Глава 18

Вечер в игорном доме прошел под аккомпанемент шуршания карт, сухого стука костей и сдержанного мата проигравшихся господ. Благодаря Луке, который невидимой тенью зависал над плечами моих противников и едва заметно потирал перепонки пальцев, когда стоило прикупить или, наоборот, пасовать, мой ридикюль изрядно отяжелел. Двести рублей. Для кого-то — пыль, для меня нынешней — целое состояние, пахнущее свободой и возможностью не считать каждую копейку на извозчика.

— Двести рублей, Аннушка! — Лука прямо-таки лучился самодовольством, когда мы вышли на ночную улицу. Его полупрозрачная фигура в лунном свете казалась почти плотной, а в глазах плясали искры истинно бесовского азарта. — Это же три великолепных платья из лучшего шелка, с кружевами, от которых у кавалергардов начнется тахикардия. И еще раза три заглянуть в приличную ресторацию, чтобы не пахнуть этой твоей вечной жареной картошкой и унынием.

Я прижала сумку к боку, чувствуя приятную тяжесть нашего «навара».

— Это два моих месячных содержания, Лука. Так что умерь свои инфернальные аппетиты. Одно платье — черт с тобой, уговорил. Я и сама понимаю, что в моем нынешнем гардеробе только в гробу лежать прилично, и то — если гроб закрытый. И один поход в ресторан. Сейчас. Потому что я голодна как сто чертей, а дома мышь повесилась от тоски по сыру.

Мы выбрали уютное заведение с тяжелыми портьерами и запахом дорогого табака. Я заказала рыбу, запеченную в тесте с брусникой — блюдо, которое источало такой аромат, что даже у меня на мгновение закружилась голова.

Лука, материализовавшийся на соседнем стуле в образе бледного, но вполне светского молодого человека (никто, кроме меня, его, разумеется, не видел), балагурил без умолку. Он с видом знатока обсуждал достоинства соусов, критиковал густоту сливок и, казалось, окончательно расслабился, вонзая воображаемую вилку в мою реальную тарелку.

— Знаешь, — вещал он, поднося к носу бокал, — в соус из белых грибов стоило бы добавить каплю мадеры. Это придало бы ему ту самую нотку порочности, которой так не хватает местному шеф-повару. Но в целом... вполне съедобно для этого захолустья под названием Петербург.

Он продолжал рассуждать о кулинарных изысках, пока я методично расправлялась с рыбой. Но вдруг, в тот самый момент, когда его вилка должна была «проткнуть» сочный кусок теста с ягодой брусники, Лука замер. Его глаза, только что смеявшиеся, начали быстро бегать по сторонам. Он перестал дышать — если бесы вообще дышат для чего-то, кроме имитации жизни.

— Что случилось? — я непроизвольно принюхалась, ожидая почувствовать серу или ледяное дыхание другого беса, решившего заглянуть на ужин. Но пахло только брусникой, жареным маслом и душным, а потому, по всей видимости, дорогим парфюмом какой-то дамы за соседним столиком. — Чуешь кого-то из своих? Кто-то вошел?

Лука медленно опустил руку. Его лицо стало странно серьезным, почти застывшим.

— Нет... — медленно произнес он. — Я чую грехи. Человеческие. Совсем свежие, прямо-таки дымящиеся, как этот твой кусок рыбы.

Я замерла, глядя на него поверх бокала.

— Ты раньше об этом не говорил. С каких это пор ты стал детектором морального облика посетителей? Раньше тебя интересовала только толщина стейка, кошельков и качество моего кофе.

Лука моргнул, и его лицо тут же приняло привычное насмешливое выражение, но я заметила, как он судорожно сглотнул, словно подавился чем-то невидимым.

— Ну... я чуточку набрался сил, знаешь ли. Работа с тобой, Аннушка, — это постоянный стресс, а стресс требует компенсации. Ресторанная еда — это произведение высшего порядка, она питает не только плоть, но и тонкие материи. Видимо, настойка на бруснике открыла во мне новые таланты. Пустяки, дорогая, просто изжога от чужого прелюбодеяния за соседним столиком. У того господина с бакенбардами такие мысли в голове, что даже у меня хвост бы задымился, если бы он был.

