По стенам пещеры скользили тени. Чёрные, игриво-шебутные – в пятнах света.

Казалось, что наблюдаешь за чьим-то бесшумным праздником. Тени растекались и становились похожи на весёлых танцующих людей. Они касались друг друга локтями и смеялись, а за их спинами взметались тёмные языки костров.

Чеслав сидел напротив, в проходе пещеры. Подземелья Нимхе напоминали термитник или улей – многочисленные залы-соты и лабиринты ходов. Царство огромных пауков и вечного полумрака – здесь не было никого, кроме Чеслава и самой Нимхе, обездвиженной в главном зале. Ну, может, ещё кроме чудовищ, которых создавал Чеслав, перенимая знания Нимхе. Поначалу он шил их, сидя у её ног – под бдительным вниманием. Потом его предоставили самому себе, разрешили показываться лишь время от времени, и теперь он плёл чары где-то в её бесконечных пещерах – похожих на ту, где он был сейчас. Чудовища у него выходили причудливыми и по-ученически косыми – Чеслав совершенно их не боялся.

Ему казалось, что теперь он не боялся ничего.

Он сидел, прижимаясь плечом к холодной стене. Игра теней – как на ярмарочном представлении – увлекала и заставляла поверить, что и его окружали люди. Чеслав легонько двинул пальцами, и тени замелькали перед ним ещё быстрее, как в хороводе.

Тут Чеслав заметил, что на его костяшках запеклись чёрные следы от чар. Он вытер руку о штанину.

Ну конечно. Чары. То, чем он занимался сутки напролёт, – читал, неловко выделывал колдовские лоскуты и пытался сшить их между собой. В его груди будто зияла дыра, которую было нечем заполнить, кроме колдовства. Да и, в конце концов, что ему ещё оставалось делать? Нимхе для этого его и спасла.

Огонь задорно прыснул искрами. Чеслав сделал жест, и тени на стене стали приглушённее.

Нимхе говорила: то, что привело его сюда, – это череда случайностей, за которые он должен быть благодарен. Йовар мог размозжить ему голову, но предпочёл выкинуть его в реку – груду бездыханного мяса. И в реке его учуяла Нимхе.

Она сказала, что у Чеслава уже не билось сердце. Жизнь в нём едва теплилась, и Нимхе поймала его за пару мгновений до смерти – сшила заново, подогнала кусок к куску. Звучало удивительно хотя бы потому, что Нимхе подвесили на цепях и прикололи к стене железным прутом. Казалось: то, что она описывала, – для неё вовсе не колдовство. Легче лёгкого. Просто шепнула смерти, как давней подружке, и попросила повременить.

Нимхе велела паукам притащить Чеслава в свои владения и обвить его паутиной, а сама бестелесно – силами мыслей, на границе сущего – обвязала раздробленные части Чеслава тонкой нитью колдовства, вытянутой из его собственной души. Теперь всё в Чеславе держалось на этой нити, которой Нимхе приказала нырнуть в швейную иглу.

Наверняка она сокрушалась, что не сумела так же спасти своих учеников. Слишком была ослеплена болью – и слишком мало тогда у неё было времени.

Чеслав подцепил иглу, сейчас висевшую у него на груди, как оберег. Нимхе сказала, что, если сломать её, нить выскользнет, его душа расползётся на части, и тогда Чеслав умрёт. Стоило относиться к ней бережнее – может, хотя бы сложить в безопасное место, – только Чеслав не стал бы возражать, если бы игла внезапно сломалась.

Он не был благодарен ни судьбе, ни Нимхе. Он не просил его спасать. Он просил дать ему умереть, но Нимхе отказала ему и в этой просьбе.

Чеслав затушил пляшущие тени, как свечу. И снова остался один.

Раньше он был полон надежд и сил, как и полагалось юноше. Чеслав учился колдовству, любил лесную прохладу, названого брата и милую девушку из соседней деревни, а что теперь?..

Хорошо, что в подземельях Нимхе почти не было зеркал. Долгое время Чеслав не знал, как теперь выглядел, – он мог лишь ощупать себя или осмотреть своё тело. Но однажды он зашёл в покои убитых учеников, чтобы забрать их записи и книги, и в спальне Чедомилы случайно увидел своё отражение.

Он и сам мог догадаться: всё печально. Выбравшись из целебной паутины Нимхе и встав на ноги, он обнаружил, что для него стали невыполнимы простые вещи. Он с трудом ел и пил – вода вытекала изо рта и шла носом. Едва ворочал языком и не мог достойно объясняться с Нимхе. Первые недели всё вокруг двоилось – Чеслав думал, что так останется навсегда и он потеряет возможность читать. Благо обошлось. Хоть что-то.

