Глава XV. Солнце и чары

Ольжана выныривала из забытья несколько раз.

Она понимала, что находилась в выделенной ей комнате с мягкой периной. Вокруг вкусно пахло – сладко, как на цветочном рынке. Перед полураскрытыми веками проносилось нечто светлое, в солнечных пятнах, – людские фигуры, одежды и колбы с отварами. Ольжана различала голоса, но не могла понять, кто говорил и о чём, – однажды ей послышался голос Мореники, и на этом всё. Ещё – журчание воды, будто её омывали.

А когда она пришла в себя, то первым, кого она увидела, был пан Авро. Он сидел на краю её постели и склонялся над её рукой, лежавшей на стопке подушек. Между пальцами пана Авро порхали невесомые нити колдовства. Прикосновения тоже были невесомы – Ольжана не ощущала боли, лишь лёгкое нажатие.

– Ради этого стоило подставиться под чудовище. – Она слабо улыбнулась. – Чтобы сам пан Авро мне руку лечил.

Пан Авро поднял глаза.

– Ох, дитя. – Он покачал головой. – Меня радует, что ты любезна даже сейчас.

И тихо посмеялся.

Ольжана проморгалась, глядя в потолок. Сознание ещё было спутанным, но одно Ольжана понимала чётко: ей действительно нравилось, что сейчас над её рукой хлопотал пан Авро. Не Мореника, пани Мариголь или любой другой из его учеников – он сам, хотя Ольжане давно дали понять, насколько она незначительна в этом мире.

Пан Авро ровнял паутинку колдовской кожи тонкой деревянной палочкой. Ольжана наблюдала за ним, затаив дыхание. Скрюченный, тестообразный – а пальцы скользили изящно, с уверенностью лучшего из мастеров. Ольжана не видела ран на своей руке – должно быть, пан Авро ворожил уже давно.

Когда он закончил прилаживать один кусочек колдовской кожи, то спросил:

– Может, воды?

– Да, спасибо. – Пан Авро выпустил её руку, и Ольжана устроилась полусидя, откинулась на подушки.

Он налил ей воды из кувшина, передал чашу. Только тут Ольжана поняла, как, оказывается, хотела пить, – она опустошила чашу несколькими глотками и попросила ещё.

В спальне они с паном Авро были одни. Из приоткрытого окна тянуло прохладой летнего утра и ненавязчивым шумом улицы. Ольжана оглядела себя: она была одета в сорочку, и в вырезе была видна повязка из выпуклых лоскутков телесного цвета – тоже колдовская кожа.

Ольжана не знала, что могло быть хуже, чем очнуться едва одетой и не помнить, что с ней происходило. Но на удивление она чувствовала себя спокойно и защищённо.

– Карнавал был этой ночью?

– Нет. – Пан Авро снова уложил её руку на подушки. – Прошлой.

Ольжана затаила дыхание. Получается, она провела в Тачерате ещё сутки.

– А чудовище…

– Больше не появлялось. – Пан Авро наслаивал колдовскую кожу с ювелирной точностью. Ольжана боялась случайно шевельнуться и помешать ему. – Думаю, я хотя бы на пару дней отбил у него охоту преследовать тебя.

Он кивнул на странное возвышение на сундуке, прикрытое лиловым покрывалом.

– Закрыто, – объяснил пан Авро, – потому что я не знал, как ты… отнесёшься к этому, когда увидишь. После всего, что с тобой случилось, такие вещи могут вызывать страх. Но вдруг тебе стало бы любопытно?

Ольжана уловила смысл его туманной речи. Чуть нахмурилась.

– Вы можете открыть.

Пан Авро дёрнул мизинцем, и покрывало слетело на пол.

На сундуке лежала костяная маска – желтовато-белый волчий череп.

Ольжана прочистила горло.

Странно было смотреть на то, что вызывало у неё ужас, вот так: полулёжа, в сладко пахнущих покоях.

– Вы отбили у чудовища охоту? – переспросила она.

Маску с Сущности сорвала неизвестная Ольжане тварь с шестнадцатью конечностями – теперь воспоминания об этом казались далёкими, как дурной сон.

Пан Авро мельком улыбнулся, втирая колдовскую кожу в её руку.

Ну конечно, поняла Ольжана. Тварь была многоликой.