Он явно врал. Проговорился о чем-то важном, о какой-то новой способности, и теперь неуклюже пытался увести тему в сторону. Но допрашивать его здесь, под прицелом взглядов официантов, было бы верхом безумия.

— Пропади до момента, пока я тебя не позову, — велела я ему, когда мы, наконец, добрались до дома. — Видеть твою хитрую физиономию больше не могу.

Дома я засыпала с ощущением странной тревоги, которая, впрочем, быстро сменилась усталостью. Завтра. Завтра я пойду к модистке. Я заслужила это чертово платье.

Меня разбудил стук. Не просто стук, а методичное, настойчивое вколачивание кулака в мою дверь, которое, казалось, ставило целью пробить брешь в мироздании. Я со стоном вынырнула из теплых объятий перины. В комнате было еще темно — тот самый серый, промозглый питерский предрассветный час, когда даже крысы предпочитают оставаться в норах.

— Да чтоб вас всех черти задрали по кругу! — прохрипела я, нащупывая тапочки. — Где мой бес, когда он так нужен? Где та мифическая служанка, о которой ты ныл вчера, Лука? Она бы сейчас послала этого дятла куда подальше, а я бы спала.

Я доплелась до двери, на ходу запахивая халат. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, заспанный, с красным носом и в кепке, натянутой на самые уши.

— От поручика! От Алексея Петровича! — выпалил он, протягивая мне конверт. — Велено в руки отдать, срочно!

Я моментально проснулась. Холодный воздух из коридора окончательно выветрил остатки сна. Выхватив конверт — пухлый, тяжелый, залитый густым слоем сургуча с каким-то невнятным оттиском — я кивнула пацану.

— Ой, Алеша, Алеша... Чего ты там так тщательно залил сургучом? Секреты государственной важности или просто избыток канцелярии? — бубнила я под нос, шагая в кухню.

Я не стала открывать письмо сразу. В этом была какая-то своя пытка и свой ритуал. Сначала — огонь. Печка неохотно затрещала, принимая сухие щепки. Потом — кофе. Черный, крепкий, пахнущий прошлой жизнью. Пока вода закипала, я успела быстро одеться в свое повседневное, понимая, что такие письма обычно не сулят спокойного завтрака в постели. Они призывают к моментальному выходу в мир, где всё ломается и болеет.

Сделав первый, обжигающий глоток, я сломала сургуч. Внутри лежал всего один лист, исписанный торопливым, но четким почерком Алексея.

«Анна Львовна, простите, что позволил себе так рано отправить к вам посыльного, но мне показалось, что вас интересует данное дело. Хочу встретиться с вами до службы в том же сквере. Если вы не против, то до восьми утра... А еще, узнал, что Наденьку доктор привез в Петербург из Москвы. Теперь она здесь с остальными... кто заболел той же хворью. Жду вас».

У меня было чуть больше получаса. Допить кофе, привести в порядок волосы, которые после ночи напоминали взорвавшийся стог сена и найти извозчика. Но тут я вспомнила, что в моем ридикюле лежат выигранные деньги. Я теперь богатая женщина — ну, относительно — и могу не торговаться с каждым старым клячником до хрипоты.

Быстро допив кофе, я накинула пальто и выбежала на улицу. Воздух был колючим, но это даже бодрило. Проходя мимо дворницкой, где, как мне казалось, плотность теней была чуть выше обычной, я шепнула:

— Лука, за мной.

— Ну вот, — его голос возник прямо у моего уха, пропитанный совершенно искренней, густой обидой. — Лука теперь навроде верного пса? Свистнула — и я должен бежать, задрав призрачный хвост? А где «Доброе утро, мой драгоценный помощник»? Где «Как спалось твоей инфернальной сущности»?

