Глава 41

Утро началось не с кофе, а с того, что Лука, материализовавшийся в виде долговязого приказчика в излишне накрахмаленном воротничке, уже пятнадцать минут методично капал мне на мозги.

— Анна, душа моя, ну будь же ты благоразумна! — он картинно всплеснул руками, едва не задев люстру. — Портной — это не просто человек. Это консервированный деликатес, приправленный грехами и страхом. Если ты хочешь, чтобы твой верный слуга имел силы защищать тебя от столичных сквозняков и заезжих чернокнижников, мне нужно питаться правильно! А ты держишь его в подвале, как залежалую репу.

— Если ты не замолчишь, я начну кормить тебя исключительно святой водой и чтением псалмов на ночь, — отозвалась я, затягивая шнуровку корсета. — Портной — свидетель. И пока он не выговорит всё, что сотворил, он неприкосновенен.

— Диета из моральных принципов — самая изнуряющая вещь на свете, — буркнул бес и внезапно растворился в воздухе.

В дверь решительно постучали. Я отправила Катерину открыть, но не удержалась сама, и, накинув халат, вышла в прихожую. На пороге стояли Алексей Петрович и Борис. Вид у обоих был такой, будто они всю ночь провели, изучая протоколы вскрытий при свете огарка свечи. Я удивленно приподняла бровь, но отступила, пропуская их в прихожую.

— Катенька, деточка, распорядись насчет чая, — крикнула я в глубь дома. — И печенье то, с корицей, не забудь.

Мы прошли в гостиную. Алексей Петрович, обычно безупречно собранный, нервно потирал переносицу. Борис же просто выглядел как туча, готовая разродиться грозой.

— Что привело вас в такой час? — спросила я, усаживаясь в кресло и поправляя полы халата. Мой магический пояс, скрытый под платьем, привычно холодил кожу, даря обманчивое, но приятное чувство всевластия.

— Десятый, Анна, — глухо произнес Алексей. — Еще один подросток. Иван, шестнадцать лет. Но самое скверное не это. Он уже в «терминальной» стадии, как и те первые бедолаги, которых мы нашли в начале месяца. Болезнь съела его за считанные дни.

— Десятый? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Вы уверены, что…

— Теперь я вообще ни в чем не уверен, — перебил его Борис. — Мы думали, что контролируем ситуацию, но этот мальчик... Доктор в больнице буквально выставил его родителей за дверь. Сказал, что «места нет, а истерики мешают науке». Мы решили съехать к ним на окраину. Людям нужно хоть что-то объяснить, пока они не подняли на вилы ближайшего аптекаря. — Я еду с вами, — отрезала я, вставая. Выяснять, почему Борис ведет себя так, словно изначально вел дело, попросту не было времени. Да и желания.

Алексей кивнул, в его глазах промелькнуло облегчение:

— Мы именно об этом и хотели вас просить, Анна. Ваш взгляд... он трезвее нашего.

Из угла послышалось издевательское шипение Луки, невидимого для мужчин: «Конечно, едем! Едем смотреть на нищету и страдания, это же так освежает аппетит! А портной тем временем зачерствеет, как вчерашний калач...»

— Замолчи и собирайся, — шепнула я, проходя мимо пустого угла.

Катерина, принесшая поднос с чаем, замерла:

— Анна Львовна, возьмите меня с собой! Пожалуйста. Я всё в доме убрала, Степаниде помогла, мне тут... скучно. Стены давят. Может и пригожусь зачем, ну, мало ли, сбегать куда, или подслушать… ну, я у вас-то этим не занимаюсь, а вообще… слух у меня знаете какой!

Я хотела было отказать — не место ребенку там, где пахнет смертью и безнадегой, — но посмотрела в её глаза, полные какой-то взрослой решимости, и сдалась.

— Хорошо. Но будешь слушаться беспрекословно.

— Прекрасно! Просто великолепно! — голос Луки, теперь уже осязаемо-скрежещущий, раздался прямо у моего уха. — Теперь у нас не следственная группа, а передвижной сиротский приют. Давай еще козу наймем и медведя с балалайкой, чтобы окончательно вписаться в сельский пейзаж. Анна, мы «скатились». Из грозных охотников за нечистью в нянек при пансионе.

