Глава 43

Утро выдалось пронзительно-ясным. Солнце бесцеремонно заглядывало в окна, высвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе. Я наблюдала за этим танцем, попивая крепкий кофе, и чувствовала странную смесь удовлетворения и легкой тревоги.

Лука после вчерашнего «пиршества» с портным изменился. Он больше не мерцал, как испорченная неоновая вывеска, и не пытался каждую секунду выкинуть какую-нибудь пакость. В нем появилась весомость, почти человеческая солидность. Он даже соизволил похвалить Катерину за чисто вымытый пол, что само по себе было событием космического масштаба.

— Ну что, госпожа, — промурлыкал он, поправляя воображаемые манжеты. — Сегодня мы идем просвещаться? Библиотека — это прекрасно. Запах старой бумаги, тишина и тысячи нелепых человеческих мыслей, запертых в кожаные переплеты. Почти как тюрьма, только с алфавитным указателем.

Катя, которая уже давно не боялась Луку, а скорее воспринимала его как ворчливого, но интересного дядюшку, быстро накинула пальто.

— Анна Сергеевна, я ведь пригожусь? Я умею быстро искать по полкам, если придется, а еще, могу быстренько посмотреть на людей, которые приходят в библиотеку. Они, в основном, бездельники, знаю я таких, — в её глазах горел тот самый огонек любопытства, который я так ценила.

— Поедем все вместе, — решила я. — В этом деле любая деталь может стать ключом.

Здание Публичной библиотеки встретило нас величественным молчанием гранита и колонн. Когда мы вошли внутрь, я на мгновение замерла, оглушенная этим величием. Огромные своды, бесконечные ряды дубовых стеллажей, уходящие в полумрак, и этот специфический аромат — смесь пыли, клея, кожи и вечности.

Я на секунду закрыла глаза и вдруг кожей почувствовала тот гигантский прыжок во времени, который совершила. В моем «прошлом» (которое для этого мира было далеким будущим) информация была чем-то невесомым, цифровым, мгновенным. Один клик — и перед тобой все ответы мира. А здесь... здесь знание имело вес. Оно было тяжелым, физически осязаемым, его нужно было добывать, перелистывая хрупкие страницы. Эта мощь человеческой мысли, зафиксированная на бумаге, вызывала у меня почти физический трепет. Я была здесь чужой, пришелицей из века скоростей, но этот медленный, чинный мир книг внезапно показался мне более настоящим.

Библиотекарь, которого мы нашли за массивным столом, идеально вписывался в интерьер. Седовласый мужчина лет пятидесяти, с приятной полнотой и добрым, но проницательным взглядом. Он напоминал мне старого кота, который знает все потайные ходы в этом доме.

— Чем могу быть полезен столь достойным дамам? — он вежливо приподнялся, поправляя очки в тонкой оправе.

— Мы ищем девушку по имени Варя, — начала я, стараясь говорить мягко. — Она часто бывает здесь. Возможно, заводит знакомства, легко вступает в беседу с молодыми людьми, очень общительная.

Мужчина нахмурился, его пальцы привычно забарабанили по столу.

— Варя... Варвара... Знаете, милочка, здесь столько Варвар проходит за неделю. И каждая вторая любит поболтать, вместо того чтобы грызть гранит науки. Есть ли у вас какое-то более точное описание? Рост, особые приметы, одежда?

Я замялась. У меня в голове был лишь призрачный образ, сотканный из чужих слов и моих собственных догадок. Я уже была готова признать поражение, как вдруг Катерина, стоявшая чуть позади, подала голос:

— Она похожа на меня.

Библиотекарь удивленно посмотрел на девочку.

— На тебя, дитя? Так вы сестры?

— Да, на меня. Но мы не сестры. Просто, нас с ней часто путают, — Катя сделала шаг вперед, её лицо стало серьезным. — В общих чертах. Только, может быть, постарше. Но ростом точно такая же. У неё такие же волосы, и она умеет... — Катя запнулась, подбирая слово, — умеет казаться своей.

