Глава 44

Если современный Петербург из моей прошлой жизни в это время задыхался в пробках и гудел клаксонами, то утро образца 1884 года обрушивалось на меня звоном медных тазов, ворчанием экономки и едкими комментариями существа, которое официально в списках жильцов не значилось.

Я открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Рядом, в инкрустированном кресле-бержер, сидел Лука. Выглядел он, как и всегда, ослепительно: накрахмаленная сорочка, шелковый жилет цвета переспелой вишни, идеально уложенные темные волосы. Он лениво рассматривал свои безупречные ногти, выгнув ту самую бровь, которая обычно предвещала порцию яда.

— Изволили очнуться, Анна Львовна? — пропел он своим бархатным баритоном, не оборачиваясь. — Я уж грешным делом подумал, что вы решили отоспаться, аки бледнолицая дева, коих обитает в этом здании достаточно, чтобы обеспечить никчемными женами целый полк…

— Заткнись, Лука. И какого черта ты делаешь возле моей кровати в моей комнате? — пробормотала я, садясь в постели. Голова слегка гудела, поскольку ночью мы с Лукой совершали очередную вылазку в очередное злачное место, чтобы сделать кошелёк с нашим бюджетом поплотнее.

Бес испарился, и я принялась расчесываться, а после искать халат.

За дверью спальни послышался грохот, а затем высокий подростковый голос:

— Положи нож на место, ты, рожа рогатая! Я сама морковь почищу!

— Катерина! — донесся громовой бас Степаниды. — Опять ты с пустотой бранишься? Вот те крест, выпорю, несмотря на то, что барышня тебя приветила! И нечего нож хватать, пальцы отчекрыжишь!

Я вздохнула и накинула шелковый халат, валявшийся почему-то за спинкой кровати. К роскоши привыкаешь быстро, особенно когда у тебя в сообщниках бес, способный «наколдовать» выигрыш в любом игорном доме Петербурга. Из забитой и неуверенной в себе девушки я стремительно превращалась в светскую львицу с опасными секретами.

В столовой разыгрывалась привычная мизансцена. Степанида, монументальная в своем гневе и накрахмаленном переднике, стояла у стола, уперев руки в бока. Напротив неё на стуле ерзала Катя. Девочка-полубес выглядела взъерошенной: её серые глаза сверкали тем самым нечеловеческим огоньком, который видела только я. Лука, просочившийся сквозь стену вслед за мной, изящно оперся на буфет.

— Какое плебейское воспитание, — вздохнул он, закатывая глаза. — Катерина, душа моя, ну зачем так вульгарно? «Рожа рогатая»... Где твой слог? Ты могла бы сказать: «О, благородный дух хаоса, не соизволите ли вы избавить кухню от своего высокопарного присутствия, дабы не смущать девственные очи нашей кухарки?».

Катя зыркнула на него и показала язык пустой области пространства рядом с буфетом.

— Он опять кривляется, — буркнула она мне. — Говорит, что Степанида готовит кашу для свиней, а не для приличных людей.

Степанида только перекрестилась.

— Опять бесуешься, егоза... Анна Львовна, вы уж приструните девку. С раннего утра сама не своя, всё бранится сама с собой и шепчется.

— Лука, оставь ребенка в покое, — прошептала я одними губами и села за стол, принимая от Степаниды чашку крепчайшего кофе. — Тебе мало того, что ты вчера довел до белой горячки того купчика в клубе?

Лука приложил ладонь к груди, изображая крайнюю степень оскорбленного достоинства.

— Помилуйте, Анна! Тот господин имел крайне скверные наклонности в отношении юных модисток. Я лишь слегка ускорил процесс его саморазрушения. И, заметьте, — он щелкнул пальцами, и в воздухе на мгновение материализовалась пачка явно несуществующих в природе ассигнаций, тут же исчезнув в складках его невидимого сюртука, — благодаря этому маленькому акту справедливости мы сегодня ужинаем не потрохами, а перепелами в брусничном соусе.

— Ты греховодник, — Катя схватила сушку и с хрустом её разгрызла. — Тебе за это в аду прогулы ставят.

— В аду, дитя мое, слишком жарко и катастрофически не хватает хорошего портного, — отрезал Лука. — А теперь попрошу тишины. К нам идет вестник. И, судя по запаху казенного сургуча, это от вашего... как его... Панфилова.

В дверь действительно настойчиво позвонили. Через минуту Степанида внесла на серебряном подносе записку. Плотная бумага, четкий, почти военный почерк Глеба Ивановича.

«Анна Львовна, прошу прибыть в Департамент к полудню. Возникли обстоятельства, не терпящие отлагательств. Г.П.»

— Хватит медлить, — я отставила чашку. — Степанида, приготовь синее платье с высокой талией. И вели извозчику ждать.

Степанида, замерла сначала, потом кашлянула, давая понять, что помнит наш уговор, и в списке ее дел эти обязанности не значились.

— Ладно, успокойся, это я репетирую. Надо бы экономку завести, или кто там этим занимается?

— Я и есть экономка и кухарка… — начала было Степанида, но Катерина решила, что ее время пришло, и молчать сейчас как раз не имеет смысла.

