Глава 47

Дом встретил нас уютным полумраком и запахом свежевыпеченного хлеба. Степанида уже ушла, оставив на плите тяжелый чугунный сотейник, а в воздухе — дух безупречного порядка, который поддерживался её тяжелым кулаком и вечным ворчанием.

Катерина, напевая что-то себе под нос, расставляла тарелки. Увидев нас, она так резво подскочила к столу, что едва не сбила супницу.

— Анна Львовна! Ну как? Извели кого-нибудь? Лука опять только мешался под ногами или хоть разок когти выпустил? — Девочка так и сияла, её глаза-угольки азартно блестели. Я устало опустилась на стул, расстегивая верхнюю пуговицу пальто. Только сейчас, в домашнем тепле, до меня дошло, что в этой суете на Сенной я совсем забыла о главном.

— Лука, — я строго посмотрела на беса, который уже успел материализоваться за столом и теперь с вожделением разглядывал сочную отбивную, оставленную Степанидой специально для «хозяйского гостя» Экономка до сих пор считала, что у нас часто обедает тайный кавалер, потому что столько еды не под силу было съесть даже трем женщинам!

— Ты ведь оставался в жандармерии. Что там в Градской? Новости о детях есть?

Лука сделал вид, что страшно занят изучением прожарки мяса. Он медленно отрезал кусок, отправил его в рот и начал жевать с таким видом, будто дегустировал амброзию, игнорируя мой вопрос.

— Лука! — повторила я чуть громче. — Катерина, иди в свою комнату, нам нужно поговорить по делу.

— В какую это «свою»? — вклинился бес, не переставая жевать. — У неё нет комнаты. Есть лишь мой великодушный жест, позволяющий этой полукровке занимать угол в моих покоях. Моё доброе сердце когда-нибудь меня погубит.

Катерина обернулась, уперев руки в бока.

— Твоих покоях? Ты там даже не спишь, ты там только в зеркало на себя любуешься, нарцисс рогатый! Анна Львовна, ну скажите ему! Он вчера опять мои карандаши в узел завязал!

— Катя, марш отсюда, — я постаралась придать голосу ту самую «директорскую» сталь, которой владел мой батюшка, но полностью отсутствовала у меня. — Возьми калач и иди.

Девочка фыркнула, но спорить не решилась. Под моим взглядом она схватила с блюда пышный кусок мастерски заплетённого и выпеченного с маком теста и, показав Луке язык, скрылась за дверью кухни. Мне невольно захотелось улыбнуться. Катерина поразительно быстро освоилась. В ней не было той забитости, которую я ожидала увидеть в подростке-полубесе.

Её гонор, умение огрызнуться и постоять за себя радовали меня куда больше, чем если бы она была тихой послушницей. В этом мире выживают только те, у кого есть зубы.

Лука, дождавшись, пока шаги Кати затихнут, мгновенно сменил позу. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и принял вид короля, дающего аудиенцию в Версале.

— Ну, слушай, моя дорогая министерша теней. Детей в Градской больше не десять.

Я замерла, так и не донеся чашку с чаем до губ. Сердце предательски екнуло.

— Кто умер?

— Никто не умер, — Лука картинно закатил глаза. — Что за морг у тебя в голове, Анна? Напротив, полку прибыло. Теперь их одиннадцать. В закрытое крыло доставили ещё одну девицу. Этой, как ни странно, почти девятнадцать — переросток по меркам нашей «эпидемии». Жандармы на ушах стоят, Панфилов рвет и мечет. Пух и перья летают по жандармерии! Девица, видишь ли, на выданье, из хорошей фамилии, хоть и из обнищавших. Правда, красотой не блещет, лицо аки коленка, потому, видать, на неё ни один жених в здравом уме и не позарился… — Он хмыкнул, доедая последний кусок мяса. — На редкость дурна собой, бедняжка Наталья.

— Едем в Градскую, — я подскочила со стула.

— Сядь обратно, — лениво бросил Лука. — Ты там сейчас только пороги обивать будешь. Твой обожаемый Алексей Петрович строчил тебе депешу. Вернее, он её уже написал, — бес хитро прищурился, — и я, по праву старшего и мудрейшего, уже ознакомился с содержанием, пока он задумчиво грыз перо и вздыхал о твоей «непостижимой натуре». Хочешь, перескажу в лицах?

— Не надо пересказывать! Принесли письмо! — В кухню снова влетела Катерина, триумфально размахивая запечатанным конвертом.

Лука вскинулся, его будто волной отвращения пробило от того, что все случилось так не вовремя.

— Ах ты, маленькая проныра! Почему не передала сразу? Я же говорил — важная почта!

— Так я только что у посыльного забрала! — Катя победно посмотрела на беса. — Пока ты тут отбивные лопал, даже звонка не услышал. Чутье-то притупилось, а, Лука? Или мясо разум застлало?

Я отобрала конверт, пресекая очередную перепалку. Сломала сургуч. Добролюбова почерк был аккуратным, но в этот раз буквы казались чуть смазанными — он явно спешил.

«Анна Львовна, спешу сообщить, что ехать в больницу сейчас нет необходимости. Новая пациентка, Наталья С., впала в глубокое забытье. Зрачки на свет не реагируют, речь утрачена. Удивительный случай — ей 19 лет, она старше остальных. Сирота, на попечении лишь младший брат да престарелая тетка. И ещё одна деталь, которая может вас заинтересовать: в её комнате такое количество книг, что мои люди до сих пор составляют опись. Латынь, французский, старые русские летописи... Описанной вами девочки со скачущими картинками она не видела — тетка утверждает, что Наталья почти не выходила из дома последние недели».

— Конечно, — подал голос Лука, заглядывая мне через плечо, — с такой-то физиономией ей только и оставалось, что латынь зубрить да с пыльными фолиантами обниматься. Книжный червь в женском обличье.