— Не начинай, бес. У меня нет времени на твои душевные травмы. Мы едем к управлению жандармерией. Алексей Петрович позвал встретиться в сквере, ново…

— А ты сразу и бежать... — перебил меня Лука, материализуясь уже на подножке извозчика, которого я поймала буквально через минуту. — Знаете, Анна Львовна, я хоть и бес, но в психологии полов понимаю побольше вашего. Мужчина — он по своей натуре охотник. А когда дева сама бежит в его путы по первому свисту, спотыкаясь о собственные юбки, он к ней очень скоро охладевает. Вы бы хоть для вида часок подождали. Пусть бы помучился в сквере, померз.

— Заткнись, психолог половой, — огрызнулась я, усаживаясь поудобнее. — Таких учителей я знала-перезнала, и советы твои мне нужны так же, как этой лошади — пятое копыто. Я хочу увидеть Наденьку. Хочу осмотреть девушку лично. Только так можно понять, имеем ли мы дело с какой-то экзотической заразой, которую наши эскулапы не в состоянии диагностировать, или здесь замешано что-то, что лечится не порошками, а экзорцизмом.

— Ой, всё, — Лука картинно отвернулся, глядя на проплывающие мимо фасады. — Лечите, диагностируйте. А я буду сидеть и скорбеть о вашем утраченном женском достоинстве.

В сквере было пусто и зябко. Алексей стоял у той же скамьи, заложив руки за спину. Увидев меня, он шагнул навстречу, и на его лице отразилось такое облегчение, будто я была его единственным шансом на спасение.

— Анна Львовна! Благодарю, что пришли. Он окинул меня взглядом и тут же нахмурился. — Вы совсем замерзли, у вас нос покраснел. Позвольте, накиньте мой бушлат, я постою в мундире, мне не привыкать.

Я невольно улыбнулась. Его рыцарство было таким искренним, что даже Лука на секунду перестал ворчать.

— Благодарю, Алексей Петрович, но не стоит. Мое пальто прекрасно греет, а я, признаться, жару не жалую. Рассказывайте лучше, что удалось узнать?

Он посерьезнел.

— Ситуация скверная. Заболевших уже семеро. И симптомы у всех идентичные — апатия, переходящая в полный ступор, падение температуры тела до пугающих отметок и... странный шепот во сне. Сегодня ротмистр сам лично навестит седьмого, это сын какого-то крупного чиновника. А Наденьку привезли в Градскую больницу. Под них закрыли целое крыло, никого не пускают. Говорят, врачи со всего Петербурга сегодня соберут там консилиум.

— Каким образом я туда попаду? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если там оцепление и консилиум, меня даже на порог не пустят.

Алексей заговорщицки понизил голос:

— Это как раз несложно. Если прийти туда к обеду и сказать, что вы хотите стать сестрой милосердия. Там сейчас рук не хватает, паника легкая среди персонала. Вас запишут, выдадут форму. А там, как только ротмистр и важные доктора разойдутся после осмотра, я вас проведу в то самое крыло. У меня там есть знакомый фельдшер, он закроет глаза на ваш визит. На том и договоримся?

— Прекрасно! — подал голос Лука, который всё это время кружил вокруг нас, пытаясь рассмотреть пуговицы на мундире Алексея. — У нас в запасе пара часов. Как раз хватит, чтобы сходить к модистке. Она тут недалеко живет, на соседней улице.

— Договорились. Встретимся у больницы через два часа. Мне нужно... кое-какие дела уладить.

— Буду ждать, — он поклонился.

Как только он отошел на достаточное расстояние, я повернулась к пустому месту, где стоял Лука и мысленно закатила глаза.

— Ты-то откуда знаешь, где живут модистки?

— Подслушал вчера в ресторане, — самодовольно отозвался бес. — Две дамы так азартно обсуждали фасон рукавов «жиго», что я невольно проникся. К тому же, Анна, если вы собираетесь входить в роль сестры милосердия, то модистка и размеры ваши сразу запишет... Там ведь одежда специфическая…

— Веди к своей модистке, проклятый эстет. Но если она шьет плохо — я вычту стоимость платья из твоего воображаемого жалованья.

— Обижаете, хозяйка, — хохотнул Лука. — У этой женщины такие иглы, что ими можно проткнуть саму ткань реальности. Идемте, Петербургу пора увидеть вас во всем блеске, а не в образе печального суслика. А вечером за игру…