Перед карнавалом Ольжана спросила у Мореники, кем нарядится пан Авро, и та ответила: «Кем-то особенным». Любопытно, знала ли она – или наставник не посвятил её в свои намерения?..

– Это был мой костюм для особых случаев. – Нить чар уплотнилась и прилипла к срезу деревянной палочки, напоминая размягчённый воск. Пан Авро продолжил – слой за слоем – замазывать шрамы Ольжаны. – Скажи, дитя, это Йовар так тебя вышколил? Так чутко отзываться на опасность?

Нет, это её так напугал Лале, но Ольжана решила, что не будет говорить о нём.

– У страха глаза велики. – Ольжана грустно улыбнулась. – Маска защищала меня, верно?

– Верно. – Подбородки пана Авро колыхнулись. – Но я не сказал тебе об этом – не хотел пугать. Мне жаль, что с тобой это случилось.

Ольжана махнула свободной рукой – пустяки, мол. Она не злилась на пана Авро из-за того, что произошло с ней на карнавале, но злилась на себя. Давно пора понять: надо думать своей головой. Никто не будет заботиться об Ольжане больше, чем она сама, и никому её благополучие не важно так, как ей.

Что ж, в следующий раз она окажется умнее. И даже если её будут использовать, постарается вывернуть всё себе на пользу.

Деревянная палочка скользнула по её пальцам. Для удобства пан Авро перехватил кисть Ольжаны.

– Я уже заканчиваю, – объяснил он. – Остались последние штрихи. Через пару дней колдовские лоскуты начнут отторгаться – не бойся. Сойдут и зарастут новой кожей. Я рассказал Лале, как ухаживать за твоими ранами, – он будет менять тебе повязки.

Ольжана глубоко вдохнула и с удивлением отметила: грудь не болела. Она потянулась к своему вырезу, но пан Авро предупредил:

– Лучше не трогать. Перед дорогой укроем заплатки чистой тканью, но у тебя ещё будет возможность осмотреть себя.

– А как всё выглядит? – Ольжана сжала здоровую ладонь. – Печально?

Пан Авро встретился с ней взглядами.

– Прости старика за нескромность, – сказал он ласково, – но над тобой работал я. Сейчас трудно понять, но полагаю, будет так: ты не заметишь несовершенства, пока не приглядишься. Из-за этого ты так долго спала – раны были глубокими и рваными, а я хотел залатать их как можно тоньше. К сожалению, такие дела не делаются быстро.

Ольжана кивнула.

– Спасибо.

– Нет. – Пан Авро закачал головой и продолжил точечно наслаивать колдовскую кожу. – Можно было бы сказать «спасибо», если бы чудовище тебя не достало. А тут…

И задумчиво причмокнул:

– М-да.

Вдох, выдох. В ответ по-прежнему – ни тени неприятного ощущения.

– У меня ничего не болит, – поделилась Ольжана. – Это хороший знак?

Пан Авро хмыкнул.

– Это последствия тачератского мёда. Как и твоё беспамятство. Я хотел, чтобы тебе не было больно и страшно – и чтобы я сумел тебя залатать.

– А тачератский мёд…

– Местный травяной наркотик. – Пан Авро перевернул её ладонь. – Чудесное средство для того, чтобы успокоить или погрузить в сон, но не более. Заигрываться с ним нельзя, иначе вызывает привыкание. Рад был бы тебя обнадёжить, но и обманывать не хочу: раны ещё заболят.

Внутри нехорошо защекотало. Ольжана со вздохом прикрыла глаза – обещание боли не лучше, чем сама боль.

– Я дам Лале пузырёк тачератского мёда, – продолжал пан Авро. – Но не пей, если поймёшь, что сможешь потерпеть и что тебе помогают другие вещи – целебные настои, отдых или башильерская болтовня.

– Ладно, – согласилась Ольжана послушно. – Значит, буду терпеть.

Пан Авро по-отечески похлопал её по руке – так же невесомо, как и раньше, чтобы не испортить свою работу.

– Ты чудно держишься, – сказал он ей. – И я уверен, что у тебя всё будет хорошо.

Ольжана не была в этом уверена, но сейчас не хотела об этом думать – поэтому лишь горько усмехнулась.

Пан Авро убрал палочку. Исчезли и нити его чар, а Ольжане стало любопытно, сколько инструментов он использовал, когда она была без сознания, – если её раны глубоки, наверняка ему пришлось постараться.