— Экономка она, ага, ишь масла сколько в каше? А ты, Анна Львовна к каше даже не притронешься утром. Степанида это прекрасно знает, но ежеутренне наваливает вам цельную тарелку. А потом куда эта каша девается? Естественно, уносится нашей экономкой в направлении своего дома, или дома еёной сестры, где детей штук семь, а то и больше…

— Браво, брависсимо, Катерина, ты наконец смогла вывести эту бабу на чистую воду, да и слова подобрала все правильно. Моя школа! Горжусь тобой, девочка! Только не «еёной». Клянись, что этого я больше не услышу. Говори «её». — Лука смеялся так, что я еле сдержалась, чтобы не поддержать своего помощника. Степанида, похоже, пойманная на правде, как-то присела, уменьшилась, что ли.

— Айдате, барыня, помогу с платьем! — покорно прошептала она и вышла.

— Катерина, научись себя сдерживать, хорошо? – попросила я и вышла из кухни с кружкой. Корсет моя кухарка завязывала куда лучше девочки подростка.

— Правда всем глаза колет, да только прикрываются все ею, как могут… ишь чего… Экономка она! – донеслось до меня из кухни. Катя сегодня, похоже, выпила что-то типа «храброй воды».

В управлении пахло табаком и конторской пылью. Глеб Иванович Панфилов сидел за своим массивным столом, окруженный папками с золотыми гербами. Обер-прокурор Победоносцев, которого я не видела со дня нашей инициации, скорее всего требовал результатов, а результаты пока были только на бумаге в виде медицинских отчетов, над которыми я билась в тайне от Панфилова вот уже вторую неделю.

— Садитесь, Анна, — Панфилов даже не поднял головы. — Сейчас я закончу с Алексеем Петровичем…

Я обернулась. В углу дивана, заваленного картами, сидел Алексей.

— Анна Львовна! — он склонился в поклоне, задержав мою руку в своей чуть дольше, чем позволял этикет. — Вы выглядите... как весеннее утро в этом суровом Петербурге.

Рядом со мной раздался звук, похожий на подавленный рвотный позыв. Лука, невидимый и неслышимый для мужчин, уже устроился на подоконнике, сложив ноги крестом.

— Весеннее утро? Серьезно? — простонал бес. — Этот юноша питается исключительно стихами Фета? Анна, умоляю, спроси его, не тошнит ли его от собственной возвышенности. И посмотри на этот мундир — он же латаный в трех местах! Чистая душа в обносках... какая безвкусица.

Я мягко освободила руку, стараясь не смотреть в сторону кривляющегося Луки. Мне необходимо было расспросить Алексея о новостях, но ротмистр устроил все так, что мы с ним должны были разминуться.

— Благодарю, Алексей Петрович. Вы, кажется, заняты сейчас чем-то важным? Не хотите ли дождаться меня? – я указывала взглядом на окно, давая понять, что он может дождаться меня, как всегда, в парке.

— Алексей Петрович слишком занят, чтобы развлекать вас, моя дорогая пле-мян-ни-ца, — даже не взглянув на меня, по слогам ответил за офицера мой начальник.

Лука спрыгнул с подоконника и по-хозяйски прошелся за спиной Панфилова, запуская пальцы в его табакерку.

— Ротмистр — упрямый осел, — констатировал он. — А этот ваш златокудрый Алексей... Анна, посмотри, как он на тебя смотрит. Он же уверен, что ты — ангел милосердия. Если он узнает кто ты на самом деле, его инфантильное сердечко лопнет, как перезрелый помидор.

Алексей не дал мне знака, что будет ждать, совершенно отстраненно принял от ротмистра документы и попрощавшись вышел.

— Куда меня понесет сегодня, Глеб Иваныч? Очередное скучное мероприятие? Может вы все же расскажете мне о детях? Есть в деле что-то новое? — спросила я, игнорируя Луку.

— В трущобы Сенной, — Панфилов выпрямился, и в его глазах блеснул холодный стальной блеск, который на миг сделал его похожим на настоящего начальника. Ну, то есть он и был им, но сегодня, кажется, произошло что-то такое, после чего он точно терпеть мои выходки не станет – решила я и прикусила язык. — Говорят, там живет старуха, которая держит приют для бездомных детей. И одна из них — удивительной красоты девочка, которая наизусть читает сказки. А потом люди не помнят, что с ними произошло. Вот такое вот задание. Выясните там все, почистите, если нужно. Берите помощников, коли вдруг образумились. Все. У меня для вас всё!

— Сенная, — скривился Лука, поправляя манжеты. — Фу, Анна, там грязь и клопы. Но, полагаю, вы сегодня столкнетесь с чем-то тяжелым. Понимаете, если это то, о чем я думаю, увидев эту маленькую дрянь, вы не сможете выполнить свои обязанности. Идемте же, пока наш благородный «дядюшка» не начал рычать. Что-то мне подсказывает, что ему сегодня не до шуток.

Я кивнула Панфилову, не дожидаясь его разрешения.

— Мы проверим Сенную. И если я найду хоть один след потустороннего, Глеб Иванович, разберусь. Отчет принесу или отправлю завтра.

Когда мы вышли на улицу, Лука остановился еще о того, как я начала давать указания и сам сказал:

— Поезжайте на Сенную, душа моя. Думаю, мне хватит этого времени, чтобы хоть что-то здесь пронюхать и нагнать вас ровно в тот момент, когда вы выйдете из экипажа.

— Спасибо, Лука, — прошептала я и улыбнулась. Его рыжий взгляд скользил по моему лицу медленно, словно разыскивал на нем неразличимые человеческому взгляду мимические морщинки.

Я, наверное, не так торопилась бы на Сенную, если бы не девочка, читающая сказки. В голове моей очень быстро компилировались причинно-следственные связи. Там, где сказки, там и книжки, а где книжки, там и нашей вполне могло быть место.