Глава 19

У модистки Аллы пахло дорогим парфюмом, пылью от рулонов ткани и несбывшимися надеждами обманутых мужей. Лука, который еще утром изображал из себя обиженного пса, теперь пребывал в экстазе. Он кружил по ателье, едва не задевая полупрозрачным локтем изящные шляпные болванки.

— Аннушка, детка, умоляю, убери руки от этого серого сукна! — вопил он мне в самое ухо, пока я задумчиво трогала край добротной, но скучной ткани. — Ты в нем будешь похожа на моль, которая впала в уныние и решила покончить с собой в шкафу статского советника. Взгляни на этот черный сатин. Видишь, как он ловит свет? Это не просто ткань, это обещание скандала. А вот этот шелк...

Алла, миловидная женщина с игольницей на запястье и взглядом, способным мгновенно оценить толщину чужого кошелька, терпеливо ждала.

— Мне кажется, черный сатин в сочетании с этим кружевом будет весьма... уместен, — произнесла я, послушно повторяя указующий жест Луки.

— О, у вас прекрасный вкус, Анна Львовна! — пропела модистка. — Это кружево привезли из самого Брюсселя.

— Из Брюсселя она его привезла, как же, — фыркнул Лука, зависнув над прилавком. — С Сенного рынка она его привезла, но работа тонкая, не спорю. Бери, не раздумывай. И зеленое! Зеленый шелк — к твоим глазам, когда ты злишься, они становятся точь-в-точь как болотная тина в лунную ночь. Потрясающее зрелище, мужчины будут тонуть пачками.

Мы заказали два платья. Семьдесят рублей покинули мой ридикюль, и я почти физически почувствовала, как они машут мне ручкой на прощание.

— Постой! — Лука вдруг замер у манекена в углу. — Посмотри на это. Там стояло готовое платье глубокого винного цвета. Красивое, но какое-то... очень уж закрытое.

— Это платье заказывала одна барышня, но, увы, обстоятельства изменились, — вздохнула Алла, заметив мой взгляд. — Я готова сделать значительную скидку, если оно вам подойдет.

— Меряй! — скомандовал бес. — Только скажи ей, чтобы лиф переделала. Пусть откроет ключицы. И декольте. Сделаем из тебя не вдовушку, а мечту поэта-декадента. Если открыть здесь и чуть ушить там... Анна, это будет фурор. Истинный фурор!

Я примерила платье, озвучила «свои» пожелания. Алла прищурилась, прикидывая объем работ, и кивнула:

— К вечеру доставлю. Будет исполнено в лучшем виде. Остьвьте адрес.

Когда мы вышли и сели в экипаж, направляясь к Градской больнице, я чувствовала себя немного опустошенной.

— Знаешь, Лука, в моей прошлой жизни, — я горько усмехнулась, глядя на проплывающие мимо серые фасады, — где платья были куда богаче, я никогда не тратилась на такие тряпки. У меня были другие ценности. Скальпели, дружба, хорошие собеседники, книги и истина...

— Истина не наденет на тебя корсет и не пригласит на танец, — парировал Лука, развалившись на сиденье напротив. — В моих прошлых «жизнях», если их можно так назвать, роскошь была единственным способом не сойти с ума от вечности. Я помню одну маркизу в Версале... Боги, её шлейф занимал две комнаты, а на прическе гнездились живые канарейки. А ты из-за каких-то семидесяти рублей страдаешь, будто я заставил тебя продать душу. Хотя, признаю, сделка была бы выгодной...

— Заткнись, — беззлобно оборвала я его. — Мы приехали.

У входа в Градскую больницу царил хаос. Кареты с гербами перемежались с простыми извозчичьими пролетками, люди сновали туда-сюда, а воздух был пропитан тревожным ожиданием.

— Смотри-ка, ажиотаж, — Лука указал на боковую дверь. — Персонал бегает так, будто у них там не больница, а филиал преисподней в день открытых дверей. Иди через черный ход, меньше вопросов будет. Внутри путь мне преградила женщина в серо-голубом платье и туго повязанной косынке. Лицо её выражало крайнюю степень изможденности.

— Больница закрыта для посещений. Карантин. Уходите, — отрезала она.

Я включила всё свое обаяние, которое обычно приберегала для общения с начальством.