– Отдыхай пока, – сказал он ей, поднимаясь. – Наверное, тебе не терпится уехать, да?..

Что вы, могла бы сказать Ольжана. Конечно, она снова с удовольствием подставится под чудовище, если в Тачерате остались чародеи, которые не были впечатлены с первого раза.

– Боюсь, это необходимость, – предположила она вежливо.

– Увы. – Пан Авро развёл руками. – Я был бы счастлив, если бы у меня оказалась маска, которая могла бы вечно прятать тебя от чудовища.

– Но я не чародейка вашего двора. – Ольжана осмотрела свою руку. – Я понимаю.

Лоскуты колдовской кожи разветвлялись по предплечью и кисти, как вздувшиеся вены, – только выпуклее и толще. Они отличались по цвету и местами выглядели так, будто ныряли в самую мякоть руки.

– Ещё чуть-чуть, – предположила она, – и мне пришлось бы ехать в Хал-Азар к достопочтенному Залвату.

Пан Авро шутливо погрозил пальцем.

– Ну нет, дитя, всё не так плохо… Залват – удивительный чародей и мой добрый приятель, только мы пока обойдёмся без него.

Пан Авро ушёл, но в одиночестве Ольжана пробыла недолго. Вскоре появилась Мореника – толкнула дверь бедром и внесла поднос, полный еды. Даже это получилось у неё так, словно она запрыгнула на сцену – пританцовывая, в ворохе кудрей и облаке ягодно-пряных духов.

– С пробуждением, дорогая. – Она поставила поднос и села на край постели. – Как ты?

Снова – этот тон, будто они лучшие подруги. Но сейчас Ольжане не хотелось думать, что Мореника любезничала с ней, преследуя свои цели – может, чтобы Ольжана не пожаловалась госпоже Кажимере или чтобы Мореника не получила нагоняй за то, что нерадивая гостья всё же сбросила маску… Ольжана отогнала эти мысли. Мореника смотрела участливо, с жалостью, и Ольжане хотелось верить в её знойную тачератскую душевность.

Ольжана принялась за еду и заставила Моренику угоститься. Спросила, кто ухаживал за ней всё это время – Ольжана выглядела слишком холёной и чистой для человека, который пролежал без сознания больше суток, но Мореника ушла от ответа, сказав, что это всё гостеприимство Двора Лиц и щепоть их колдовства и не суть важно, кто из учеников опекал Ольжану.

Пока они говорили, Мореника поймала её руку. Осмотрела заплатки и присвистнула со знанием дела.

– Какой же пан Авро мастер. – Мореника покачала головой. – Мне кажется, целой жизни не хватит, чтобы приблизиться к нему.

Ольжана не разбиралась и не понимала, чем эти заплатки отличались бы от других, но согласилась. По-видимому, разница была.

Они продолжили болтать, и всё это время Мореника осторожно держала руку Ольжаны в своих тёплых руках – благоговея, конечно, не перед ней, но перед искусством пана Авро. Она говорила, что в их чарах как ни в каких других важна ловкость пальцев, поэтому воспитанники Двора Лиц не только учатся колдовству, но и упражняются в обычном рукоделии. И, например, сама Мореника страшно любила вязать – это показалось Ольжане удивительным и очень ей неподходящим, но она ничего не сказала. Разум всё ещё был затуманен тачератским мёдом, и слова Мореники журчали слишком бодро.

К чести Мореники, она это поняла.

– Я утомила тебя, – сказала она виновато, погладив Ольжану по плечу. – Отдохни немного, пока я отношу посуду. А потом я помогу тебе собраться, хорошо?

Ольжана кивнула, вытерла губы, и в это время в дверь постучали.

Тук-тук. Внутри колыхнулся страх – несмотря на остатки снадобья в её крови. Пронеслись воспоминания: ночь, треск, можжевеловый запах бани.

Мореника позволила войти.

Лале осторожно приоткрыл дверь и зашёл внутрь, горбясь. Его лицо было землистого цвета – так брови и глаза казались ещё чернее.

– А, Лале. – Мореника спрыгнула с постели, забрала пустой поднос. – Ты вовремя. Ольжана проснулась, но у мёда бывает побочное действие, так что не хочется оставлять её одну.

Ольжану кольнуло это обращение в третьем лице, но Мореника исправилась.

