Глава 21

Мы куда-то шли, потом ехали, я не видела, не осознавала куда. В лицо дул теплый воздух, глубокое мягкое сиденье тоже быстро стало почти горячим, но это никак не повлияло на жуткий холод, что сковал меня изнутри. Макс что-то говорил. Мне или кому-то по телефону – понятия не имею. В ушах стоял оглушительный звон, перед глазами плавали кровавые пятна, окружающий мир был отрезан от меня толстым-толстым слоем льда, в котором я увязала все глубже, как в губительном болоте.

Очнулась только тогда, когда по пищеводу хлынул огонь, я им захлебнулась и закашлялась. В голове словно что-то оглушительно лопнуло, и я осознала, что опять нахожусь в незнакомом помещении, сижу на коленях у Лихо, который как раз вливал мне в рот нечто термоядерно алкогольное. Часть жидкости пролилась, попав на порезы от ошейника, и я зашипела от жжения.

– Тихо-тихо, не дергайся и руками грязными не хватайся! – буркнул Лихо, – Давай, ещё глотни, попустит совсем, и я тебе все обработаю.

Каким бы тихим ни был его голос, он врезал по обнажившимся нервам так болезненно, будто меня вывернули ими наружу и плеснули кипятка. Дернувшись всем телом, я слетела с мужских колен и рухнула бы на пол, если бы Макс не успел удержать меня. Но сам факт фиксации, новой несвободы заставил в разуме вспыхнуть панику, я стала вырываться отчаянно, вопя так, что и сама оглохла.

Лихо меня держать дальше не стал, и, шарахнувшись от него, я метнулась через всю незнакомую комнату, влетела в угол и сползла там на пол, вжавшись в стену спиной. Некоторое время не могла вдохнуть – лёгкие будто окаменели, даже в голове зазвенело, как на большой высоте. Макс что-то опять говорил, медленно жестикулируя, но до меня звук не добирался, я лишь видела, что его руки и губы двигаются. А потом наступил некий кризис, и я таки продавила внутрь первый вдох, переламывая хребет панике. И сразу же протянула руку, требуя у Макса бутылку.

Он, весьма предусмотрительно, приближаться не стал, завинтил пробку, положил плоский сосуд на гладкое дерево пола и толкнул, заставив проскользить ко мне.

Я рывком скрутила крышку, поднесла ко рту горлышко, и стекло зацокотало по зубам – рука у меня тряслась как у завзятой алкоголички с жуткой похмелюгой. Глоток, ожог, глаза зажмурила, но тут же открыла, потому что перед ними мгновенно вспыхнул образ Чазова с перерезанным горлом, оседающего на пол. Глаза широко распахнуты, будто в изумлении, губы шевелятся, произнося мое имя, но вместо слов – хрип и бульканье.

Мотнула головой, стремясь отогнать кошмар. Ещё глоток, ещё, больше огня внутри. Режущая боль оков, которые не разорвать, не освободиться. Ошеломление оттого, что подобное происходит со мной наяву, а не в кошмарном сне.

Ещё больше жгучего пойла, прочь все, не хочу все это видеть-помнить сейчас! Краткий последний взгляд Руслана, продающего меня, обрекающего на жуткое будущее, и в этом взгляде нет сожаления или капли надежды для меня. Как же так? Как так? Люди с людьми… да ни с кем, хоть животное, хоть нежить, так не должны поступать, нельзя, невозможно, если ты себя все ещё человеком признавать желаешь… Напали – сопротивляйся, убей, устрани угрозу. Но сраные опыты во чье-то там благо, похищения, издевательства, гребаное принудительное разведение… Зачем я о таком теперь знаю?!!

Глотаю жидкий огонь уже как воду, хочу, чтобы она смыла, стёрла из памяти все это, но вместо облегчения разум подкидывает яркие и отвратительно подробные видения. Кровавое месиво вместо лица Руслана, остекленевшие взгляды мертвецов, тела, разбросанные по полу проклятого подвала, с которого должна была начаться новая жуткая жизнь для меня. Но не началась. Потому что за мной пришел Лихо. Он помог, спас.

Я уронила опустевшую бутылку и протянула трясущиеся руки к Максу. Пусть ещё спасет, ещё разок, защитит, вытащит из этого, запрыгнувшего мне на плечи и впившегося в разум, кошмара. Потому что я сама не могу, не вытяну, не сейчас, не в одиночку.

Макс отреагировал сразу, пересёк комнату, но за руки не взял – подхватил за подмышки, как поднимают детей, а я этим воспользовалась, тут же обвив его шею руками и потянулась губами к губам, но ткнулась в его колючую щеку, потому что он резко повернул голову. Такое однозначное отторжение, в другое время я бы от него тут же шарахнулась, но сейчас не другое время, не другие обстоятельства и принять отказ я не в состоянии.

