Глава 42

Утро на Литейном встретило меня суетой и запахом конского навоза. Алексея нигде не было. Сослуживцы лишь пожимали плечами, стараясь не смотреть мне в глаза — женщина в жандармерии до сих пор воспринималась как некое досадное недоразумение или экзотическая зверушка.

Я уже собиралась уходить, когда сзади раздался резкий, как удар хлыста, голос:

— Ищете кого-то, Анна Львовна? Или просить чего изволите? Неужто вас бросил ваш тайный воздыхатель, сделавший вас содержанкой?

Ротмистр Глеб Иваныч вырос за моей спиной так внезапно, будто материализовался из табачного дыма. Его колючие глаза буравили мою спину.

— Я пришла не к вам, — ответила я, оборачиваясь и стараясь сохранить холодное достоинство. — Мне нужен Алексей Петрович. Срочно.

Ротмистр хмыкнул, поправляя перчатки.

— Офицер сегодня занят делом чрезвычайной важности. Собирает родителей всех этих... пострадавших детей в одном месте. Решили, так сказать, централизовать скорбь, чтобы под окнами Градской больницы не устраивали митинги.

— И родители нового заболевшего тоже будут? — я подалась вперед, забыв о предосторожности.

Глеб Иваныч нахмурился, его голос упал до свистящего шепота:

— Какого черта ты суешь нос не в свое дело? Откуда ты знаешь про нового? Алексей болтлив сверх меры, я посмотрю.

— Дайте мне адрес, — потребовала я.

Ротмистр свел брови к переносице и, ничего не ответив, круто развернулся на каблуках, направляясь в свой кабинет. Я, недолго думая, припустила за ним.

— Ну пожалуйста, Глеб Иваныч! Мне очень нужен этот молодой человек. Он мне... нравится. А вчера я имела неосторожность его обидеть, хочу загладить вину, пока он не наделал глупостей с горя.

Ротмистр остановился у двери кабинета и посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

— Нравится? Бросьте, Анна. Такие бессердечные особы, как вы, любят только хруст ассигнаций и мягкость шелковых простыней. Вы живете в этом своем доходном доме как куртизанка высшего разряда, а строите из себя сестру милосердия.

Это было грубо. Даже для него. Но я знала его слабое место — он терпеть не мог женских сцен.

— Ах так? — я театрально прижала платок к губам. Лицо мое моментально исказилось, в глазах заблестели вполне настоящие слезы (годы практики в морге научили меня вызывать нужные эмоции по щелчку пальцев). — Вы бессердечный мужлан, дядюшка! Жестокий, черствый сухарь! Я к вам со всей душой, а вы...

— Иди за мной! — рявкнул он, пугаясь, что мой голос сорвется на визг, который услышит все управление.

В кабинете он быстро черкнул адрес на клочке бумаги и буквально швырнул его мне.

— Он уехал десять минут назад. Если поспешите, застанете. Но в дело не вмешиваться! Завтра мне принесут распоряжение, и я дам тебе новое задание. Хватит в игрушки играть.

— Снова бес из земли и палок? — съехидничала я, мгновенно вытирая слезы и пряча бумажку в ридикюль.

— Радуйся, что пока из земли, — буркнул он, почти выставляя меня за дверь. — Ступай уже.

Оказавшись на улице, я по привычке хотела пожаловаться Луке на несносный характер начальства, но вовремя вспомнила — бес сейчас занят «трапезой». И, к своему удивлению, я почувствовала укол одиночества. Мне не хватало его ядовитых комментариев и вечного нытья. Без него Петербург казался просто холодным городом, а не театральной декорацией для мистической драмы.

Старый госпиталь на окраине выглядел удручающе. Облупившаяся штукатурка, ржавые решетки и тяжелые дубовые двери, у которых дежурили двое хмурых жандармов. Пару экипажей стояли поодаль, кучера нервно курили, поглядывая на окна.

Я уверенно подошла к охране.

— Я к офицеру Алексею Петровичу. У меня срочное донесение от ротмистра, — я слегка помахала бумажкой, на которой был написан адрес, надеясь, что жандарм не станет вчитываться.