– Пока не вставай, ладно? – Обернулась к Ольжане. – Вдруг голова закружится или тебя затошнит.

Лале придержал дверь, и Мореника с бархатным «спасибо» выплыла в коридор.

Ольжана приподнялась на ладонях. Поправила подушки, чтобы сесть ещё выше.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе, – хрипнул Лале. – Как вы?

– Лучше всех. – Ольжана откинулась на подушки. – А у вас как дела?

Не очень, судя по его мешкам под глазами. Хотелось бы верить, что это только из-за переживаний за неё, но Ольжана понимала: они с Лале не были так близки. Всё дело – в чувстве вины.

Лале развёл руками.

– Садитесь, – предложила Ольжана, и когда Лале стал отнекиваться, закатила глаза. – Да на моей кровати уже половина Двора Лиц посидела. Чего вы будете стоять?

В конце концов Лале сдался и устроился на краю её постели. Посмотрел взглядом побитой собаки и сгорбился ещё сильнее.

– Теперь вы будете знать, – сказал он глухо, – что надо послушать меня и сделать наоборот.

– Да бросьте.

– Ольжана, мне очень жаль. – Он стиснул пальцы, сплёл их в замок. – Всё бы обошлось, если бы я не надоумил вас перекидываться. Эта маска… я понятия не имел…

– Хватит. – Ольжана отмахнулась. – Я взрослый человек, и вы не несёте за меня ответственность. Вы не виноваты в том, что я неправильно распорядилась знаниями, которые вы мне дали. Как и в том, что я толстая птичка и не смогла улететь от чудовища.

– Я…

– Вы предупредили меня, потому что хотели помочь. Я могла бы не оставаться тут, но осталась. Могла бы не перекидываться, но перекинулась. – Она потёрла шею здоровой рукой. – Вот и всё.

Лале облокотился о колени. Соединил ладони и прижался к ним лбом.

Ольжана чудом сдержалась, чтобы не погладить его по спине.

– Да ладно вам, никто же не умер. – И осеклась. – Не умер же?

– Нет, не переживайте. – Лале поднял голову. – Из тачератцев никто не пострадал. Пострадали только вы.

Ольжана усмехнулась.

– Удачливая я.

Её залатанная рука лежала на одеяле, похожем на сотканное облако, – Лале скользнул по ней долгим печальным взглядом. Посмотрел на заплатки в вырезе её сорочки. Не случись с Ольжаной того, что случилось, и не будь она сейчас такой лениво-спокойной, ей, может, и захотелось бы натянуть одеяло повыше. А так – лишь отголосок неловкости.

– Видели, да? – Ольжана кивнула в сторону черепа на сундуке. – Наверное, надо быть больным ублюдком, чтобы создать такое.

Лале проследил за её взглядом.

– Наверное. – Он рассеянно провёл ладонью по волосам. Повернулся к Ольжане. – Вас не пугает этот череп? Может, убрать?

Чернеющие глазницы. На верхней челюсти – пустые выступы, лишённые зубов.

Илистый запах реки. Брызги вина. Искры от колдовских огней.

– Да нет. – Ольжана смотрела на череп, не мигая. – Я ужасная трусиха, Лале, но пусть будет.

Флажки и цветы. Мелькающие маски. Утробный рык.

– Мне… – Она замялась, протирая здоровую ладонь о бедро под одеялом. – Мне нравится думать, что чудовище уязвимо. Это будто делает меня менее слабой, понимаете? – Хмыкнула. – Хотя это так глупо.

Лале встретился с ней глазами.

– Я понимаю.

Ольжана разгладила складки на одеяле.

Ей хотелось сказать Лале, что она рада его видеть и действительно на него не сердится. Что ей приятно его беспокойство, хотя Лале наверняка так переживал бы и за любую другую девушку на её месте. Что она с удовольствием уедет из Тачераты и снова станет слушать его истории – и увлекательные, и по-башильерски занудные, – но это было бы слишком, поэтому Ольжана просто спросила:

– Когда нам в дорогу?

* * *

Тачератские виноградники и цветочные поля постепенно уступали холмам. Их кибитка катилась на север – к Кубретскому господарству.