— Простите, меня зовут Анна. Я... я племянница ротмистра, — я сделала паузу, изображая легкое смущение. — Моя жизнь полна скучных прогулок и пустых разговоров, а сердце разрывается от желания быть полезной. Я хочу стать сестрой милосердия. В этом грубом, а порой и жестоком мире так мало добра...

Лука рядом со мной скорчил такую жалостливую мину, что его прозрачные щеки едва не лопнули.

— Боже, — прошептал он, — даже я проникся. Сейчас пущу слезу из эктоплазмы. Ты просто прирожденная актриса, Анна. Тебе бы в Малый театр, а не шастать среди тварей из Предела и людских гнид.

Мария — так звали женщину — смерила меня долгим взглядом. — У нас не хватает рук. Но учтите, здесь не салон. Придется ухаживать за лежачими. Грязь, вонь, пролежни. Не побрезгуете, барышня?

— Я ухаживала за отцом и больной бабушкой, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Брезгливость у меня отсутствует напрочь.

Меня провели в раздевалку. Вместо моих обновок мне выдали форму: застиранное, грубое платье, чиненное-перечиненное десятки раз. Когда я вышла в общий зал, у меня на мгновение перехватило дыхание. Огромное помещение, три ряда кроватей. Тяжелый, липкий запах болезни, застарелого пота и мочи ударил в нос.

— М-да, — Лука сморщился, прикрывая нос рукавом своего сюртука. — Я, конечно, за приключения, но хотел бы для тебя чего-то более изысканного. Например, шпионажа в спальнях, а не выноса суден.

Я проигнорировала его. Следующий час превратился в бесконечный конвейер: умыть, подать воды, перестелить, обработать язвы. Я работала механически, стараясь не думать о том, что под ногти снова забивается грязь — на этот раз совсем иного рода.

— Анна? — кто-то коснулся моего локтя. Я подняла голову, вытирая пот со лба. Передо мной стоял Алексей Петрович. Он выглядел непривычно серьезным в этой обстановке. — Даже это платье вас красит, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли лести. — Пойдемте. Я договорился. Нам нужно в закрытое крыло.

— Наконец-то, — буркнул Лука, следуя за нами. — Начинается самое интересное. Надеюсь, там хотя бы пахнет по-другому.

В крыло для «особых» больных нас пропустили без лишних слов — авторитет Алексея Петровича в этих стенах был непререкаем. Мы вошли в палату. Там, возле кровати у окна, сидел немолодой человек, который постоянно кряхтел, словно пытался выкашлять что-то мешающее из горла.

— Это Наденька, — Алексей указал на кровать рядом с доктором. На белоснежных простынях лежала девушка. Златокудрая, невероятно бледная, она казалась фарфоровой куклой. Её грудь едва заметно вздымалась. Она была жива, но словно отсутствовала здесь. — А это доктор — Иван Ильич Венчицкий, — продолжал Алексей. — Он настоял на её перевозке в Петербург. Наденька одна из первых заболевших. И самое странное, что теперь в Москве она – единственная!

— Эпидемия? — пробормотала я, подходя ближе и вглядываясь в лицо спящей девушки.

— О, да вы подкованы, сударыня? Откуда столь обширные знания? — Доктор Венчицкий медленно повернулся. У него был усталый, глубоко посаженный взгляд, в котором горечь смешивалась с каким-то острым, почти фанатичным любопытством.

— Читаю газеты, а еще у меня был доступ к медицинским журналам, — сухо ответила я, чувствуя, как Лука за моей спиной вдруг напрягся. — И иногда смотрю чуть глубже, чем позволяют приличия.

Венчицкий долго смотрел на меня, будто хотел вывести на чистую воду. В какой-то момент мне показалось, что он встанет и скажет: «Да вы врач!».

— Так что же это за хворь, Иван Ильич? — я сделала шаг к доктору, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально наивно. — Неужели правда — зараза, которую переносят люди?

Венчицкий усмехнулся, и я услышала в ней боль отчаявшегося, не верящего больше ни в медицину, ни в Бога человека.

— Люди переносят много чего, дитя моё. Но иногда болезнь — это не враг, а способ показать нам, что мы не всесильны.

Я посмотрела на Наденьку, потом на Алексея, который с надеждой смотрел на врача, и, наконец, на Луку. Тот кивнул, его глаза светились во мраке палаты.