет и не было ученика более одарённого, чем Чеслав, – говорил Юрген, наконец смиряясь со словами Кажимеры. – И моего мастера это напугало. Есть у нас такой неписаный закон: любой могущественный чародей однажды воспитывает чародея ещё более могущественного. – Юрген стиснул челюсти, а потом вздохнул с горькой улыбкой. – Мой мастер не хотел, чтобы Чеслав занял его место. Невесёлая, в общем, вышла история.

Он сцепил руки за спиной и отошёл от стола.

– Спасибо за ужин и ответы. – Слегка поклонился. – Боюсь, больше нам нечего друг другу рассказать.

Оставаться на ночь не хотелось, да никто их и не уговаривал. Юрген напоследок посмотрел на домашних Чеслава – недовольную Мацоху, насупленного Фебро и Хведара, едва кивнувшего ему на прощание.

– Если вдруг отыщешь его, – кузнец поднялся, – ну, мало ли…

Мацоха сжала губы в тонкую белую линию.

– Скажи ему, – посмотрел Юргену глаза в глаза, – что он может сюда прийти.

Юрген постарался – на всякий случай, краешком разума, до последнего цепляющимся за пустую надежду, – запомнить черты кузнеца. Его осанку, походку и цвет глаз.

– Хорошо, – пообещал он, выходя в сени. – Скажу при случае.

На душе было тоскливо и гадко.

* * *

Рассвет был розовым и прохладным. Небо разгоралось над погостом, касаясь верхушек деревьев и убегая к далёким холмам. По траве стелился невесомый туман, но от такой красоты не было ни холодно, ни жутко – наоборот, здесь царили покой и странный уют. Юрген смотрел бы и смотрел, как солнечная розовизна бликовала на коре и смешивалась с белой пуховой дымкой.

В гнёздах просыпались птицы. По травинке полз важный жук – Юрген подставил палец, и жук перебрался на его ноготь.

Чарна сидела под старой липой, закутавшись в плащ с головой. Она снова провалилась в дрёму, а у Юргена сна не было ни в одном глазу – он сидел у могилы матери Чеслава и думал о своём.

Он достаточно набегался. Пора уже признать, что он ошибся и что его подвело чутьё: Сущность из Стоегоста не имела ничего общего ни с Чеславом, ни с его наколдованными волчками. Ему больше негде взять след – значит, пора двигаться дальше, на запад, – к горам Кубрета. Там, где, высеченный в скале, высился неприступный замок Горестного двора.

Юрген прикрыл глаза. Было бы славно напроситься на ночлег к господину Грацеку – он не сможет отказать ученикам Йовара. Но ещё лучше, если Юргену удастся поговорить с Кетевой, безумной пророчицей, дочерью Грацека, – и расспросить её о шестом ученике Нимхе. Хотя вдруг это невозможно? Вдруг Грацек держит дочь в одной из высоких каменных башен и охраняют её големы из железа?.. Вряд ли он – по слухам, гордый и недружелюбный – позволяет свободно беседовать с Кетевой.

Жук дополз до середины пальца. Юрген рассеянно на него смотрел и старался отогнать от себя мысль: что, если и поиски ученика Нимхе – тупиковый путь?

– Ты должен отпустить его, – важно проговорила Чарна в полудрёме. И зевнула. – Чтобы успокоиться.

Юрген не сразу понял, что она про Чеслава, – но жука тоже решил отпустить на всякий случай.

Да понятно, что должен. После вечера у Хведара его перестало выкручивать только под утро – здесь, у могилы Стеваны. Могила поросла высокой травой, свая со сложенной над ней домовиной – крохотной избушкой – покосилась, но Юргену от этой картины передалось небывалое умиротворение.

Всё проходит, остаются лишь трава и обрывки воспоминаний, и ничего с этим не сделаешь. Зато теперь все жизненные невзгоды казались лёгкими, неизбежно решаемыми – и от этого становилось сладко-спокойно.