От шрамов Ольжаны отторгалась колдовская кожа. Лоскуты запеклись бурыми тяжами, потянулись из глубины ран – и, как пан Авро обещал, её раны начали болеть. Рука и грудь отекли, налились кровоподтёками и вместе с отторгающейся кожей теперь выглядели печально. Места разрывов выкручивало и тянуло – болела не только кожа, но мышцы и кости. Ольжана терпела как могла, но пару раз Лале всё же разводил ей с водой несколько капель тачератского мёда.

Дни были солнечными, ночи – короткими и тёплыми. Ольжана думала, что, если бы не раны и кошмары о карнавале и бане, это время можно было бы счесть лучшим в её жизни. Чудовище больше не появлялось, хоть поначалу Ольжана и ждала его, замирая от ужаса, лёжа без сна и нянча свою зудящую руку в съёмных комнатах, – но нет. И путешествие продолжалось.

Лале готовил для неё мази с порошком из лепестков волчьей отравы и ухаживал за её ранами. Ольжана думала, что это будет её смущать, но ошиблась. Повязки присыхали, и менять их оказалось так больно, что становилось не до неловкости. Ольжана терпела и это, стиснув зубы, но Лале всё равно успокаивал её – как лекарь, а не как мужчина, чувствующий её уязвимость. Ольжане было всё равно, касался он её руки или груди, потому что в его движениях не было иных смыслов. Снимая лоскуты тканей и мёртвой кожи, Лале отвлекал её разговорами, как ребёнка. Он с тревогой заглядывал ей в лицо – Ольжане становилось стыдно за бледность и стоявшие в глазах слёзы, и она судорожно улыбалась, пытаясь убедить, что с ней всё в порядке.

Лале сейчас выглядел участливым, виноватым и разбитым – не хотелось больше травить ему душу. Что теперь? Всё равно ничего не исправишь – Ольжана уже его послушала и поплатилась за это. Она осознавала, что внимание Лале – лишь плод угрызения совести, но всё равно расплывалась. Да, ей не следовало обольщаться, но никакой мужчина не заботился об Ольжане так, как Лале в эти дни.

Он переводил ей книги о хал-азарских чародеях и читал про восточное волшебство, хотя, очевидно, считал её недостаточно образованной для этого. Многое Лале знал наизусть, поэтому рассказывал Ольжане, пока они ехали вдоль цветущих холмов, – о заклинателях песков, ловцах джиннов и султанской наложнице, которая превращалась в тигрицу. А когда они остановились на отдых, Лале – чтобы объяснить, кто такая тигрица, – нарисовал её на клочке бумаги. Ольжана пришла в восторг и попросила нарисовать ещё что-нибудь. Лале согласился. Он бы, наверное, сейчас и звезду с неба достал, если бы она попросила, – что там какой-то рисунок?..

Ольжане это льстило, пусть она и не могла радоваться этому в полную силу. Она ощущала себя разваливающейся старухой и нигде не могла пристроиться так, чтобы у неё ничего не болело и не тянуло. В дороге она чаще ехала на скамейке рядом с Лале, положив руку на колени. На отдыхе – вертелась так и этак, ходила и садилась, но никогда не жаловалась.

Однажды они остановились в низине на границе двух господарств: здесь уже зацвели подсолнухи. Невидаль для земель, откуда была родом Ольжана, – слишком рано, – но у юга Вольных господарств были свои законы. Подсолнуховое поле тянулось от большака до предгорья, и весь мир вокруг, от земли до полуденного неба, казался золотым. Рука – правая – снова разболелась, но Ольжана решила потерпеть и выпить лишь травяные отвары, а не тачератский мёд; грудь тоже саднило. Ольжана сидела на покрывале и надеялась, что приятной погоды и красивого вида ей хватит, чтобы отвлечься.

Левой рукой она листала помятую книжечку. Как-то Лале спросил, что ей хотелось бы послушать, и Ольжана со смехом призналась, что вообще-то любит глупые истории про любовь, и чем наивнее и нежнее, тем лучше. Те, где у героев сначала всё до ужаса плохо, а потом – спустя слёзы и лишения – хорошо. Лале задумался и дал ей сборник стихов хал-азарских поэтов. Ольжана не понимала ни строчки, поэтому Лале приходилось сначала читать ей стихи, а потом – переводить их и записывать для неё разборчивым почерком. Лале, читающий вслух по хал-азарски, вообще был для Ольжаны особым видом удовольствия, но едва ли он это понимал – скорее казался себе птицей-говоруном, развлекающим гостей. Как-то он шутливо буркнул – мол, наигралась ли она? – и Ольжана только вздохнула.

