Глава 17

— Ты сказал, это «узда». Ты описывал ее как приспособление с цепочками. Сказал, что благодаря специальному составу бесы не воспринимают ее как оружие. Не чувствуют опасности. И что если этими цепочками задеть беса, он замирает. А если прижать... они уходят. Тают, как снег.

— Всё верно, — подтвердил он, не глядя мне в глаза. — Очень полезная штука. Твои прапрабабки ловко с ней управлялись. Ловля бесов для них была сущим пустяком, вроде того как бабочек сачком ловить.

— Я представляла себе этих прабабок как ковбоев, — усмехнулась я, пытаясь поднять сундук. — Умело орудуют лассо, а вы, бесы, как дикие мустанги, скачете по прериям, пока вас не заарканят. Но ты почему-то мнешься так, будто в этом сундуке лежит не артефакт, а твои старые позорные фотографии.

— Хватит болтать! — Лука запрыгнул на край ямы. — Закапывай это безобразие, хватай сундук и пошли к дороге. Я чувствую, как конюх начинает протрезвляться, а у него характер — хуже, чем у твоего Панфилова после бессонной ночи.

Я вздохнула, понимая, что правды сейчас не добьюсь. Кое-как закидав яму землей и прикрыв ее ветками, я обхватила холодный железный ящик. Он тянул руки вниз, словно был налит свинцом.

— Домой, — скомандовала я. — И если там окажется что-то, что мне не понравится, Лука... я найду способ применить эту узду на тебе в первую очередь.

— Ой, испугала ежа голым... — он осекся, поймав мой взгляд, и поспешно добавил: — Иду-иду! Неси аккуратнее, это же семейная реликвия, а не мешок с картошкой!

— Ты понимаешь, что мы сейчас выглядим как два грабителя могил? — спросила я, когда мы наконец добрались до места, где нас должен был ждать возница. — Почему «как»? — искренне удивился Лука. — Мы и есть грабители. Только мы грабим твое собственное прошлое. Это, Аннушка, называется «реституция». Красивое слово, правда? Сразу чувствуешь себя не воровкой, а благородной дамой, восстанавливающей справедливость.

Экипаж всё еще стоял на повороте. Возница, кажется, спал, натянув шапку на глаза.

— Эй! — я постучала по колесу. — Едем обратно. Старик вздрогнул, посмотрел на мой грязный наряд, на тяжелый сундук в моих руках, но, видимо, за долгие годы работы в Петербурге он видел и не такое. Он просто кивнул и указал на дверь. В карете Лука снова разошелся.

— Знаешь, — начал он, глядя на сундук у моих ног, — бабка твоя, Аграфена, она ведь не просто так его закопала. Время тогда было смутное. А этот артефакт — он ведь имеет одну особенность. Он не просто ловит. Он... запоминает.

— Запоминает что? — я насторожилась.

— Энергию. Каждого, кто был пойман. Это как картотека, только кусачая. Ты вот думала, куда деваются те, кто «тает, как снег»?

— Ты сказал — перемещаются за предел.

— Ну... в общем и целом — да. Но перед этим они оставляют здесь свой «отпечаток». Так что, когда ты откроешь его дома, не удивляйся, если в комнате станет немного тесновато от воспоминаний. И ради всего святого, Аннушка, купи уже нормальное платье.

Я закрыла глаза, слушая его болтовню. Сундук под моими ногами казался живым. Он дышал холодом, и мне чудилось, что из-под крышки доносится едва уловимый шепот сотен голосов, пойманных когда-то моими предками.

— Мы купим платье, Лука, — тихо сказала я. — Как только выиграем эти деньги. Но сначала я узнаю, что ты от меня скрываешь. И поверь, тебе это не понравится.

— Посмотрим, стражница, — бес усмехнулся, и в темноте кареты его глаза на мгновение вспыхнули красным. — Посмотрим, кто из нас первым захочет закрыть этот сундук обратно.

Мы вернулись в мою обитель, которую после прогулки по заброшенным садам и копания в сырой петербургской земле язык не поворачивался назвать «домом». Это было просто помещение, где пахло пылью, старым деревом и моим собственным раздражением.

Я стояла посреди кухни, глядя на свои руки. Грязь забилась под ногти, пятна на подоле платья шептали о том, что его пора либо сжечь, либо долго и мучительно отстирывать. Но главная проблема была даже не в платье. Чтобы просто почувствовать себя человеком, мне нужно было помыться.

А в этой реальности «помыться» означало совершить небольшой трудовой подвиг.

— Какая ирония, — раздался за спиной вкрадчивый голос Луки. Он уже успел материализоваться на краю плиты и теперь с искренним сочувствием — ну, или его очень качественной имитацией — разглядывал мои грязные ботинки. — Благородная наследница великого дара, стражница, чье имя должно вызывать трепет у инфернальных сущностей, стоит в холодной кухне и думает, как бы ей не околеть в тазу.