Упоминание ротмистра подействовало безотказно. Меня провели внутрь. Запах здесь был специфический: смесь уксуса, хлорки и старого, непроветриваемого горя. Огромное крыло здания было выделено под это странное собрание.

Алексей увидел меня в конце длинного коридора. Его лицо выразило целую гамму чувств — от испуга до тайной радости. Он быстро подошел и завел меня в огромную палату. Кровати отсюда вынесли, поставив вместо них длинные лавки, на которых сидели люди. Десятки людей.

— Анна? Что вы здесь делаете? — шепотом спросил он, отпуская провожатого.

— Что здесь происходит, Алексей? Зачем этот съезд скорбящих?

— Доктор Венчицкий пожаловался, что родители осаждают Градскую больницу. Они кричат, требуют ответов, мешают работать. Ротмистр велел собрать их здесь, чтобы «провести разъяснительную беседу». Но они же не дураки, Анна. Они понимают, что их детей просто спрятали за стену, из-за которой нет вестей.

Я осторожно вывела его в коридор, подальше от лишних ушей.

— Слушайте меня внимательно. Вчера, когда мы ушли от того мальчика, Ивана, Катерина рассказала мне кое-что важное. Она подружилась с его сестрой.

Лицо Алексея вытянулось. Я продолжала:

— Появилось имя. Варенька. Некая девочка, которая знакомится с детьми в библиотеках или на улице. Она кажется им больной — чихает, выглядит бледной. И она дает им книгу. Интересную книгу, которую «обязательно нужно прочесть».

— Книга... — прошептал Алексей. — Значит…

— Именно. Мне нужно поговорить с ними. Со всеми. Прямо сейчас.

Алексей замялся, оглядываясь на сослуживцев, которые с любопытством поглядывали на нас из конца палаты.

— Анна, я не могу... Как я объясню ваше присутствие? Вы здесь официально никто.

— Скажи, что это приказ ротмистра. Что женщинам люди доверяют больше, что я здесь, чтобы собрать анамнез... придумай что-нибудь! Ты же закон и порядок тут, в конце концов.

Он прикусил губу, вглядываясь в мои глаза, и, видимо, нашел там ту уверенность, которой ему самому не хватало.

— Хорошо. Идите за мной.

Следующие три часа превратились в кошмарный марафон человеческого горя. Я переходила от одной семьи к другой, записывая в блокнот каждое слово. Я спрашивала не о симптомах — их я знала и так. Я спрашивала о случайных встречах, о новых друзьях, о вещах, которые дети приносили в дом. А потом напоминала о девочке. И описывала свою Катерину.

Из тридцати семей о Вареньке вспомнили только трое.

— Да, была такая, — говорила заплаканная мать Оленьки. — Приходила к нам. Тихая такая, всё в платочек чихала. Оленька её жалела, говорила — сиротка, а такая образованная. Принесла ей книжку в кожаном переплете, сказала, что это сказки о старых временах. Оленька её под подушкой держала...

Другой отец вспомнил тоже:

— Мой сорванец тоже про библиотеку заладил. Мол, встретил там барышню, она ему книжицу дала почитать, чтобы в науках преуспел. Я еще удивился — когда это мой лентяй книгами заинтересовался?

Картина складывалась пугающая. Варенька не была случайным прохожим. Она была разносчиком. Своего рода «нулевым пациентом», который сознательно или нет распространял заразу через предмет. Только, вот, сама-то Варенька не лежит ли сейчас при смерти?

Но когда я подошла к родителям Ивана — тем самым, у которых мы были вчера, — меня ждал сюрприз.

— Нет, Анна Львовна, — покачал головой отец Ивана. — Никакой Вареньки мы не видели. Ваня всё дома сидел, помогал мне. В библиотеку? Да когда ему? У нас каждая копейка на счету.

Я настояла поехать к ним, чтобы поговорить с Машей. И к моей радости, мать семейства, молча посмотрела на мужа. Будто сказала: «Ты оставайся, а я съезжу, и сделаю все что могу и не могу». Он кивнул.