Хал-азарская вязь змеилась по желтоватым страницам. В сборник были вложены листы с переводом нескольких стихов – восточную поэзию нельзя было назвать наивной и глупой, но нежной и печальной – вполне. Из вежливости Ольжана не стала спрашивать, что же у монаха делала такая книга и почему она выглядела зачитанной до дыр, – хотя Лале и обмолвился, что купил её на рынке в Хургитане, когда был совсем молодым. Сидя под подсолнухами, Ольжана размышляла, что любовь у хал-азарских поэтов была чувством разрушительным и желанным. Некоторые строки источали скорбную красоту – вроде тех, по переводу которых сейчас скользил её палец.

«И я буду говорить о тебе, даже если трава прорастёт через моё горло, а птицы унесут мой голос себе в гнёзда и разменяют его на шелест ветра и грохот гроз».

Но в душу Ольжане запали совсем другие стихи. Она даже попросила Лале выписать их на отдельный лист и перечитывала сейчас, хотя давно выучила наизусть:

«Если тебя встретят злые джинны, то они омоют слезами полы твоих одежд – ибо ты источаешь свет, против которого они бессильны».

Вот так. Ольжана полюбила эти строки как никакие другие – возможно, потому что в них о достоинствах возлюбленной поэта было больше, чем о самом поэте. Или потому что сама хотела источать свет, который обезоружил бы любое зло. Стихи казались ей мудрыми, тонкими, печальными – и даже когда Лале выполнял её просьбу, её саму он нарисовал на обратной стороне этого листа.

Ольжана перевернула бумагу. Широкое лицо, пухлые щёки, пушистые кудри – не слишком детально, но достаточно, чтобы узнать её. Ольжана думала, что в исполнении Лале она получилась очаровательнее, чем была на самом деле, но сам Лале говорил, что рисовал дурно. Лукавил, конечно. Весь сборник украшали мелкие зарисовки базаров, минаретов и садов, и хоть Лале наверняка был не первым владельцем книги, Ольжана догадывалась, кто именно разрабатывал здесь руку.

– Если бы я знал, что вам так понравится, то дал бы почитать намного раньше. – Лале выволок посудину с уже готовым обедом. Затоптал костерок, сел рядом на покрывало. – Как вы себя чувствуете? Нет, не говорите опять «лучше всех», скажите правду.

– Мне правда хорошо. – Ольжана пожала плечами. – Глядите: вы всем занимаетесь, а я нежусь, как лентяйка.

Ольжане было непривычно ничего не делать – обычно они с Лале распределяли обязанности, но сейчас всем занимался он. От Ольжаны требовалось только выкатываться из кибитки, греться на солнце, время от времени случайно вздыхать от боли и закатываться обратно.

Она отложила книгу и мельком погладила её по тёмной обложке.

Лале заметил это, протягивая ей ложку.

– Знаете что, – сказал он. – Забирайте.

Ольжана с удивлением посмотрела на ложку, но Лале продолжил:

– Теперь это ваша книга.

Ольжана поражённо замерла. Потом замотала головой.

– Этого ещё не хватало, – произнесла она спешно. – Спасибо, не стоит: я не буду вас обирать.

– Вы не обираете, – возразил Лале. – Это подарок. Не лучший, но, надеюсь, приятный.

– Да бросьте. – Ольжана неловко перебралась к краю покрывала: чтобы дотянуться до еды. – Это старая книга, и, судя по зарисовкам, она много для вас значит. Вы привезли её из самого Хал-Азара. Нет, я скоро её оставлю…

Лале настаивал, и Ольжана продолжила отнекиваться – да, книга ей действительно нравилась, однако…

– Я не умею читать по хал-азарски, а вы не сможете перевести и записать для меня каждый стих. А если и сможете, вдруг я потеряю перевод?..

– Будет причина выучить новый язык, – ответил Лале, медленно жуя.

– Послушайте…

– Госпожа Ольжана. – Это прозвучало почти обиженно. – Ну перестаньте вы отказываться и разрешите сделать для вас что-то приятное. Этот сборник был важен для меня в первые годы в ордене и в Хал-Азаре – хорошо, если вас порадует та часть моей жизни.

Фраза кольнула в самое сердце.

