Глава 49

Серые сумерки петербургского утра вползали в спальню, облизывая тяжелые бархатные портьеры. Я открыла глаза не от света, а от назойливого, приглушенного ропота в прихожей. Голос Степаниды, обычно подобный скрипу старой телеги, сейчас напоминал шипение рассерженного гуся. Она явно пыталась преградить кому-то путь, напирая всем своим необъятным авторитетом.

— Не велено, господа! Хозяйка опочивать изволят после трудов праведных. Приходите в присутственные часы, — чеканила нянька.

— Степанида, полно тебе! Мы по делу государственной важности! — сорвался на фальцет знакомый голос Алексея.

Я вздохнула, отбрасывая одеяло. Тело после вчерашней ночи в клубе и ментального поединка, в котором Лука выпил едва ли не половину не только сил Саввы, но и моих собственных, казалось налитым свинцом.

— Степанида, не томи людей, — крикнула я, накидывая шелковый халат глубокого винного цвета. — И ставь кофейник. На всех.

Я вышла в коридор, затягивая пояс. Алексей и Борис уже просочились внутрь. Алексей выглядел так, будто не спал трое суток: волосы всклокочены, глаза шальные, на щеке — мазок засохшей грязи или пороховой гари. Борис, напротив, застыл у вешалки каменным изваянием. С того дня, когда мы встретились в больнице у постели его сестры, он заметно осунулся, но во взгляде появилась та холодная собранность, которая бывает у людей, заглянувших за грань.

— Откуда? — вместо приветствия выпалил Алексей, делая шаг ко мне. — Откуда ты узнала про дом Великолукского? Ты хоть понимаешь, что мы там нашли?

Я жестом пригласила их на кухню. И намеренно прошла мимо двери в гостиную — там на столе покоились карты, записи о «первенцах» и ритуальные схемы, которые могли вызвать у жандармов слишком много ненужных вопросов. Кухня с её запахом жареных зерен и чисто вымытых досок была самым безопасным местом.

— Присядьте, — ровно произнесла я, опускаясь на стул. — Кофе сейчас будет.

— Какой кофе, Анна?! — Алексей почти кричал. — Там был ад. Десять девушек в подвале, замурованные за фальшивой стеной. Если бы не твой... твой «совет», мы бы через неделю выносили оттуда трупы. Или вовсе никогда бы не узнали об этом ужасе! Савва Великолукский — столп общества, меценат! Откуда у тебя сведения?

— Подслушала на вечернем приеме, — я грациозно приняла чашку из рук поджавшей губы Степаниды. — Мужчины за сигарами теряют бдительность, Алексей. Тебе ли не знать, как распускаются языки после третьей рюмки лафита.

Алексей сдвинул брови. В его взгляде промелькнуло не только неверие, но и горькое порицание.

— Вечерние приемы... Сибариты, — процедил он. — Пока мы в грязи и крови вскрываем гнойники на теле Петербурга, вы... И ведь как точно «подслушала»!

— Душа моя, тебе не кажется, что мальчик заигрался? Какое право этот поросёнок имеет, чтобы оценивать твои поступки, твой образ жизни? Или он думает, что… — Лука, как ни странно, заявил о себе только что, и я поняла, что до этого момента его просто не было дома. Я его не чувствовала. И приказа вечером никакого не давала. Так что, бес был предоставлен себе всю ночь после нашего возвращения из клуба! Где он был?

— Главное — результат, не так ли? — я сделала глоток, чувствуя, как тепло возвращает ясность мысли. — Что с Саввой?

— Девушек спасли. Всех, кроме одной... сердце не выдержало, когда мы ломали кладку, — Борис подал голос впервые, и его тон был глухим, как удары молота по земле. — Огласка пошла такая, что никакое золото его не отмоет. Но Савва... он свихнулся, Анна. Сидит в камере, вжавшись в угол, и пускает слюни. Твердит, что «черный господин» дышит ему в затылок и что ад уже здесь, в Петербурге. Лицо — блин, улыбается и плачет одновременно.