Мы выехали незамедлительно. Окраина Петербурга встретила нас серыми испарениями и запахом гниющей древесины. Дом Ивана оказался небольшим, но когда-то, видимо, вполне добротным строением, которое держалось на добром слове и нескольких слоях старой краски. Двор чисто подметен, но эта чистота лишь подчеркивала бедность: заштопанные простыни на веревках, видавшая виды одежда.

Внутри нас встретила тишина, пропитанная любовью и тихим горем. Трое детей жались друг к другу на диванчике, а мать, женщина с изможденным, но удивительно добрым лицом, пыталась согреть руки у печи.

— Это Катерина, моя племянница, — представила я девочку. — Катя, побудь с ребятами во дворе или в сенях, нам нужно поговорить с родителями Ивана.

Мужчины начали расспросы. Я ходила по комнате, подмечая детали. Здесь не было роскоши, но каждый угол дышал заботой. Старые игрушки, аккуратно сложенные книги, чистые, хоть и поношенные платья. Мы провели там час. Снова те же симптомы: внезапный жар, чихание, переходящее в замедление дыхания, странная апатия. И снова — ни одной зацепки. Никто не заходил, ничего подозрительного не ели, в дурные компании не вступали.

Мы уезжали, чувствуя себя абсолютно беспомощными. Алексей хмурился, Борис молчал, а я чувствовала, как отчаяние начинает медленно затапливать сознание.

Вернулись мы уже сильно после обеда. В доме было тепло, но уют не радовал. Я заперлась в кабинете, разложив перед собой записи по делу о детях, пытаясь найти хоть какую-то закономерность.

Лука, приняв свой привычный облик — нечто среднее между вальяжным дворянином и тенью — вышагивал по ковру.

— Знаешь, Анна, — начал он свой очередной спич, — чем беднее эти ваши аристократы или просто люди, тем они... честнее в своей доброте. Видела, как та девочка, Машенька, опекала мелких? Прямо святое семейство в миниатюре. Людям в таком состоянии определенно нужно помогать и словом, и делом, а вот тем, кто пожирнее живет, понажористее, нужно прощаться с земными тяготами... ну, или хотя бы с деньгами. Катерина, ты ведь понимаешь, о чем я?

Катя, сидевшая в глубоком кресле с томиком стихов, подняла голову. Её лицо было серьезным.

— Заметила, — тихо сказала она. — Машенька очень добрая. Она только всё время извинялась передо мной.

— За что? — я отвлеклась от бумаг, глядя на нее.

— Она меня несколько раз Варенькой назвала. Сказала, что мы с этой Варей очень похожи — и ростом, и волосами. И всё сокрушалась, что Варя больше не приходит. Мол, зря матушка на нее так окрысилась. Маша говорит, что Варя не виновата, что Иван заразился.

Я медленно отложила перо. В комнате как будто стало на несколько градусов холоднее. Лука замер на полушаге, его глаза-угольки вспыхнули интересом.

— Варенька? — мой голос прозвучал неестественно ровно. — Заразила? Катя, расскажи подробнее, что именно сказала Маша.

— Ну... — Катерина нахмурилась, вспоминая. — Маша сказала, что пару недель назад Иван привел в дом девушку. Они в библиотеке познакомились. Такая милая, скромная, только чихала постоянно. Говорила, что это у нее на дым. Матушка еще тогда заворчала, мол, простуженная, детей заразишь. А на следующий день Иван и сам чихать начал. Варя пришла снова, хотела его проведать, но матушка её даже на порог не пустила, прогнала. Варя тогда очень просила передать Ивану книжку, чтобы ему скучно не было болеть. И просила сказать, чтобы он выздоравливал скорее.

Я почувствовала, как внутри меня что-то с щелчком встало на место. Это не было озарением, это было ледяным душем.

— Книжку? — переспросил Лука, и в его голосе впервые за вечер не было сарказма, только хищное предвкушение. — Она оставила книгу?

