Глава 46

Мы ждали на улице. Сентябрьский Петербург не баловал теплом, и сырость Сенной постепенно пробиралась под сукно моего пальто, напоминая о том, что я здесь — чужеродное тело, антиген в воспаленном организме трущоб.

— Идут, — коротко бросил Лука. Он стоял у обшарпанной стены дома, небрежно скрестив руки на груди. Солнце, словно по заказу, пробилось сквозь серую вату облаков, выхватив из тени приближающуюся компанию. Сначала в дом, толкаясь и гомоня, проскочила стайка подростков — взъерошенные, в обносках, с глазами волчат и повадками тертых жизнью людей. А за ними, чуть отстав, шла она.

Я невольно задержала дыхание. В окружении двоих нагловатых пареньков лет тринадцати, которые двигались с той особой расслабленной грацией, что присуща будущим королям подворотен, шла девочка.

Маленькая, хрупкая, как фарфоровая куколка из дорогой лавки на Невском. Её волосы — золотистые, вьющиеся — вспыхнули под лучами солнца, создавая вокруг головы подобие нимба. Она не шла, она словно плыла над щербатым булыжником. Её лицо было пугающе неподвижным. Ни тени улыбки, ни проблеска детского любопытства. Только огромные, неестественно светлые глаза, устремленные прямо перед собой.

Абсолютно кукольная красота, от которой веяло не жизнью, а музейной тишиной. Она шагала так уверенно, будто видела каждый камешек, каждую выбоину лучше любого зрячего. В тот момент, когда они поравнялись с нами, девочка внезапно замедлила шаг. Она не повернулась ко мне. Её взгляд остановился ровно на той точке пространства, где застыл Лука. По моей спине пробежали мурашки, колючие и холодные, как крошка льда.

«Еще одна Катерина?» — пронеслась мысль. Но Катерина была полубесом, в ней бурлила жизнь и строптивость. В этой же малютке я чувствовала лишь пустоту, заполненную чем-то чужим.

— Вы меня видеть хотели? — раздался тонкий, серебристый и звонкий, как колокольчик, голосок. Она продолжала смотреть на Луку, игнорируя моё присутствие. Бес прищурился. Я видела, как он сделал три быстрых шага влево, затем вправо, проверяя свою догадку. Голова девочки поворачивалась вслед за ним с точностью часового механизма. Глаза в глаза. Бездна в бездну.

— Тебя, милое создание, — ответил Лука, и в его голосе впервые на моей памяти не было издевки. Только холодный профессиональный интерес. — Или того, кто тобой сейчас так ловко управляет.

Сопровождающие Вареньку пареньки заметно заволновались. Они переглядывались, явно не понимая, с кем говорит их подопечная — передо мной она почти не фиксировала взгляд, глядя куда-то в сторону.

— Ну, идите в дом, идите, не пугайтесь, — пробормотала странная девочка, косясь на меня. — Наша Марфа Игнатьевна не сильно разборчива к гостям, так что... Вы же там уже были, в доме-то?

— Были, — наконец обрела я дар речи, и Варенька медленно, словно нехотя, перевела свои льдистые глаза на меня. — Ждем именно тебя.

Мы вошли следом за ними. Внутри капустный дух стал невыносимым, почти осязаемым. Видимо, те, кто прибежал первыми, уже водрузили на огонь огромный котелок, чтобы разогреть то, что здесь гордо именовалось обедом. В гостиной, под низким потолком, вовсю кипела жизнь: двое детей лет восьми-десяти, мальчик и девочка, сосредоточенно расставляли по столу щербатые тарелки и раскладывали крошечные, почти прозрачные кусочки черного хлеба. Марфа Игнатьевна вышла из кухни, неся огромный чугунный котел, из которого валил пар, пахнущий кислой травой и старым жиром. Она одарила меня косой, торжествующей ухмылкой.

— Обедать вы с нами явно не станете, барышня, — проскрипела она, опуская котел на стол с тяжелым стуком. — Вы такое, чай, и не едите в своих палатах.

— Вы правы, не стану, — я старалась не смотреть на варево, которое больше напоминало пойло для скота. Моё сердце болезненно сжалось при виде того, как дети жадно уставились на хлеб. — Мы поговорим с Варенькой, а потом я возьму с собой пару ребят покрепче, и мы дойдем до рынка. Он через две улицы, еще не все разъехались. Купим мяса, нормального белого хлеба, масла.

Глаза детей мгновенно округлились. Даже суровая Марфа замерла, не донеся половник до тарелки.

— Уверю вас, голодными сегодня не останетесь, — добавила я, чувствуя, как Лука одобрительно хлопает меня по плечу.

— Только за мясо платишь ты, душа моя, — прошептал он. — Имей в виду, завтра вечером мы идем в казино. Нам нужно отыграть этот приступ благотворительности, иначе скоро сами будем грызть такой же капустный силос.

Я проигнорировала его сарказм, глядя на Вареньку. Девочка села за стол, но к еде не прикоснулась. Она сидела идеально прямо, и я вдруг поняла, что она слушает. Не меня, а все еще нудящего, как последняя, застрявшая между рамами, осенняя муха.

В гостиной воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только швырканьем за столом. Варенька ела сосредоточенно и изящно, что совершенно не вязалось с грубой деревянной ложкой и серой жижей в тарелке.

Я заметила, что только перед ней лежала чистая полотняная салфетка — маленькая привилегия в этом царстве засаленных рукавов.