Это была женщина той редкой породы, которую не ломают даже самые страшные известия. Высокая, сухая, с прямой спиной и взглядом, в котором горело не отчаяние, а ледяная, деятельная решимость. Она была из тех, кто в одиночку вытаскивает семьи из пожаров и стоит до последнего у операционного стола. Голос её был низок и тверд.

— Мой муж останется здесь, с Ваней. Он... слабее меня. А я поеду с вами. Маша дома, с младшими. Если кто и знает, с кем болтал мой сын по вечерам, так это она.

Сначала Маша не поняла о какой девочке я спрашиваю, но когда я упомянула нашу Катерину, похожую на нее, то и Маша, и Евдокия Сергеевна – мать последнего пациента градской больницы, будто ото сна отряхнулись.

— Погодите, — вдруг встряла Машенька, младшая сестра Ивана, та самая, что вчера назвала Катерину «Варенькой». — Матушка, а помните, когда вы на рынок уходили, к Ване девушка приходила? Я её в окно потом видела. Она еще в ворота долго стучала, а потом записку в щель просунула. Ваня её взял и сразу в сарай ушел.

Евдокия ударила себя ладонью по лбу.

— Будто глаза отвели! Да как я могла забыть! Она ведь и потом, когда Иван зачихал, приходила, а я ее выгнала!

У меня картинка складывалась очень четкая: Варенька приходила, когда взрослых не было дома. Она знала расписание семьи. Она знала, когда бить. А еще… болеть они начинали до того, как книга попадала в их руки!

Я завезла Евдокию в госпиталь, рассказала все, что узнала за сегодня Алексею и попросила искать эту девочку. Бросить все силы на ее поиски, и не бояться ротмистра, потому что, если не Варенька, нам ни за что не найти концов!

Из госпиталя я вышла, когда солнце уже начало клониться к закату. Это меня удивило. Я поняла, что не ела сегодня, но голода не чувствовала. Голова гудела от обилия информации и чужих слез. Петербург окутывался своим привычным холодным саваном.

На подножке моего экипажа, как ни в чем не бывало, сидел Лука. Он выглядел... лоснящимся. Если бы бесы могли поправляться, он бы точно прибавил в весе. Его глаза светились довольством, а в движениях появилась ленивая грация сытого хищника. А еще, на нем был дорогой костюм. Как он смог поменять одежду, хоть и призрачную, я не представляла.

— Ну как обед? — спросила я, забираясь в экипаж.

— Превосходно, госпожа, просто превосходно! — облизнулся он. — Портной оказался на редкость питательным. Столько мелких, гнусных тайн, столько страха перед будущим... Я чувствую, как мои силы восстанавливаются. Теперь я готов хоть на штурм Зимнего.

— Не торопись со штурмом. Там и без тебя охочие найдутся. У нас есть проблема посерьезнее.

Лука прищурился, и его веселость во время моего рассказа мгновенно сменилась хищным интересом.

— Книга из Предела не любит, когда её читают просто так, Анна. Она требует внимания. И если эта девчонка её разносит... значит, она уже не совсем девчонка. Или кто-то заставляет ее, что куда правдоподобнее.

— Мы едем в библиотеку, — отрезала я кучеру. — В ту самую, центральную. Если эта Варенька там охотится, мы должны найти её след раньше, чем она найдет одиннадцатого ребенка.

— Ты серьезно? А то, что солнце гаснет, и вот-вот нас поглотит темнота, ты не замечаешь? И ребенок дома один, поди голодная, — Лука отошел, чтобы я прошла в экипаж, сел рядом. — Утро вечера мудренее, душа моя!

Экипаж тронулся, унося нас в сумерки. Я сжимала в руке блокнот, чувствуя, как магический пояс на талии начинает вибрировать, откликаясь на близость чего-то по-настоящему древнего и злого. И мне чудилось, что Лука теперь тоже совсем не прост, и я еще пожалею о своей слабости.

Портной был лишь закуской. Настоящее пиршество смерти только начиналось, и я, хозяйка беса, была единственной, кто мог составить меню для этого приема.