— О, этот «черный господин» был в ударе, подтверждаю, — раздался над ухом бархатистый, сочащийся иронией голос. Лука сидел прямо на кухонном столе, закинув ногу на ногу. Для мужчин он был невидим, но я прекрасно видела, как он кончиками пальцев перебирает рассыпанный сахар.

— Анна, ну скажи им, что Савва просто встретил самого обаятельного собеседника в своей жалкой жизни, — хмыкнул бес. — Кстати, ты видела эти рожи? Твой Алексей скоро лопнет от собственной важности.

— Новая жертва? — тихо спросила я, чувствуя, что все же, они пришли не только поблагодарить за спасенных из дома психопата девушек. Луку я пока игнорировала – начни ему отвечать, даже в мыслях, и получишь еще больший поток его сарказма. — Ты ведь пришел не только за отчетом о Савве.

Алексей осекся. Он поставил нетронутую чашку на стол.

— Я не хотел тебя больше впутывать. Думал, справимся. Но сегодня на рассвете... одну привезли родители, а второго нашли у Фонтанки. Теперь их двенадцать, Анна. Двенадцать.

Я замерла, и даже не уделила внимания тому, что офицер снова называет меня на «ты». Чашка звякнула о блюдце. По позвоночнику пробежал холод.

— Мне нужно в больницу. Посмотреть их. Сейчас же.

— Об этом забудь, — Алексей покачал головой. — Ротмистр в ярости. Твои визиты в закрытое крыло и так вызывали толки, а теперь наложен личный запрет. Тебя туда не пустят даже под конвоем. Тема закрыта. Ротмистр лично приказал гнать тебя взашей.

— Вот как? — я поднялась, и почувствовала, что в моих глазах вспыхнул опасный огонек, который Лука так любил. — Посмотрим. Ждите здесь. Я одеваюсь, и мы едем в управление.

— Это приказ? — усмехнулся Борис, глядя на её решительный профиль.

— Считайте, что рекомендация, от которой нельзя отказаться, — бросила я, уходя в спальню.

В комнате распахнула шкаф и замерла в недоумении. Где привычное серое платье из плотной шерсти? Где простые, немаркие наряды для работы и города? Вместо них на плечиках висели шедевры портновского искусства.

— Я выкинул это панихидное тряпье, дорогая, — Лука материализовался в отражении зеркала, поправляя слишком уж яркий шелковый галстук. — Ты теперь владелица усадьбы «Дубовая». Хозяйка судеб. Негоже являться к жандармам в образе унылой сиротки. Выбирай — изумрудный атлас или этот пепельно-голубой с кружевом? Учти, голубой подчеркивает твою холодную расчетливость.

— Мы поговорим о твоем самоуправстве позже, — прошипела я, хватая платье цвета грозового неба. Ткань была невероятно тяжелой и дорогой, шелк холодил кожу, а фасон — о, этот фасон не оставлял сомнений в статусе владелицы.

Через двадцать минут мы вошли в здание жандармского управления. Ротмистр, завидев меня в коридоре, тут же поднял руку ладонью вперед.

— Сударыня, увольте! Ни слова! Ваши... консультации окончены. У меня здесь не проходной двор, а серьезное ведомство!

— Я пришла не просить, — я выплыла на середину кабинета, шурша юбками. — Я пришла доложить о завершении дела в приюте на Сенной.

Ротмистр нахмурился, его кустистые брови сошлись у переносицы.

— О каком приюте? Ах... тот, где содержат девочку-ангела?

— Именно, вы, гляжу, не особо и помните наши с вами дела? Сильно заняты крупным и важным? — ответила я, мягко улыбнувшись и глядя ему прямо в глаза. — Я лично проверила всё. Девочка действительно очаровательна, истинный ангел Божий. А те слухи... ну вы же понимаете, как это бывает. Те, кто ее слушал, раскрыв рот, просто становились жертвами обычных карманников. Манипуляция вниманием, ничего более. Я навела там порядок.