Я посмотрела на Катерину и вдруг осознала, что девочка и правда не только очень рослая для своих четырнадцати лет, но и умеет сложить слова в предложение как взрослая. В ней уже угадывалась та стать, которая была у её матери, Анастасии. Если Варя — её зеркальное отражение или просто типаж, то она должна быть весьма заметной особой.

В глазах библиотекаря на мгновение вспыхнуло узнавание. Он замер, приоткрыв рот, будто хотел что-то сказать. Но потом этот огонек так же быстро угас. Он тяжело вздохнул, плечи его разочарованно опустились.

— Нет... Простите. Мне показалось, что я вспомнил одну особу, но она была... — он неопределенно махнул рукой в воздухе. — Нет, это не она. Слишком много лиц, знаете ли. Память — штука капризная, особенно в моем возрасте.

Я чувствовала, что он что-то упускает, но давить было бессмысленно. Я быстро достала листок бумаги, написала свой адрес и протянула ему.

— Если всё же вспомните — умоляю, дайте знать. Это не просто любопытство, дело срочное и, боюсь, очень важное для многих людей.

Он принял записку с легким поклоном, но взгляд его оставался туманным. Мы вышли из библиотеки в смешанных чувствах.

Обратный путь в экипаже превратился в настоящий симпозиум по криминалистике. Лука и Катерина, которые за последние дни сблизились до странной степени, устроили жаркий спор.

— Я тебе говорю, Катюша, — вещал Лука, закинув ногу на ногу и выглядя совершенно довольным жизнью. — В этой истории нет места случайностям. Если эта Варя — не просто девчонка, а что-то... иное? Подумай сама: зачем ей дети? Дети — это чистая энергия, не замутненная тяжелыми грехами и бытовыми проблемами.

— Ты хочешь сказать, что она — ведьма? — Катя слушала его, затаив дыхание. — Женщина, которая притворяется девочкой, чтобы втираться в доверие?

— Именно! — Лука щелкнул пальцами, из которых вылетела маленькая, едва заметная искра. — Она собирает их, как коллекционер — бабочек. Лишает их жизненных сил, выпивает их «завтра», чтобы обеспечить себе вечное «сегодня». Посмотри на неё нашими глазами: маленькая, невинная... а внутри — древняя, как этот город, старуха с пустыми глазницами.

— И она их не убивает сразу, — подхватила Катя, её глаза азартно блестели. — Она оставляет их угасать, как свечи. А когда они становятся ей не нужны, она ищет новых. Поэтому их десять! Или больше.

Я слушала их болтовню, прислонившись лбом к прохладному стеклу экипажа. С одной стороны, их фантазии казались дикими, с другой — в этом мире, где бесы пьют чай в гостиных, ничто не казалось невозможным. Но больше всего меня поражало другое: Лука.

Сытый бес — это был совершенно иной тип существа. Он перестал быть капризным подростком, который вечно ноет и требует внимания. В его суждениях появилась глубина, в поведении — сдержанность. Он словно повзрослел на пару веков за одну ночь. Если бы он был человеком, я бы сказала, что он наконец-то нашел свою профессиональную нишу. Но он был бесом, и это делало его еще более непредсказуемым.

Дома эти двое настолько увлеклись своими теориями, что даже не заметили, как начали действовать в унисон. Они вместе накрыли на стол — Катя приносила тарелки, а Лука, клянусь, я видела это краем глаза, помогал ей передвигать стулья почти не касаясь их. Они уселись обедать, совершенно забыв позвать меня, поглощенные обсуждением того, как именно «Варя» похищает тени детей.

Я не стала им мешать. Сама сварила себе кофе, прислушиваясь к все новым и новым версиям происходящего — этот ритуал помогал мне собраться с мыслями — и устроилась на диване в гостиной. Из столовой доносились обрывки их разговора.

— ...а если она использует книгу как приманку? — голос Кати.

— Книга — это не приманка, это дверь, — наставительно отвечал Лука. — Ты же знаешь, как это бывает у полубесов... или как вас там называть, рожденных от связи тени и плоти? У вас чутье на такие вещи должно быть острее.