Больше он в зеркала не смотрелся. По его подсчётам, он провёл у Нимхе около года: к чему-то привык, с чем-то смирился. Выбора всё равно не было, и никакое колдовство не вернуло бы его прежнего – Йовар хорошо знал то, что делал.

Чеслав же сейчас делал то, что ему говорила Нимхе.

Он поднялся и вернулся в комнатушку-пещеру, где обустроил себе угол. У входа встретил мохнатого паука в половину своего роста – тот толкался в проёме, точно забыл, куда ему нужно ползти.

– Уйди, – буркнул Чеслав, но беззлобно.

Злобы в нём тоже не осталось. Поначалу – да, он весь был как открытая рана, а сейчас… Он говорил с пауками только потому, что боялся разучиться. Пауки его всё равно не понимали и не могли высмеять за невнятную речь. Но они приносили ему еду – странные коренья и овощи – и в какой-то мере были единственными, с кем Чеслав делил своё одиночество.

Чеслав протиснулся в комнатушку, зажёг огни. Неровные стены нависали над его лежанкой и каменным выступом, заменявшим ему рабочий стол. Весь выступ был завален кривыми чертежами и манускриптами, лоскутами, зубами подземных червеобразных змей, и одни Тайные Люди знают, чем ещё, но Чеслав не думал, что кто-нибудь из них доберётся до этих залов.

Он устроился на вытесанном подобии скамейки, склонился над столом. Продолжил работу.

Колдовской огонь трещал над его ухом. Другие огни плыли в воздухе, освещая книги, чернильные кляксы и заготовки из извивающихся дымчатых теней. Нимхе довольно мурчала, узнав, какой он усердный ученик, – так Чеслав догадался, что пауки рассказывали ей о нём на своём паучьем языке; Нимхе говорила, что он готов сидеть над чертежами без продыху, совсем как Гарн, – днями и ночами, без еды и сна.

Она часто сравнивала его со своими мёртвыми учениками. Чеслав находил неожиданные решения, как Олейя. Первые его чародейские стежки – точь-в-точь стежки Велко, а страсть к звероподобным созданиям у него, конечно, от Ивоны. Чеслав думал, что Нимхе так тосковала – насколько могла тосковать жестокая ведьма, низвергнутая себе подобными. Она видела в нём не его, но призраки своих учеников. Узнавала их в нём одного за другим и в конце концов сказала: Чеслав – многообещающий чародей. Невероятно одарённый. Совсем как Чедомила.

Чеслав не знал, кому и что он сейчас мог обещать. Он не сломал свою же иглу только потому, что – как думал он сам, слабодушно – не мог решиться. Он сутками сидел в крохотной пещере, зарывшись в пергамент, чернила и чары, а дыра внутри никак не заполнялась, хотя он впитывал знания как губка. Чем довольнее становилась Нимхе, видя его творения, тем горше становилось Чеславу. Он ненавидел себя, своё тело, Йовара, Нимхе, весь свет – а потом ушла и ненависть, уступив место бесконечной пустоте.

Он не мог убить себя, поэтому хотел просто исчезнуть. Заснуть однажды и не проснуться. Или раствориться, как тени на стене, заменявшие ему знакомых, приятелей и собеседников, – чтобы от него не осталось ни косточки.

В его руке дрожал тонкий нож, которым Чеслав подрезал дымчатую бахрому. Тень увиливала, съезжала, и наконец Чеслав прижал её толстым гримуаром. Та жалобно зашипела, как от боли, и разинула рот, похожий на прореху в простыне. Чеславу внезапно стало её жаль. Беспомощную, никчёмную, ни на что не годную тень – только крестьян пугать.

Нимхе говорила, что он может сделать своих созданий опаснее и злее, если вложит в них свой гнев. Но гнева в Чеславе тоже не осталось. Зато он мог поделиться с тенями одиночеством, болью или безнадёжностью – этого добра у него хватало. Вряд ли прошлые ученики Нимхе создавали таких печальных чудовищ, которые охотнее бы сидели друг с другом у костра и мычали о своём горе, чем наводили бы ужас на соседние деревни.

Чеслав усмехнулся. И сам этому удивился: он не помнил, когда улыбался в последний раз, – наверное, так же, когда его собственная мысль показалась ему забавной. Закончив с тенью, он скрутил её в жгут. Затем – в спираль, сжимая до размеров фасолины. Поместил в рассечённый змеиный зуб, запаял чарами. Принялся за следующую.