Ротмистр сощурился, пытаясь рассмотреть тень лжи в моем спокойном лице.

— Так, значит... всё в порядке? Никакой чертовщины?

— Чистейшая психология преступного мира, господин ротмистр.

— И капля моего личного обаяния, — добавил Лука, зависнув за спиной жандарма и дразняще поглаживая того по залысине указательным пальцем. — Анна, он поверил! Какой же он восхитительно тупой. Прямо как тот бык, из которого вчера сделали стейки в клубе.

Ротмистр выдохнул, напряжение в его плечах спало.

— Ну, хоть одной головной болью меньше. Идите, Анна Львовна. И не балуйте больше своими приходами.

— Раз уж я здесь... мне бы в Градскую, — вкрадчиво начала я.

— Нет! — отсек ротмистр, не дослушав. — Эта тема закрыта на засов... Ступайте.

Выйдя на крыльцо под заморосивший опять холодный петербургский дождь, я плотнее запахнула накидку.

— Значит, закрыта на засов, — прошептала я, понимая, что даже если я найду, как пробраться в больницу, то ничего нового все равно там не узнаю.

— Да брось ты это нечистое дело, Анна! — Лука прыгнул на подножку проезжавшей мимо кареты, спрыгнул, моментально оказался на подножке следующей. — Там воняет формалином и тоской. Поехали смотреть наше новое приобретение! Я летал туда на рассвете, пока ты смотрела сны о своих делах. Я ведь прав, ты и во сне раскрываешь преступления?

— Откуда ты знаешь, что там хорошо? — спросила я в пустоту, вызывая недоуменные взгляды прохожих.

— Я видел всё! — Лука зажмурился от удовольствия и в пару прыжков оказался рядом. — Там такие подвалы... ммм... мечта любого оккультиста. Стены толщиной в аршин, старый парк, где тени живут даже днем. Это место создано для нас. Хозяин поместья знал толк в архитектуре, хоть и был мразью. А еще… еще там дубовая роща! Стоило начинать описание именно с нее, но мы оба любим подвалы, не так ли? А дубы там такого размера, и такого размаха имеют кроны, что лежи под ними хоть три века, но насмотреться на это великолепие ты не сможешь! Поехали! В усадьбе мы велим Степаниде накрыть стол в оранжерее. Представляешь? Там есть оранжерея, и специальное желтое стекло, благодаря которому даже в самую мрачную погоду ощущается солнце!

Я наблюдала за выходящими на улицу Алексеем и Борисом. Они явно направлялись по делу. По «моему» делу! По делу, которое интересовало меня сейчас больше всего!

— Анна Львовна, еще раз благодарю за участие в столь важном деле, позвольте откланяться, нам пора в первую градскую, — отрапортовал Алексей.

— Поезжайте в больницу. А мне нужно... осознать масштаб своего нового имущества, — чтобы еще раз вызвать на его лице тень брезгливости за мои траты ответила я.

— О! Вас можно поздравить? Уверен, это результат ваших ночных прогулок? — Алексей разочарованно качнул головой.

— Именно, — уже не сожалея ни о чем, ответила я и добавила: — Надеюсь, вы продолжите держать меня в курсе этого дела? А я в свою очередь, буду докладывать вам о том, что слышу ночами в клубах за игральными столами и на вечерах спиритизма, где мне, по всей видимости, самое место!

— Даже не сомневайтесь, Анна Львовна, — голосом, полным иронии и горечи ответил Алексей.

— Фанфарон недоделанный! Ох, как же туп человек. Особенно, если влюбленность в нем борется с дикими, нет, даже противоестественными всему живому, отрицаниями благ! — прошипел над моим ухом Лука, как только мы остались одни. А потом добавил: — Да, да, именно влюбленный. Именно в тебя, душа моя, но ты сразу-то не радуйся. Нам такое не надо!