Я замерла с чашкой в руках. «Полубесы». Вот, значит, как это называется. Катерина, дитя двух миров. Теперь понятно, почему она так легко нашла общий язык с Лукой. Они были одной крови, хоть и в разных пропорциях.

Немного отдохнув, я решила, что сидеть дома — преступление против логики. Нужно было проверить, что происходит в больнице. Я оделась, стараясь выглядеть максимально официально и при этом элегантно — в этом городе одежда часто заменяла паспорт.

В Градской больнице меня уже хорошо знали. В закрытый корпус я прошла почти без задержек. Жандармы у входа, суровые люди в мундирах, при моем появлении лишь выпрямились и козырнули. Я знала, что за моей спиной шепчутся. Для них я была «той самой» племянницей ротмистра, избалованной аристократкой с медицинскими причудами, которая крутит роман с Алексеем Петровичем. Что ж, пусть думают так. В этом мире репутация «опасной и капризной женщины» — отличный щит.

Алексея в клинике не оказалось, что меня немного разочаровало, но в палате я застала Ивана Ильича. Доктор выглядел уставшим, под глазами залегли глубокие тени, но увидев меня, он просиял.

— Анна Сергеевна! Какое счастье. Я как раз хотел обсудить с вами нашего нового пациента. Ивана. Очень интересно вы рассуждаете, свежо и даже слишком прогрессивно для дамы. Ваш неза… незамыленный, так скажем, взгляд на вещи заставляет меня тоже думать несколько иначе.

— Как он? — я подошла к кровати, на которой лежал подросток. Лицо его было бледным, почти прозрачным, а дыхание — прерывистым.

— Тяжело, — вздохнул Иван Ильич. — Алексей Петрович обнаружил его почти случайно. Его люди обходили семьи, которые подходили под группу, в которой находятся эти дети… Даже не знаю, как поручик пришел к этому варианту. Родители Ивана — люди простые, они до последнего думали, что это просто простуда. В больницу не обращались, доктора семейного не имеют.

Я очень хотела рассказать Ивану Ильичу о наших поисках в библиотеке, о теории Луки и Кати, но вовремя прикусила язык. В медицине, как и в следствии, разглашение информации раньше времени может всё испортить. Да и как бы я объяснила ему, откуда у меня такие подозрения? Со слов моего домашнего беса? Да еще и книга. Волшебная, так скажем. Скажи такое врачу, и он не просто тебя засмеет, но и вовсе перестанет допускать до пациентов.

Доктор внимательно посмотрел на меня. — Анна Сергеевна, простите мне моё любопытство... Но где вы получили такое блестящее… если не медицинское образование, то знания? Ваши замечания по поводу симптомов, ваша манера осмотра... Это не похоже на курсы сестер милосердия.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нужно было отвечать быстро.

— Мой отец был доктором, — я опустила глаза, стараясь придать голосу печальную окраску. — Он очень хотел сына, чтобы передать ему практику, но родилась я. И он... он обучал меня всему, что знал сам. Мы проводили часы за анатомическими атласами и обсуждением случаев.

— Вот как? — Иван Ильич оживился. — А как была его фамилия? Возможно, я знал его? В нашем кругу все на виду.

Сердце пропустило удар. Вот он, риск, о котором я не подумала. Медицинский мир Петербурга конца девятнадцатого века — это тесный клуб.

— Простите, Иван Ильич, — я прижала платок к губам, изображая нахлынувшее горе. — Мне всё еще слишком тяжело говорить об этом. Потеря была внезапной, и воспоминания причиняют мне боль. Давайте лучше вернемся к Ивану.

Я видела, что доктор хочет расспросить меня дальше, но его деликатность взяла верх. Он виновато кашлянул и начал перечислять препараты, которые уже применялись к «заболевшим». Я слушала его, кивала, а сама думала о том, что ложь становится всё сложнее.

Выходя из больницы, я чувствовала на себе взгляды. В этом здании я сегодня была единственным ярким пятном. Но внутри меня росло холодное понимание: мы приближаемся к развязке. И эта развязка может оказаться куда страшнее, чем все сказки, которые Лука рассказывает Катерине.