Зашарила пересохшими губами по его щеке, прижалась к шее, шепча что-то наверняка жалкое, обвивая руками ещё крепче, вгоняя пальцы в его волосы на затылке.

– Детка, это адски хреновая идея… – пробормотал Лихо, в противовес своим словам обнимая меня и подхватывая под ягодицы, заставляя обвить ещё и ногами. – Ты ж меня проклянешь потом… Но клал я… Знаешь?.. Похер… Справлюсь как-нибудь…

Повернул голову, позволяя наконец нашим ртами встретиться, моментально перехватил у меня инициативу, сделав поцелуй глубоким и агрессивным. А я благодарно застонала, сразу же отдавая ему право вести меня в этом столкновении куда он пожелает. Мне нужно нечто дикое, мощное, жарче жидкого огня, сногсшибательнее самого крепкого алкоголя, чтобы взорвать мозг и вымести оттуда изведанный ужас.

Я даже не заметила изменения положения в пространстве, ощутив лишь только возникновение поразительно желанного чувства веса сильного мужского тела на мне, что вжало в мягкую поверхность под спиной. Лихо оборвал поцелуй, вскидываясь надо мной резко, смотрел долгую секунду, скалясь и тяжело дыша. Я схватила его за ворот футболки, потянув обратно, но он не подчинился, содрал трикотаж через голову, лишая меня рычага воздействия. Я не сдалась – потянулась ладонями к его плечам, готовая даже впиться в них ногтями, чтобы вернуть необходимый мне контакт.

– Лежи! – рявкнул Макс, мягко, но однозначно оттолкнув мои руки и принялся за стремительное и методичное уничтожение моей одежды.

Просто взялся за ворот моей рубашки обеими руками и разодрал ее, как тонкую бумагу, вместе с рабочим халатом, надетым поверх, оставив только в лифчике и штанах. Но и эти предметы одежды постигла та же участь. Лихо меня словно луковицу из шелухи выдернул из вороха драных тряпок, сдвинул по кровати и опять навалился.

Одарил новым поцелуем, глубоким, таким напористым, что я не могла даже отвечать – лишь покорно принимать его оральную атаку, растворяясь требовательных движениях его губ и языка, вздрагивая от напористых толчков его бедер, между моими разведёнными ногами, отчего массивная твердость натирала безумно чувствительную точку.

Лихо опять оторвался резко, скользнув по моему телу ниже, свёл ладонями мои груди, потерся лицом, кратко прихватывая губами соски, и двинулся дальше, метя касаниями горячего рта ребра, мой живот. Он целовал все нежнее, замедляясь, но это было не то, что мне было нужно сейчас. Даже самому жаркому ласковому теплу было не победить холод ужаса, мне было необходимо только ревущее свирепое разрушительное пламя.

– Нет-нет! – в отчаяние засучила я пятками, увидев за его спиной опять призрак чего-то кровавого и грубо схватила Макса за челку, потянув наверх и приказала: – Сейчас! Давай!

– Да охренеть можно… – ошалело выдохнул Лихо, когда я протолкнула между нами кисть и стала дергать его ремень. – Детка, ты мне кукуху своротила, ещё и скальп снимешь… только похер.

Он резко поднялся, встав на колени, рванул ремень сам, вжикнул молнией и спихнул с бедер джинсы сразу с трусами. У меня было ровно мгновенье на то, чтобы пройтись по нему обнаженному, жилистому, смуглому, огромному быстрым взглядом, остановившись на упруго шлепнувшей по поджарому животу мужской плоти.

Лихо снова навалился, возвращая желанную тяжесть, позволяя обвить себя моим рукам и ногам, прогнуться ему навстречу. Давление, боль сопротивления давно не знавшего вторжения тела, боль необходимая, та самая, и наш общий стон, когда на обоих обрушивается тот самый момент безвозвратности. Он во мне, и я уже никогда не забуду как это.

Лихо не жалеет, дав лишь секунду на то, чтобы прочувствовать как он меня заполняет собой, отступает, врезается, сходу срываясь в дикий темп. Он лютует, врезаясь так, что у меня лязгают зубы, буквально пропахивая жёсткими ударами бедер мне дорогу к оргазму. Мне больно, мне сладко, мне так, как нужно, потому что этой его вбиваемой в меня мощи, его самого во мне, так много, что ничему больше места не остаётся. Нет крови, нет мертвецов, нет пережитого ужаса, есть только мужчина, который не оставил мне ни единого шанса не провалиться в бешеную эйфорию.

А я подчиняюсь жёстким требованиям его рваных движений, натягивающих внутренние струны все сильнее-сильнее, до дрожи, до хрустального звона, до невыносимого просто напряжения, и наконец не выдерживаю – взрываюсь миллионом осколков, раз, ещё, ещё, слепну… и перестаю быть.