— Лука, если ты сейчас не замолчишь, я найду способ встроить твой дух в эту самую плиту в качестве вечной заслонки, — пообещала я, не оборачиваясь.

— О, я просто констатирую факты! — он всплеснул прозрачными руками. — Будь у меня сейчас те силы, что были при твоей прабабке, я бы натаскал тебе воды из колодца минуты за-ааа… одну! И пока ты, содрогаясь от брезгливости, снимала бы эти грязные тряпки, я бы уже нагрел ее до идеальной температуры. А еще лучше — мы бы сейчас находились не в этом захолустье, а в благоустроенном доме в центре. Знаешь, Анна, там, где есть ванны из мрамора, подача горячей воды прямо в краны и — о боги! — горничная, которая чистит твои туфли, пока ты пьешь утренний шоколад. Девушке твоего ранга, между прочим, не помешало бы иметь прислугу.

— Горничную? — я горько усмехнулась, ставя тяжелое ведро на печь. — Лука, я сейчас едва свожу концы с концами. Моя «горничная» — это ты, и толку от тебя в плане уборки, прямо скажем, ноль.

— Вот потому-то нам и нужны деньги, — наставительно произнес бес. — И широкая нога. Жить нужно так, чтобы соседи завидовали, а враги боялись заляпать ковер твоей кровью.

Я проигнорировала его рассуждения о высоком стиле жизни. Печь неохотно занялась, дрова затрещали, обещая тепло через добрые полчаса. Я планировала просто ополоснуться в тазу, поливая себя из ковша — вершина доступного мне сейчас комфорта. Но взгляд мой постоянно возвращался к сундуку, который я с таким трудом приволокла из усадьбы. Он стоял на полу, тяжелый, угрюмый, покрытый слоем вековой ржавчины и земли. Замки на нем выглядели так, будто их ковали в кузницах самого ада специально для того, чтобы бесить меня.

Я взяла со стола старый кухонный нож. Попытка вставить его в щель между крышкой и корпусом закончилась предсказуемо: сталь жалобно звякнула, и кончик ножа остался где-то в недрах ржавого механизма.

— Какая тонкая работа, — прокомментировал Лука, качая ногой. — Сразу видно — мастер. Может, попробуешь его уговорить вежливо? Или потыкаешь вилкой?

Я молча отложила обломок и взяла второй нож, побольше. Через две минуты у меня в руках было два бесполезных куска металла. Ярость, копившаяся весь день, начала искать выход.

— Топор, — вспомнила я.

Я вышла во двор. Вечерняя прохлада немного остудила пыл, но решимости не убавила. Возле дворницкой, под навесом, действительно лежал тяжелый, порядком зазубренный топор. Дворник Митрич, видимо, забыл его, уйдя в очередной запой. Вернувшись на кухню, я увидела, что Лука прикрыл глаза ладонью.

— Только не по мебели, Анна. Прошу тебя, у нас ее и так слишком мало, а я и вовсе сижу на выдуманном мною же табурете, ежели ты иногда позволяешь сие.

Я не ответила. Размахнулась и с оттяжкой ударила по заржавевшему крепежу. Искры брызнули в разные стороны, металл взвизгнул. Еще один удар, более точный и злой — и петля отлетела, ударившись о стену. Крышка сундука, лишившись опоры, тяжело осела.

Внутри, среди какого-то истлевшего тряпья и ветоши, лежала она. Черная лакированная шкатулка. На фоне общего запустения и грязи она смотрелась вызывающе аккуратной. Я замерла, прислушалась к себе. Ожидала ли я, что по венам потечет огонь? Что в голове зазвучат голоса предков или хотя бы зачешется ладонь? Ничего. Тишина. Только вода в ведре на печке начала тихонько подпевать огню.

— И что дальше? — спросила я Луку, не сводя глаз со шкатулки. — Что меня ждет, когда я это открою? Молнии? Гром? Хор нечисти под окнами?

Лука изменился. Вся его напускная веселость испарилась. Он сидел неподвижно, вытянувшись, как натянутая струна. Его взгляд был прикован к шкатулке с какой-то смесью обожания и первобытного ужаса. Он явно знал, что там внутри, но говорить об этом не собирался — правила игры, видимо, запрещали ему подсказывать на финишной прямой.

— Сначала, Анна Львовна, тебе потребуется смирение, — тихо, почти торжественно произнес он. — И понимание.

— Смирение — это не мой профиль, ты же знаешь, — отрезала я. Я перенесла шкатулку на стол. Пальцы коснулись прохладного лака. Защелка была выполнена в виде маленькой, изящной фигурки — то ли змеи, то ли сплетающихся тел. Очень художественно, очень дорого. Я осторожно отодвинула ее и откинула крышку.

Внутри, на подложке из ярко-красного, как свежая артериальная кровь, бархата, лежало нечто. Я моргнула. Посмотрела еще раз. Это было черное кружево — тончайшее, почти невесомое, напоминающее паутину очень аккуратного и очень злого паука. Оно переплеталось с элементами из черненого серебра, которое блестело так, будто его только что покрыли свежим лаком. Изделие было изысканным, вызывающе дорогим и... совершенно недвусмысленным.