Он оторвался от стола, только когда голова стала горячей и тяжёлой от боли. По одному сложил змеиные зубы в мешочек, кое-как затянул – пальцы уже дрожали от напряжения. Чеславу хотелось рухнуть на лежанку и больше ничего не делать, но он понимал: наверняка не заснёт, только промучается. Он плохо спал последний год, и теперь даже мысль об отдыхе не приносила облегчения. Поэтому Чеслав решил показать творения Нимхе.

В её подземельях для него не существовало ни дня, ни ночи. Сама Нимхе обычно находилась в тягостной полудрёме, но просыпалась, стоило Чеславу привлечь её внимание – он пошёл к ней через лабиринты ходов, горбясь, прижимая к груди драгоценный мешочек.

Главный зал выглядел так, будто его только что покинула Драга Ложа. На стенах – въевшиеся следы от погребальных костров. Под ногами – вода по щиколотку и куски обвалившихся камней. Чеслав осторожно – чтобы не упасть – пробирался к возвышению, над которым висела Нимхе. Рядом с ней ползали её вечные спутники – пауки, колдовские твари – и поддерживали пламя в пещере слабыми искорками чар.

Нимхе представляла собой зрелище ещё более жалкое, чем Чеслав. Кожа на её запястьях под кандалами почернела, словно обуглилась, и пошла трещинами. Одежда вокруг прута на животе напоминала тёмную древесную кору. Заострённое лицо казалось землисто-жёлтым, неживым – любой бы погиб за столько лет такого заточения, но только не Нимхе. Слишком велика была колдовская сила, горящая у неё внутри.

Её чёрные кудри слиплись от грязи и превратились в пакли, а корни волос были седыми, из-за чего макушка Нимхе казалась присыпанной пеплом. Пауки ухаживали за ней как могли – Чеслав видел, как они приносили Нимхе еду и даже пытались умыть её лохматыми конечностями, выворачивая на неё полные бадьи. Сейчас Чеслав подходил к ней, хлюпая в грязной воде, глядя на неё снизу вверх, и на короткое мгновение ему стало жаль её, как было жаль подопытную тень или себя.

А потом Нимхе открыла глаза.

Блестящие. Безжалостные. Чёрные с алым отливом, и Чеслав в который раз повторил себе: если бы судьба повернулась иначе, Нимхе сделала бы с ним то же самое, что и Йовар, – и ничего бы в ней не дрогнуло.

Она ему не друг.

– Что ты принёс-с мне с-сегодня? – Нимхе наклонила голову. – Делис-сь.

Чеслав хотел ответить ей, как обычные люди, – словами. Но в последний момент сжал губы, нахмурился. Нет, он слишком устал, чтобы бороться со своей речью. Поэтому просто вытряхнул змеиные зубы на пол – подальше от себя.

Зубы с хлюпаньем упали в воду.

– Что это з-значит? – спросила Нимхе с лёгким недовольством.

Тут Чеславу уже пришлось ответить. Он выдавил:

– Подожди.

Он никогда не дерзил ей, но и не пытался умаслить. Знал: всё, что она делала для него, было не бескорыстно.

Над водой заклубился чёрный дым. Лязгнули цепи – это Нимхе чуть качнулась вперёд, чтобы рассмотреть получше.

Из змеиных зубов, как из семян, вырастали тени. Они клацали безгубыми ртами, извивались и качались над дрожащей водной гладью. Жадно тянулись к освещавшим пещеру огням и шипели друг на друга, будто настоящие змеи, а не их уродливое угреобразное подобие.

Чеслав смотрел на них, сжимая в руке мешочек. Всё получилось на славу, но он не чувствовал даже удовлетворения.

Нимхе неожиданно засмеялась.

– Хорошо-о, – протянула она. – Очень, очень хорошо.

Не отрываясь, она любовалась созданиями Чеслава.

– Ты можешь повелевать ими?

Чеслав кивнул.

– Покажи.

Перехватив мешочек, он махнул пальцами. Одна из теней взвилась к потолку и описала круг, оставляя в воздухе смолистый след.

– А двумя одновременно?

Вторая тень нырнула в воду и поплыла к стене, рассекая муть гладким тельцем.

– Хорошо! – Нимхе совсем развеселилась. Даже двинулась в сторону, точно совсем позабыла о пруте в своём животе. – Чудо, чудо… Ты быс-стро учишьс-ся.

Чеслав рассеянно мотнул головой. Стал подзывать тени к себе, чтобы убраться с ними из зала.

– Не торопис-сь, – велела Нимхе мягко. – Подойди с-сюда.

Чеслав прищурился.

– Зачем?