— Заткнись, — бросила я, уходя в гостиную.

На стене, скрытой за тяжелой портьерой, у меня был обустроен своего рода оперативный штаб. Я прикрепила новый листок с именем «Наталья» к общей схеме. Десять подростков и теперь одна взрослая девушка. Что их объединяет? Бедность фамилий, древность рода и... тишина.

Я присела в глубокое кресло, раскрыла блокнот и начала переписывать данные из письма Алексея. Мысли путались. Варенька на Сенной, ледяные дети в больнице, узда, пульсирующая на коже. Внезапно я почувствовала что-то теплое у своего колена.

Катерина тихонько присела на пол рядом с креслом и прижалась ко мне, словно котенок. Я автоматически положила руку ей на плечо, поглаживая по голове. Её волосы были жесткими, живыми.

— Расскажи, где были? — прошептала она, ластясь к руке. — Какого беса сегодня извели? Ты видела его? Он был страшный, с копытами, или такой же задавака, как наш?

Я посмотрела на неё и вдруг поняла: это не просто детская потребность в ласке. Глаза Катерины, внимательные и цепкие, выдавали её. Она не нежности ждала — её интересовали Дела. Она жадно ловила каждое известие о потустороннем мире, словно пыталась прощупать границы собственных возможностей.

— Ты моя хорошая... — я усмехнулась, продолжая гладить её по волосам. — А ты ведь лиса, Катерина.

Девочка вздрогнула и на мгновение в её глазах мелькнул настоящий, неприкрытый страх. Страх потерять то крошечное тепло, которое она обрела в этом доме. Страх, что её раскусили и сейчас выгонят.

— Чего это я лиса? — тихо спросила она, не поднимая головы.

— Не бойся, — я прижала её к себе крепче. — Это комплимент. Мне нравятся умные и хитрые девушки. Ты вырастешь именно такой, моя девочка. Ты будешь знать цену информации и цену молчанию.

Весь остаток дня мы провели в разговорах. Я рассказывала о Вареньке. О её странной манере «плыть» над землей, о её серебристом голосе.

— Катя, это называется сенсорная депривация, — объясняла я, забывая, что в девятнадцатом веке таких терминов еще нет. — Когда человек теряет одно чувство, другие обостряются до предела. Она не видит глазами, но она видит ушами, кожей, памятью. Она помнит запахи и ритм шагов. Это не дар божий и не проклятие нечисти — это умение мозга адаптироваться. Хотя, признаю, она пользуется этим виртуозно.

Катерина хмурилась. Она явно была недовольна моим воодушевлением. Она начала наперебой приводить примеры из «бестиария», который, видимо, слышала от матушки, нашего Луки или вычитала в моих записях.

— А вдруг это морок? — настаивала она. — Знаешь, есть такие духи, «шептуны». Они забирают зрение, чтобы взамен дать голос, который сводит с ума. Анна Львовна, вы осторожнее с ней! Она ведь и вас может... заговорить.

Я рассмеялась и обняла её, укачивая, как маленькую. В этот момент я чувствовала к ней почти физическую привязанность. Колючий подросток, полубес, она стала мне родной.

— Ты даже не беспокойся о нас с тобой, девочка моя. Я уже люблю тебя. И ни за что, если ты сама не захочешь, мы не расстанемся.

— О боже, что за патока? Что за невыносимая идиллия? Что за эфирная нежность в совокупности с желанием угодить этому тощему, совершенно несимпатичному детёнышу? — Лука материализовался прямо рядом с нами на другом подлокотнике моего хоть и объемного, но все же, не безразмерного кресла.

Я почувствовала привычную прохладу, а в воздухе отчетливо разлился аромат горького миндаля — верный признак того, что бес в хорошем настроении. Он бесцеремонно обнял нас обеих своими длинными, тонкими руками, вклиниваясь в наше объятие.

— Вы же понимаете, — промурлыкал он, глядя на Катерину, — что это не любовь в её высоком, поэтическом смысле? Это чистейшей воды симбиоз. Анна Львовна нуждается в ком-то, кого можно опекать, чтобы не сойти с ума от вида бесов, нищих и столичной грязи. А ты, мелкая поганка, нуждаешься в крыше над головой и защите от стражников. Вы как гриб и водоросль — лишайник на теле Петербурга. Один дает опору, другой — питательные соки.

— Сам ты лишайник! Сам ты гриб! — огрызнулась Катерина, пытаясь выбраться из его ледяных объятий.

— Тише, тише, — Лука прижал её голову к своему плечу. — Не порти момент. Я сегодня добр. Даже не буду напоминать Анне, что она отдала мои золотые часы старой ведьме на Сенной. Хотя, признаться, это было крайне непедагогично. Теперь эти дети будут думать, что благодетели приходят и раздают состояния просто так.

— Они так не подумают, — я закрыла глаза, вдыхая миндальный запах. — Они поняли, что я могу дать, и поняли, что я могу забрать.

— Идиллия, — повторил Лука, и в его голосе, вопреки сарказму, послышалась странная нотка удовлетворения. — Симбиоз. Принятие! Но признаю — пахнет от вас обеих... приемлемо. Почти как от настоящей семьи, если бы у семей не было привычки предавать друг друга при первом удобном случае. О! Аннушка, не забывай, что сегодня нам нужно пополнить запас денежных единиц, а то по миру пойдем. Одних калачей эта вертихвостка съедает на пять рубликов в неделю, хоть бы чуток поправилась. Утка, а не ребёнок…

Я промолчала. В этот вечер, под звуки дождя, барабанившего по стеклам, мне хотелось верить, что наш «лишайник» выстоит против любого шторма. Даже если этот шторм пахнет одной только тайной.