Глава 48

Игорный дом на углу Владимирской и Стремянной не блистал позолотой, как залы Дворянского собрания, но здесь пахло большими деньгами, дорогим табаком и концентрированным азартом, который Лука называл «десертным вином для изысканных бесов».

Я поправила густую чёрную вуаль. Мой визит сюда был делом сугубо прагматичным: «Узда Асмодея» требовала подзарядки от моих нервных окончаний, а кошелёк — пополнения нашего, тающего достаточно поспешно теперь счета. Лука обычно в такие моменты превращался в идеального калькулятора. Он скользил между столами, заглядывал в карты противников и шептал мне на ухо, когда стоит пасовать, а когда — идти ва-банк.

Но сегодня всё пошло не по сценарию. Как только мы переступили порог задымленного зала, Лука замер. Его ноздри хищно затрепетали, а в глазах вспыхнул такой яростный, голодный огонь, какого я не видела с того дня, как он довел до сумасшествия того портного.

— О-о-о… Анна. Ты чувствуешь? — его голос вибрировал от восторга. — Это не просто грех. Это шедевр. Это пахнет как старая кровь, смешанная с амброй и ледяным ромом.

Он напрочь забыл о картах. Забыл о деньгах. Его внимание было приковано к мужчине лет сорока, сидевшему в углу за отдельным столиком. Тот был дьявольски красив: точеный профиль, безупречный фрак, тонкие длинные пальцы, лениво перебирающие фишки. Он не играл — он наблюдал, потягивая из бокала прозрачную жидкость.

Я села за стол напротив крупье, стараясь сохранять хладнокровие.

— Лука, — шепнула я, делая вид, что поправляю перчатку. — Сосредоточься. Мне нужно пятьдесят золотых к завтраку. Посмотри, что у того господина в синем сюртуке.

— К черту господина в синем! — Лука почти закричал мне в ухо, не сводя глаз с красавца. — Анна, разреши мне. Дозволь прикоснуться. Я чувствую, как у него внутри ворочается нечто... монументальное. Если я чуть-чуть подтолкну, он не просто сойдет с ума — он расцветет безумием, как ночной кактус! Сиди, душа моя, просто смотри на него. Дай мне его доломать!

Я почувствовала, как по залу пополз шепоток. Игрок слева от меня подозрительно прищурился. Из-под вуали мои губы шевелились — я ведь невольно отвечала Луке, забывшись в этом споре.

— Вы что-то сказали, сударыня? — подал голос крупье, подозрительно глядя на мою застывшую фигуру.

— Нет… я просто… подсчитываю шансы, — быстро ответила я, но голос дрогнул.

— Дай мне его! — канючил Лука, кружа вокруг мужчины. — Анна, ну один разок! Тебе же всё равно, а мне — пир на весь месяц! Смотри, как он спокоен. Он ведь думает, что бог спит, а я здесь, я рядом...

Мужчина за столиком вдруг обернулся прямо в мою сторону. Он не видел Луку, но в его глазах, пустых и холодных, как колодезная вода зимой, промелькнула тень интереса. Я вздрогнула. Вуаль не спасала от ощущения, что меня препарируют живьем.

— Простите, мне нехорошо, — я резко встала, опрокинув стул. — Ставки аннулированы.

Я буквально вылетела на улицу, игнорируя недоуменные взгляды лакеев. Холодный воздух Петербурга ударил в лицо, принося мимолетное облегчение. Лука выскочил следом, он кружил вокруг меня, искрясь от нетерпения.

— Ты с ума сошел?! — заорала я, как только мы свернули в темный переулок. — Ты забываешься, Лука! Ты начал мне приказывать?! Я твоя хозяйка, а не кухарка, которой можно указывать, кого подавать на ужин! Ты едва не выдал нас! Все видели, что я говорю с пустотой!

— Заткнись, прекрати свою истерику, — вдруг тихо и очень серьезно сказал Лука. Мне даже на секунду показалось, что он хочет дать мне пощечину. Он перестал кривляться. Его лицо стало бледным, почти прозрачным в свете газового фонаря. — Ты не понимаешь, на что ты смотрела, Анна Львовна. Ты думаешь, это просто красивый дворянин, скучающий за игрой?

Я осеклась. В его голосе была такая непривычная, ледяная уверенность, что у меня по спине пробежал холод.

— Этот господин — Савва Борисолукский, — медленно произнес бес. — Он коллекционер. Только он не картины собирает. Он выкупает крепостных девок в глухих губерниях, через подставных лиц, разумеется. Устраивает им «обучение» в своем загородном поместье. А когда они… ломаются физически, он делает из них свои стены.

Лука подошел вплотную, и в его глазах я увидела свое отражение.

— Стены? И… ты приказываешь мне заткнуться? – спросила я.

— Он зашивает их заживо в стены своего тайного подвала, Анна. Оставляет небольшие отверстия, чтобы они могли дышать и стонать. Он называет это «Живым зодчеством». Он садится в кресло, пьет лафит и слушает, как его дом «поет» голосами умирающих женщин. У него там сейчас четверо.

Моя кожа мгновенно похолодела, став серой, как ноябрьское небо. Гнев испарился, оставив после себя тошнотворную, липкую пустоту. Я посмотрела на свои руки в изящных перчатках и почувствовала, как «Узда Асмодея» на бедрах вдруг начала жечь кожу, требуя не просто энергии, а возмездия.