Ольжана покраснела, рассыпалась в благодарностях и после сдержанного ответа Лале зачерпнула ложкой еду: жареные яйца с овощами и пряностями. К пряностям она уже привыкла настолько, что даже не удивлялась.

Какое-то время они ели молча. Ольжана смотрела на склоняющиеся над ними головы подсолнухов и на самого Лале – после колдовства Мореники его нос хоть и остался более горбатым, чем до перелома, но кривым быть перестал.

Задумалась, спросить или нет. С одной стороны, разговор зашёл удачно. С другой – не слишком ли личное?..

Она опустила взгляд. Снова подняла. Длани, ну каким же Лале казался ей красивым! Пусть и оброс после Тачераты – и брови его эти нависающие, и блестящие глубоко посаженные глаза… А лицо – кроткое, задумчивое и виноватое каждый раз, когда он смотрел на неё.

Хотелось, чтобы он смотрел иначе – не с жалостью, а так, как смотрят на красивых женщин, чьё присутствие горячит кровь. Ольжана мысленно себя одёрнула: ну, перехочешь.

– Никогда не жалели, что вступили в орден?

Лале дёрнул плечом.

– Вот это вопрос. – Он задумался. – Чего это вы так?.. Хотя – ладно. – Помедлил, вытирая губы. – Я не уверен, что нашёл бы себя в мирской жизни.

– Почему? – Ольжана поджала ноги, накрыла их юбкой и бережно уложила на них раненую руку. – Вы что, с детства такой… ну… религиозный? Вас по нашим местным обычаям поясом не обматывали и через огонь не проносили? Обережной нитью рубашки не подшивали?

Лале усмехнулся.

– Проносили и подшивали.

– И вы никогда не думали, что могли бы жить по-другому? – Ольжана положила в рот ещё ложку и продолжила: – Как обычные скучные люди: жениться, вести хозяйство?

Лале прожевал, рассеянно потёр шею.

– Я не знаю, – ответил он. – Мне кажется, тогда у меня не было особого выбора – вступать в орден или не вступать. Просто так вышло.

– А уйти не думали? – Спросила и осеклась. – Простите, если лезу не в своё… Но сейчас вы живёте сами по себе, а не в монастыре, и… – Она качнула головой, издала смешок. – Дурь спрашиваю, да?

Лале развёл руками.

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

– Объясню. – Она задумчиво колупнула ложку ногтем. – Если честно, порой я жалею, что заняла место Ясека. Ну, поглядите на меня… Я не подхожу ни одному чародейскому двору. Я была бы счастлива стать не хуже других, но чувствую себя неприкаянной и слабой. А Ясек мог бы вырасти удивительным колдуном, как Юрген. Так кому хорошо от того, что я вмешалась?..

Ольжана смущённо улыбнулась.

– К слову, вообще не думала, что превращусь в птицу. Птицы юркие и лёгкие, а я… ну, я. Сами всё видите. А что Йовар пророчил быть мне курицей или овцой, знаете?.. – Прищёлкнула языком. – То-то же. Думаю, он был прав с самого начала, и я правда ленивая бесполезная девка, которой следовало печь пироги и рожать детей, если бы позвали замуж. А теперь уже не то… Не думаю, что выйду замуж – скорее буду старой девой, заботливой тётушкой-колдуньей, которая приносит племянникам причудливые гостинцы… Едва ли я гожусь на большее – только на то, чтобы впечатлять непосвящённых своей волшбой. Так что я…

«Я совсем не знаю, что делать с этой жизнью, считаю себя никчёмной и неумелой, мне одиноко и страшно, а единственный, кто принимал участие в моей судьбе последнее время, – это ты, и я привязалась к тебе сильнее, чем нужно».

– …так что я хотела бы знать, чувствовали ли вы себя когда-нибудь не на своём месте? – Ольжана почесала нос тыльной стороной ладони. – А может, наоборот, вы нашли себя в ордене и обрели душевный покой?

Лале внимательно смотрел на неё и молчал.

Ольжана спросила сама себя, совсем ли она глупая, раз выбалтывает разом такие личные вещи, – но ответить себе не успела.

– Ух, госпожа Ольжана. – Лале наконец повёл подбородком и толкнул ложкой кашицу из овощей. – Проще спросить, когда я чувствовал себя на своём месте. Почти никогда. Но я думаю, что… – Он погладил бровь костяшкой пальца. – Это своего рода мой путь.