Юрген полулёг на свой плащ, вдохнул запахи свежести, земли и диких летних цветов. Было хорошо. Одно лишь глодало, как запах раздражающий и неприятный, – на погосте тянуло слабым чужим колдовством. Тонко и не слишком навязчиво, но Юрген уловил.

Видно, кто-то колдовал на этом погосте – не слишком давно, полгода или год назад; чары были долгие, впитавшиеся либо в почву, либо в дерево – вот Юрген и почуял. Невелика редкость. Может, кто-то пробегал здесь и скрывался от погони или какой-нибудь колдунишка не из дворов – кто знает? – пытался поднять умертвие, да не вышло: пахло не слишком сильным колдовством.

Юрген лежал и принюхивался. Не заметил, что сам вдруг начал колдовать – так, как из учеников Йовара умел только он. Выделил из всех запахов этот колдовской дух, потянул к себе мысленно, словно путеводную нить.

Ничего опасного он не учуял, но всё равно сел и легонько махнул пальцами у носа. Из любопытства. Или ради самоуспокоения.

– Ты что делаешь? – буркнула Чарна, приоткрыв глаза.

– Ничего. – Юрген обернулся. – Спи.

Запах, за который он так зацепился, обрёл для него цвет и вкус. Дымно-горький, серебряный, он вился к могиле матери Чеслава – значит, колдовали прямо у неё. Юрген подполз ближе, чувствуя себя шкодливым ребёнком.

В его обострившемся сознании почва была пресной, а трава – прозрачной: чары ушли не в них. Но избушка-домовина на свае выглядела плотной, окружённой нездешним сиянием.

Юрген поднялся и отряхнул ладони. Осторожно обошёл могилу, приблизился к домовине у её изголовья – он крался по-охотничьи, будто боялся спугнуть дичь.

– Эй, – свистнула Чарна. – Ты чего дурачишься?

Юрген в двух словах объяснил, что ловил призрак чужого колдовства. А чтобы определить, что это за колдовство, его нужно было повторить.

Чарна вскочила на ноги и бросилась к нему.

– Ты дурак?! – зашипела, как рассерженная кошка. – Далось тебе это колдовство! Снова думаешь, что твой Чеслав руку приложил?

– Тише, – попросил Юрген, смотря на могилу.

Путеводная нить убегала внутрь домовины, в прорезь для подношений. Скручивалась там, как змеиный клубок, – Юрген заглянул, прицелился.

– А если кто мертвецов тут поднимал?!

– Не боись. – Юрген выставил вперёд указательный палец, стараясь не дышать. – Не поднимал.

– Да в Вольных господарствах в каждом комке земли – колдовство!..

Юрген не стал объяснять, что чары это нестарые и безобидные. Плавно покачнулся и сомкнул вокруг нити кончики пальцев. Та попыталась выскользнуть, как угорь, – забила светящимся хвостом и принялась расслаиваться на ощущения, но Юрген оказался проворнее.

Он перехватил дух чужого колдовства, словно верткую рыбу – за жабры. Тот начал таять прямо в его руках, но прежде чем свет прошёл бы сквозь пальцы, Юрген ловко закрутил его в спираль и потянул за себя. Ниточка дрогнула, вытянулась со щелчком – и колдовство повторилось.

Юрген отшагнул назад.

В избушке-домовине – там, куда близкие обычно складывали для покойников сладости, – горел огонь. Бездымный, серебряный, не способный поджечь дерево – заклятый из лунного света.

Сознание Юргена прояснилось от чар, но горло спёрло, а перед глазами замелькали мушки.

– Что произошло? – Чарна заглянула ему в лицо. – Это что такое?

Юрген положил кулак на грудину и заставил себя вдохнуть.

Это, мог бы сказать он, поминальный огонь. Который некто зажёг чарами на могиле матери Чеслава полгода или год назад – может, как раз осенью. В день почитания мёртвых.

Но Юрген ничего не сказал. Не хватило ни сил, ни воздуха.

Он лишь оглянулся на лес – будто опасался, что за ним всё это время наблюдали из глубокой темноты.