Подвязки. Чертов пояс для чулок с кружевными подвязками. Вещь, которая смотрелась бы уместно в гардеробе какой-нибудь элитной куртизанки или в наборе блудницы из самого дорогого салона Петербурга, но никак не в качестве мистического артефакта, за которым я охотилась полдня по колено в грязи.

— ЛУКА! — закричала я так, что ведро на печке подпрыгнуло.

Я резко оглянулась. Воздух напротив окна вдруг начал сгущаться, идя мелкой рябью, как поверхность пруда, в который бросили камень. Очертания человеческого тела проступали медленно, нехотя. — Лука, мать твою, выходи немедленно!

— Да, госпожа... — бес проявился полностью. Выглядел он паршиво. Его обычно самоуверенное лицо сейчас выражало крайнюю степень нервозности. Он постоянно дергал себя за мочку правого уха — верный признак того, что он либо врет, либо боится, либо и то и другое сразу. Его фигура то становилась плотной, то шла серыми пятнами, будто у него не хватало сил удерживать образ.

— Объясни мне, — я ткнула пальцем в шкатулку, — что это за предмет первой необходимости, который я выкапывала три часа, ломая ногти и рискуя получить воспаление легких? Это, по-твоему, «Узда Асмодея»?

Кричать сил уже не было. В голове пульсировала одна-единственная мысль: как бы поэффектнее придушить существо, которое уже мертво. Или развоплотить его к чертям собачьим.

Лука, видя, что немедленной расправы не последовало, немного набрался смелости. Он осторожно присел на самый уголок стола, стараясь быть как можно дальше от моих рук, и начал качать ногами в воздухе. В его глазах снова зажглась искра привычного умничанья.

— Видите ли, Анна Львовна... — начал он, приняв тон профессора теологии. — «Узда Асмодея» — это название метафорическое. Она принимает форму, наиболее удобную для носителя. Точнее, форму, которая исторически закрепилась в вашем роду. Вы ведь не думали, что это будет кожаное лассо, как у этих самых… как их… ковбоев, о которых вы мне рассказывали?

— Я думала, это будет... я не знаю... цепь! Браслет! Пояс, в конце концов, но не ЭТО! — я снова указала на кружева.

— В общем-то, это и есть пояс, — заметил Лука, почесывая нос. — Просто... очень специфический. А теперь подумайте своей светлой головой, Анна. Как бы вы стали носить лассо в приличном обществе? На плече, поверх платья? Или, может быть, как цыгане — кнут на поясе, чтобы все сразу понимали: «Осторожно, идет женщина с магической уздой, сейчас будет усмирять демонов»? Вы же дама. И прабабка ваша была дамой. И все женщины вашего рода предпочитали скрытое ношение оружия. Это практично, это незаметно, и это... — он двусмысленно ухмыльнулся, — дает определенное психологическое преимущество.

— Преимущество в чем? В соблазнении чертей?

— В контроле, — отрезал он, мгновенно став серьезным. — Узда — это инструмент подчинения воли. Асмодей знает толк в страстях, и его узда бьет именно туда. Вы надеваете её — и любой бес, на которого вы наложите свою печать, становится вашей тенью. Но чтобы она работала, она должна быть частью вас. Буквально касаться кожи.

Я посмотрела на черное кружево. Оно казалось живым.

— Я обещала, что я тебя прикончу? — спросила я очень тихо.

— Обещали, — Лука снова начал полупрозрачно мерцать и дергать ухо. — Но это невозможно, милая Анна. Я вам нужен. Без меня вы даже не поймете, как застегнуть эти... э-э... магические крепления. А без них ваше следующее столкновение с кем-то покрупнее меня закончится в первом же кювете.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. На кухне пахло дымом, кипящей водой и древней, насмешливой магией.

— Уходи, Лука, — выдохнула я. — Просто исчезни на сегодня. Пока я не решила проверить, насколько хорошо топор рубит привидений.

— Слушаюсь, госпожа. Но помните: вода уже нагрелась. Самое время для... водных процедур и примерки. И не забывайте, что мы сегодня выиграем кучу денег. Подумайте за водными процедурами как вы хотите их потратить!

Он растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озона и тихий, ехидный смешок. Я осталась одна с топором, тазом горячей воды и черными кружевами, которые стоили целого состояния и, по совместительству, являлись моей главной надеждой на выживание в этом безумном городе. Ну что ж, Анна Львовна. Кажется, твоя карьера патологоанатома официально закончилась и началась какая-то совершенно другая, гораздо более... двусмысленная история.

— Подвязки... — прошептала я, запуская руку в шкатулку. — Серьезно, бабули? Хотела бы я на вас в этом посмотреть...

Серебро под моими пальцами оказалось неожиданно теплым.