Ольжана отложила ложку.

– Я не хочу идти таким путём, – призналась она. – Я хочу, чтобы всё было мирно и славно.

Чтобы её любили и ценили. Чтобы внутренности не скручивало от страха. Чтобы будущее виделось светлым и ясным, как сегодняшнее небо, – а не тревожным и смутно-мрачным.

– Я понимаю, – сказал Лале, и это прозвучало почти ласково. – Но свет клином не сошёлся на Драга Ложе и их дворах. В вашей жизни ещё обязательно будет много хорошего.

Ольжана вздохнула.

– Может быть. Если чудовище не сожрёт.

Больше про орден Лале не говорил, а Ольжане не хватило бы дерзости спрашивать снова. Наевшись, она осторожно – чтобы не сместить повязки на груди – растянулась на покрывале. Перед глазами плыло ослепительно-голубое небо в солнечных мушках. Подсолнухи качали друг другу огромными головами.

– Если бы я была растением, то была бы подсолнухом, – сказала Ольжана в воздух. – У них тоже широченные круглые лица. А вы?

– Жимолостью. – Судя по голосу, Лале сидел там же, где и был. – Она тоже кислая, тёмная и несуразной формы.

– Фу, какие мы с вами. – Ольжана усмехнулась. – Нет чтобы похвалиться. Бросайте ковыряться с посудиной, я потом уберу.

Конечно, Лале сказал, что ничего она убирать не будет, но и сам решил отдохнуть. Наклонив голову, Ольжана увидела, как он вытянул ноги и сощурился на солнце. В дороге к нему вернулись вечные подрясники – всё, больше никакой нарядной сутаны.

Грудь царапало. Рука ныла, и Ольжана постаралась уложить её поудобнее.

– Рассказать вам что-нибудь?

Ольжана улыбнулась, глядя на небо через прикрытые ресницы.

– А вам не надоело что-то вечно мне рассказывать?

– Нет, – сказал Лале, и Ольжане стало тепло от этого короткого слова. – Хотите, я вам почитаю?

– Для этого вам придётся сходить за книгой к кибитке.

– Ничего, схожу. Полезно размять ноги. Снова про хал-азарских чародеев?..

Да, согласилась Ольжана мысленно. Про звездочётов в башнях из розового мрамора. Про странников из пустыни, гадающих на костях. Про придворных колдунов и ту чародейку-тигрицу, любимую наложницу султана, которую один хитрый визирь заковал в железные цепи и запер в красном дворце, овеянном дурной славой. Из этих историй можно было собирать крупицы знаний – и башильеры, и хал-азарцы дотошно записывали, что и как творили восточные колдуны. Лале говорил, что в его кибитке были более дельные трактаты о волшебстве и они займутся ими, когда Ольжана поправится, – видно, Лале решил с пользой использовать то время, которое тянула Драга Ложа.

Как же забавно выходило – он по-прежнему путешествовал с ней. Хотя Ольжана думала, что после Тачераты что-то изменится.

– Давайте книгу на ваш вкус, – сказала Ольжана. – Я вам доверяю.

Она медленно села. Потянулась к ближайшему мясистому стеблю подсолнуха, коснулась его пальцами.

– Только у нас немного времени…

– Да-да. – Лале уже поднялся. – Не бойтесь. Немного отдохнём и поедем.

Ольжана посмотрела на него через плечо. Улыбнулась.

Какой всё-таки чудный был день – безоблачный, окутанный солнечной желтизной. Цветочное поле, рыжие Ольжанины кудри, дорожное платье тёплого коричневого цвета и коричневая же лошадка – всё переливалось, сочеталось, наполняло светом, и даже подрясник Лале перекликался с тёмной подсолнуховой сердцевиной.

А раны – ну что с них взять. Поболят и перестанут. Ольжане хотелось запомнить лучшее: страшное и так являлось ей слишком часто, и его нужно было гнать прочь. Хотя бы постараться.

И даже если её снова настигнет и поглотит ужас, Ольжана будет знать, что в её жизни уже было такое мгновение, когда она смотрела на сутуловатую спину Лале у кибитки и готовилась слушать его чтение. На её языке оставался вкус пряностей из заморских краёв, слабый ветерок шевелил её волосы и пах травами и летом – и тогда ей, вопреки обыкновению, было не очень сложно поверить, что всё закончится хорошо.