— Посмотри на неё, Анна Львовна, — Лука материализовался на подоконнике, брезгливо разглядывая мутное стекло. — Сидит, словно за столом в Зимнем дворце. Этакая фарфоровая погибель. Ты заметила, как она на меня «смотрела»? У меня по фантомной коже до сих пор иголки бегают. Она не просто видит, она насквозь проникает.

Я проигнорировала его зуд и дождалась, пока девочка аккуратно вытрет растянутые в улыбке губы салфеткой. Слышала она моего беса, совершенно точно слышала!

— Варенька, — тихо начала я, — расскажи мне, как у тебя это выходит? Сказки твои... Люди после них не просто кошельки теряют, они целые куски жизни из памяти стирают. Возвращаются домой и не помнят, где были полдня. Это ведь не совсем актерское мастерство, верно?

Девочка молчала мгновение, её лицо оставалось неподвижной маской. — Я им душу лечу, барышня, — голос её прозвучал чисто, без единой фальшивой ноты. — Они после моих слов добрее становятся, светлее внутри. Обиды забывают, тяжесть сердечную. А деньги... деньги они сами отдают. По доброй воле. И не такие уж они большие, на Сенной-то баре не гуляют.

— Очаровательно, — фыркнул Лука, спрыгивая с подоконника и проходясь за спинами жующих подростков. — «Лекарь душ» с криминальным уклоном. Анна, спроси её, куда девается «излеченная» энергия? Ведь если из сосуда выливают яд, туда должно что-то заползти. Обычно — пустота.

Я не стала цитировать Луку, но голос мой стал жестче:

— Я пришла предупредить. Тобой и твоим «приютом» заинтересовались люди, которым никакие взятки полицмейстерам не закроют рот. Вы на крючке у тех, кто стоит гораздо выше.

Варвара медленно подняла голову. Её светлые, почти прозрачные глаза снова безошибочно нашли Луку, а затем плавно переместились на меня.

— Страх я имею только перед судом Божьим, барышня, — тихо произнесла она и встала. Это было сигналом. Аудиенция завершилась. Она не уходила — она удалялась, оставляя за собой шлейф странного, нездешнего покоя. Под причитания Марфы Игнатьевны и откровенное ругательство Луки:«Ты что, с ума сошла? Эти часы могли оплатить мой новый гардероб!», я вытащила из ридикюля пару золотых часов. Те самые, что мы вчера выудили в казино у подвыпившего графа.

— Держите, Марфа, — я положила холодный металл в её жадную ладонь. — На еду и печи. Если узнаю, что пропили или потратили не туда — вернусь и лично анатомический театр здесь устрою.

Я понимала, что спасать Вареньку не нужно. Спасать, скорее всего, нужно было тех, кто оказывался в радиусе её серебристого голоса.

— Прощайте, барышня, — Варенька на пороге чуть качнула головой в сторону пустого угла, где замер Лука. — И ты прощай.

Подростки за столом разом притихли. Шепотки змейками поползли по комнате.

— Прощай, деточка, — ответила я. — Пару дней я тебе дам, а потом вернусь. Я ищу другую Варвару. Она постарше, книги любит, особенно те, где буквы будто… пляшут. Ты их не видишь, но, если услышишь о такой странности — запомнишь. На Сенной люд разный, слухи быстро текут.

— Айдате на улицу, тётенька, айдате, — вдруг перебила меня девочка, и в её голосе прорезались властные нотки. — Душно здесь.

Мы вышли на крыльцо. Её «караул» остался внутри, послушно застыв по её жесту. Я едва не споткнулась от осознания: не Марфа была здесь хозяйкой, и не кучка малолетних бандитов. Весь этот дом вращался вокруг маленькой слепой фигурки.

— Знаю, зачем пришла ты на самом деле, — её голос изменился. Теперь он лился, как вешний ручей, убаюкивал, менял ритм от колокольчика до глухого рокота реки.

Я почувствовала, как веки тяжелеют. Мысли начали путаться, становясь ватными и розовыми. Счастье, и нечто похожее на приближающийся сладострастный выплеск энергии начинали захлестывать с головой.

Но тут узда Асмодея на бедре отозвалась коротким, кусачим ударом тока. Самообладание вернулось мгновенно, выбивая из головы дурман.

— И зачем же? — я выпрямилась, глядя на неё сверху вниз.

— Хотела нечисть из меня выгнать, — Варенька едва заметно улыбнулась. — А её нет, барышня. Я такая уродилась. Чему учили — то и взяла. Родилась слепой, так сказки стали моими глазами. В одном ты не ошиблась — я всё помню. Каждый запах, каждый шаг, каждую каплю дождя, что упала. Память моя — колодец без дна.

— Тогда договоримся так, — я наклонилась к самому её уху. — Если в этом колодце всплывет что-то особенное — книги, странные дети, не по годам холодные — пришли ко мне кого-нибудь. А я позабочусь, чтобы вас не трогали. Но не наглей, Варенька. Будь аккуратнее со своими «лечениями».

— Спасибо тебе, барышня. Век не забуду, — она склонила голову. — И ежели услышу что — клянусь, передам. Писать мне не надобно. Мои ребята вас до дому проводят, адрес запомнят и мне скажут. Идите с Богом.

— «С Богом», — передразнил Лука, когда мы отошли на приличное расстояние. — Она это так искренне говорит, что у меня несуществующий хвост начинает чесаться в несуществующем месте. Анна Львовна, ты подкармливаешь хищника. Но хищника полезного. Главное — не забудь, на ком из вас надет намордник.

Я не ответила. Я смотрела на серое небо Петербурга и думала о том, что эта маленькая слепая девочка знала о моем спутнике гораздо больше, чем я сама хотела бы признать.