Серые брови Нимхе изломались, и Чеслав покорился. Приблизился к ней, остановился напротив – его голова оказалась на уровне пронзившего её прута.

– Тебе грус-стно, что с-свет не видит твоих творений?

Вопрос застал его врасплох. Чеславу было не грустно – тошно, страшно, противно, да и то раньше, а не сейчас.

– Нет.

– А з-зря. – Из горла Нимхе вышел бархатный смех. – Ты бы мог с-соз-здать тварей ещё опас-снее. Ты бы мог выпус-стить их на волю. Ты бы мог рас-сплатитьс-ся с-со вс-семи, кто обидел тебя… и меня.

Чеслав сжал мешочек в ладони.

Он ведь понимал, куда всё идёт. С самого начала – понимал.

Нимхе изогнула шею. Ощерила в оскале почерневшие зубы.

– Ты мог бы рас-сплатитьс-ся и с-с ним, – проговорила она маняще. – Ты мог бы убить Йовара.

Сырость земли на погосте. Кровавая каша. Бурление холодной весенней реки.

Чеслав сглотнул слюну.

Боль такая, что можно ослепнуть. Даже кричать уже не получается – горло дерёт, в ушах стоит хруст собственных костей, и небо над ним пасмурное, заволоченное набрякшими сизыми тучами.

– Раз-зве ты этого не хочешь? – Нимхе нежно ему улыбнулась. – Я з-знаю, каково это – хотеть подобного. О, я-то з-знаю… Ты с-станешь моим оружием против них вс-сех. Ты убьёшь Йовара, но не только его. Вс-сю Драга Ложу, вс-сех четверых.

Чеслав ссутулился и посмотрел на Нимхе исподлобья.

– Мы утопим Вольные господарс-ства в крови. – Липкие кудри скользили по её шее. Нимхе запрокинула голову и засмеялась. – Да… Тени будут пляс-сать в чертогах гос-сподарей, чудовища будут глодать ос-станки чародеев. Мы начнём с-с Кажимеры. А потом – другие… Много, много других… Их ученики, с-соратники… З-за каждый год, проведённый мной в этих с-стенах… Ты с-соглас-сен?

Хлюп. Он выпустил мешочек, и тот упал в воду.

Чеслав обвёл зал тоскливым взглядом, потёр уставшие глаза. Тени роились над полом и пытались проглотить чародейские огни. Пауков стало больше – трое рядом с Нимхе, а четверо лениво ползали по залу за его спиной.

– Я… – Подушечками пальцев скользнул по губам, будто мог заставить их работать лучше. – Я не твоё оружие, Нимхе.

Но та не поняла, что он имел в виду.

– Пус-сть, – засмеялась. – Ты – мой ученик. И я оценю твои с-спос-собнос-сти так, как не оценил Йовар.

Чеслав медленно покачал головой.

Ему было нечего терять, кроме боли. И ему не было страшно. Страшно было тогда – у бурлящей реки, в луже своей остывающей крови, а сейчас – пустота.

– Нет, Нимхе. – Он хмурился, и голова разболелась ещё сильнее. – Я не согласен.

Нимхе дёрнула подбородком. Вскинула бровь.

– Что ты нес-сёшь? – Изогнулась как змея. – Пос-смотри на с-себя. Видишь, что он с-с тобой с-сделал?

– Вижу.

– Что-что? – Ухмыльнулась. – Повтори. Я не понимаю. Потому что с-сос-суды в твоём моз-згу лопнули, а кровь загус-стела, и теперь ты едва говоришь. И ты не хочешь мс-стить Йовару?..

Каждую ночь – одно и то же. Умертвия, рухнувшие обратно в свои могилы. Холодная земля. Треск и боль. Багряная пелена.

– Хочу. – Краем глаза Чеслав различал, как в зал приползали всё новые пауки. – Но я не буду плясать под твою дудку.

Нимхе осклабилась.

– Дурак. Драга Ложа убьёт тебя, когда уз-знает, что ты мой ученик.

Пауки останавливались рядом друг с другом, перекрывали выход своими телами.

– Пусть. – Чеслав повернулся к Нимхе. – Убьёт так убьёт.

Нимхе гневно зашипела. Тряхнула руками, и её цепи заскрежетали и затряслись.

– Неблагодарный ты с-сукин с-сын… Думаешь, можешь прос-сто уйти? – Цепи лязгали, и Нимхе наклонилась ближе к Чеславу, глубже напарываясь на прут. – Нет, ты ос-станешьс-ся з-здес-сь.

Тревожный шёлковый шёпот, отдающийся прямо в его голове.