— Почему ты сразу не сказал? — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает совсем не праведный, а профессиональный интерес патологоанатома, знающего, где у человека находятся самые чувствительные нервные окончания.

— Потому что я хотел, чтобы ты увидела его беззащитным, — Лука снова криво усмехнулся, но в глазах его всё ещё плескалась тьма. — Ну так что, душа моя? Пойдем обратно? Или ты всё ещё хочешь поговорить о моем хамстве?

Я поправила вуаль. Теперь она казалась мне не маскировкой, а забралом шлема.

— Пойдем. Расскажешь мне всё, что сможешь узнать о планировке его дома. А потом под твою диктовку я напишу записку Алексею, и мы ее отправим сразу же. И Лука... можешь его не просто свести с ума. Можешь сделать так, чтобы он сам захотел стать частью своей коллекции. Но… он должен во всем признаться! Сегодня же утром, как только Алексей найдет всех до единой. Поклянись, что он не выйдет «сухим» из этой грязной воды!

— Клянусь, хозяйка!

— Дозволяю, — едва слышно выдохнула я, прижимая к губам кружевной платок. — Но только не здесь. Не до пены у рта.

Лука издал звук, похожий на мурлыканье сытого леопарда. Он сорвался с места, превратившись в едва уловимую тень, и пропал. Когда мой бес вернулся через несколько минут, мы быстро написали записку и отправили с посыльным домой к Алексею.

Вот тогда Лука и начал свой танец вокруг Саввы Великолукского. Мужчина за отдельным столиком вздрогнул. Его безупречно прямая спина на мгновение напряглась. Лука не бил наотмашь, он действовал изысканно: то ледяным дыханием коснется затылка, то прошепчет в самое ухо список имен тех, кого Савва извел в своих мануфактурах. При этом мой бес умудрялся зависать над столом, где я метала банк, и комментировать карты моих оппонентов с чисто дьявольским снобизмом.

— Анна, дорогая, посмотри на этого борова в зеленом, — шелестел Лука, проплывая над сукном. — У него на руках дама и валет, а в голове — мысли о расстегаях и долгах. Смейся ему в лицо, он блефует так же бездарно, как его жена поет в опере. Пасуй... теперь ставь!

Я хладнокровно пододвинула стопку фишек к центру. Савва в углу зала вдруг издал короткий, странный смешок. Его красивое лицо подернулось маской блаженного идиотизма. Он смотрел в пустоту перед собой, где Лука, по всей видимости, демонстрировал ему некие картины из его личного ада, перемежаемые анекдотами эпохи Реставрации.

— Наш «грешный шедевр» уже поплыл, — хмыкнул Лука, вновь возникнув за моим плечом. — Знаешь, что он вспомнил? Как замуровал живьем... О, подожди! Тут пахнет крупной дичью!

За моим столом началась суета. Пожилой помещик с багровым лицом и трясущимися руками, проигравший уже всё состояние, вдруг выхватил из внутреннего кармана гербовую бумагу.

— Всё! Всё ставлю! — прохрипел он. — Усадьба «Дубовая» под Петербургом. Триста десятин, господа! Родовое гнездо! Против вашего банка, сударыня.

Зал затих. Даже маркеры за соседними столами перестали стучать. Лука на мгновение оставил Савву, который застыл с застывшей, пугающей улыбкой на губах, и завис над бумагами помещика.

— О-о, какая прелесть, — протянул мой бес, скалясь. — Закладная чистая. Земля добрая, там под дубами теми тень такая благостная, хоть три века лежи — загляденье. Анна, бери. У него три короля, а у тебя сейчас придет туз. Я лично подтолкну колоду в руках этого сонного крупье.

Я кивнула, едва заметно поправив вуаль. Когда я вскрылась, в зале повисла мертвая тишина. Каре тузов. Старик-помещик смотрел на стол несколько секунд, а потом воздух из него словно вышел. Он взвизгнул, как раненый заяц, и вскочил, опрокидывая тяжелое кресло.

— Мошенничество! Ведьма! — заорал он, брызгая слюной. — Она не человек! Она подменила карты! Не отдам! Выкушу! Это мой дом! Вон отсюда, чертовка! Он схватил тяжелый бронзовый канделябр и замахнулся, явно намереваясь раздробить мне череп. Игроки повскакали с мест, дамы завизжали.

— Спокойствие, господа, — раздался холодный, пустой голос из угла. Савва Великолукский медленно поднялся. Его глаза сверкали безумием, но голос был тверд, как сталь. — Мы все видели игру. Госпожа выиграла честно. Подпись на бумаге ваша, честь — если она у вас была — проиграна. Дом теперь принадлежит этой даме. Или вы хотите оспорить это со мной? — Савва улыбался так жутко, что помещик побледнел и выронил канделябр.

Толпа вокруг зашумела, подтверждая правоту правил клуба. Никто не хотел перечить безумному «Медному королю». Я молча собрала бумаги, чувствуя, как Лука в восторге дышит мне в шею. Мы выиграли не просто дом. Мы выиграли достаточно уютное будущее. Пора было уходить, пока Савва окончательно не потерял связь с реальностью.