— Да, — кивнула Катя, не понимая, почему мы так напряглись. — Маша сказала, Иван её из рук не выпускал, пока в больницу не увезли.

Я окаменела, глядя в пустоту перед собой. Мы, наконец поймали самый кончик веревочки: теперь у нас была некая девочка Варя! И книга, которая путешествовала из дома в дом, как черная метка.

— Лука, — прошептала я, чувствуя, как пояс на талии начинает вибрировать от избытка моей ярости. — Кажется, мы нашли нашу «нулевую пациентку». И она вовсе не больна.

Бес осклабился, обнажая ряд острых зубов: — Кажется, госпожа! И, клянусь Пределом, эта «Варенька» ответит мне за мой несостоявшийся обед портным.

Серый петербургский рассвет едва просачивался сквозь тяжелые портьеры, когда я приняла решение. В медицине есть понятие «безнадежный пациент», а в моей нынешней жизни — «отработанный материал». Портной, запертый в подвале, уже не был человеком. Он был сосудом, из которого мы выкачали все крупицы истины, оставив лишь дрожащую оболочку, наполненную липким страхом и безумием.

Я стояла у окна, застегивая пояс свой пояс — тот самый, что стал моей броней. Лука замер за моей спиной, его присутствие ощущалось как легкий сквозняк, пахнущий озоном и старым кладбищем.

— Ладно, — сказала я тихо, глядя на свое отражение в зеркале. — Забирай его, Лука. Мне он больше не нужен. Всё равно он на грани того, чтобы окончательно потерять рассудок. Пусть уж лучше послужит твоему «ресурсу», чем просто сгниет в тишине.

В комнате словно взорвался невидимый фейерверк. Бес не просто обрадовался — он впал в какой-то экстатический восторг. Если бы он мог материализовать хвост, тот бы сейчас пробил дыру в полу от радостного виляния.

— О, госпожа! О, свет моих очей! — запричитал он, носясь по комнате полупрозрачным вихрем. — Какая мудрость! Какая дивная, своевременная щедрость! Я всегда знал, что за этой ледяной маской железной леди бьется сердце, способное оценить нужды верного слуги. Портной... о, это будет изысканно. Такой тонкий букет страдания, такая выдержка!

Он подлетел к Катерине, которая как раз входила в комнату с подносом, и отвесил ей такой шутовской поклон, что девочка едва не выронила чашки.

— Катенька, душа моя! Живи в моей комнате, владей моими углами! Называй меня Лукерьей, как ты это делаешь за глаза. Сегодня я добр, как святой Николай перед Рождеством! Можешь даже передвинуть в комнате пыль, я не обижусь!

Девочка посмотрела на меня с немым вопросом. Я лишь слабо улыбнулась ей. Катя видела беса лучше, чем кто-либо, и её детская психика на удивление быстро адаптировалась к этому мистическому балагану.

На кухне Степанида, наша кухарка и последний оплот нормальности в этом доме, сердито гремела ухватами. Когда я зашла перехватить чаю, она методично крестилась, поглядывая на нас с Катей.

— Видит Бог, барыня, странные вы сегодня, — ворчала она, выставляя на стол тарелку с пышными оладьями. — Вы и обычно, конечно, не больно-то как все, но сегодня у вас явно что-то случилось! Улыбаетесь так, будто покойника оживили. И Катерина туда же... Если бы вы, Анна Сергеевна, не уплетали мой гуляш с таким здоровым аппетитом, я бы точно решила, что в доме нечисто, и ушла бы, не забирая жалования.

— Ну что ты, Степанида, — я мягко коснулась её плеча, ощущая тепло крепкой, натруженной женщины. — Куда же мы без тебя? Я и твои пироги — это неразделимый союз, скрепленный на небесах. Ты наш якорь в этом безумном мире.

Я быстро допила чай, чувствуя, как внутри разливается решимость. Лука уже исчез — полагаю, он отправился «обедать» в подвал, и я предпочла не думать о деталях этого процесса. Мне нужно было в Управление.