– Ты будешь делать так, как я с-скажу. – Шёпот стал ещё слаще. – Ты будешь велик и богат. А кем ты с-станешь, ес-сли уйдёшь? Не могущес-ственным чародеем, а прос-сто парнем, которого обез-зобраз-зил Йовар. Даже на люди не показ-затьс-ся… Ты хочешь с-себе такой жиз-зни?

Чеслав не хотел. Шёпот Нимхе звучал у него в ушах и костях, разливался по жилам дурманящим теплом. Нимхе наклонила голову, улыбаясь мягко и ободряюще. На одной из её щёк запеклась треснувшая желтоватая корка.

На миг Чеслав будто увидел себя её глазами – худого, изуродованного, годного лишь на то, чтобы клепать жутких тварей в подземельях. Но Нимхе обещала отплатить ему трепетом перед его именем, звоном золота и страданием его врагов.

– Раз-зве это не з-заманчиво? – спрашивала она, а Чеслав уже запутался, где – явь, а где – мечты, навеянные её голосом. Перед ним возникали холмы и поля – фиалково-багровые, как камень подземелий Нимхе, и алые закаты над ними, и войска вооружённых теней, вырастающих из змеиных зубов.

Он видел горящие деревни и соборы: купола лопались от жара, как яйцо, и сквозь прореху выбирались чёрные тени. Они взмахивали кожистыми крыльями и с хохотом взметались в небо.

Он видел Чернолесье в горьком дыму. Разрушенный терем и Йовара, беспомощно повисшего на цепях между двух дубов. Рядом с ним бурлила река, и в её водах расплывалось кровавое пятно – остальное видение было холодно-голубым и чёрным.

– Ну, – выдохнула Нимхе. – Договорилис-сь?

Чеслава выбросило из грёз – он покачнулся и отступил на пару шагов. Медленно осмотрел зал. Поднял взгляд на Нимхе.

– Ты с-слаб без-з меня, – проворковала она. – И ты это з-знаешь.

Чеслав проглотил ком в горле.

Его тени по-прежнему резвились над водой. Они переругивались друг с другом и шипели на пауков.

Может, Чеслав и согласился бы, если бы в нём оказалось хоть на крупицу больше жажды власти. Но сейчас он хотел только, чтобы его оставили в покое. Чтобы в нём перестали видеть мёртвых учеников и оружие против Драга Ложи. Чтобы не было ни пауков, ни кипящей в котлах кровяной жижи, из которой потом рождались зубастые твари. Чтобы на его груди не было иглы со смертью.

Чтобы его самого – не было.

– Нимхе, – проговорил Чеслав, глядя на неё. Он подумал, что сейчас белки его глаз должна была оплетать сеточка лопнувших сосудов.

Чеслав слегка качнул головой – и ему больше не потребовалось ничего говорить.

Лицо Нимхе исказилось, потемнело.

– Ублюдок, – выплюнула она. – Без-змоз-зглое с-сущес-ство. Ты не уйдёшь отс-сюда, яс-сно?..

Она продолжала изрыгать проклятия и трястись в цепях, когда Чеслав взмахнул рукой. К Нимхе подлетели голодные тени. И она не кричала, когда тени стали рвать её, надеясь поглотить колдовской огонь ярче, чем все, что были в пещерах, – в её груди; там, где сердце. Нет – Нимхе угрожала и призывала беду на голову своего убийцы, но Чеслав не знал, осталась ли ещё беда, которая смогла бы его испугать.

Пауки запищали, защёлкали жвалами. Чтобы отогнать их, Чеславу пришлось отвлечься, и зал вспыхнул, как лучина. Безудержное пламя расползалось прямо по полу, и вода испарялась с шипением и столпами пара.

Лоб Чеслава взмок. Пальцы свело, но он продолжал управлять тенями: те клубились у Нимхе, кусали её и переплетались хвостами.

Языки огня лизали стены, взметались до потолка.

Тени стали драться друг с другом за драгоценную ношу. Глупые и неловкие, они выронили чёрное сердце Нимхе, и то упало на каменный выступ – а ударившись, рассыпалось золой.

Голова Нимхе безвольно скатилась к плечу.

Пауки забили лапами и запищали пронзительнее и тоньше. Огонь раздувался, опаляя спину Чеслава горячим дыханием, и тени роились по зале как безумные – они летали под потолком, почуяв волю, и дразнили пауков, пытающихся достать их жвалами. Пещера накалилась, и её заволокло паром так, что даже Нимхе стало почти не видать; лишь смутную фигуру да чернеющее железо.

Чеслав выдохнул и устало вытер лоб рукавом.