Глава 50

Желтое стекло оранжереи на третьем этаже превращало скудный петербургский свет в густой, медовый. Я стояла в самом центре этого стеклянного купола, и казалось, что я нахожусь внутри гигантского янтаря.

Снаружи шумела дубовая роща — невероятная, необъятная, колышущаяся тяжелыми ветвями с остатками листвы, словно море. В этом времени и месте такая земля стоила состояний, и то, что она теперь принадлежала мне, вызывало во мне странную смесь азарта и легкой тошноты от ответственности.

— Ты только посмотри на это, Анна! — Лука возник прямо из воздуха, усевшись на перила винтовой лестницы и болтая ногами в начищенных штиблетах. — Три этажа итальянского камня, летняя кухня под навесом, где можно зажарить целого быка, и роща, в которой удобно прятать концы в воду... или просто гулять. Но, дорогая, этот дом сосет деньги быстрее, чем вурдалак из низших сословий. Нам нужен капитал. И не те крохи, что ты выигрываешь у заезжих помещиков.

— Я знаю, Лука, — отрезала я, поправляя воротник платья. — Катерина уже пятый час носится по этажам, словно в неё вставили батарейку из моего будущего. Она уже распределила, где будут стоять кадки с пальмами, а где — её любимый самовар.

— Твоя девка — стихийное бедствие, — хохотнул бес, спрыгивая на пол и проходя сквозь заросли засохших папоротников. — Но давай по делу. Чтобы превратить этот склеп для пяти слуг в твой уютный кабинет с видом на дубы и перестроить четверть первого этажа из кабинета в библиотеку, нам нужно «раздеть» кого-то очень крупного. Кого-то, кто набил карманы, как минимум казенным золотом и теперь икает от собственной важности.

Я подошла к окну. Вид на внутренний двор действительно завораживал. Маленькая комнатка, где раньше ютились слуги, станет моим штабом. Плотные шторы, запах старой бумаги и тишина рощи — идеальное место для планирования дел, которые не одобрил бы ни ротмистр, ни господь бог.

— Варенька скоро будет здесь? — спросила я.

— Ожидаем-с, — Лука скривился, изображая крайнюю степень академической скуки. — Анна, я все еще протестую. Зачем нам эта мелкая вокалистка из приюта? Я могу вывернуть мозги любому чиновнику так, что он сам принесет нам ключи от сейфа и спляшет камаринскую нагишом. А ты хочешь устроить благотворительный утренник! Давать рыбу, а не удочку — это путь к тому, что через месяц у нас на крыльце будет сидеть батальон сопливых нахлебников, ждущих твоей милости. Спиногрызы, лентяи и будущие неудачники!

— Удочку я ей как раз и даю, — я обернулась к нему, и мой взгляд заставил его на секунду захлопнуть пасть. — Она должна понять, что её голос — это не просто звук, за который дают копейку у собора. Это инструмент власти. Если она научится работать с нами, она никогда не вернется в подворотню. И тебе ли не знать, что лучше сейчас завладеть ее сердцем и головой, не говоря о голосе. Кто-то найдется поумнее жадной старухи, нашедшей ее. А нам она нужна сейчас для чистоты эксперимента. Я хочу посмотреть – насколько она уже сильна. Хотя, сомнений не имею, так как то, что она внушила мне за пару секунд… Твое воздействие слишком... инфернально. Люди потом помнят чертей. А после Вареньки они будут помнить лишь собственную проснувшуюся совесть, что гораздо болезненнее.

Схема, которую мы доработали с Лукой, была изящна, как математическая формула. Нашим «клиентом» стал господин Полушкин — чиновник из строительного ведомства, который не так давно выиграл тендер на поставку редкой карельской березы для отделки бального зала в одном из царских дворцов. Этот ловкач завысил смету втрое, частично подсунул вместо элитной древесины крашеную ольху из-под Пскова, а разницу в цене — колоссальную сумму из государевой казны — уже благополучно обналичил и теперь ждал удобного момента, чтобы «освоить» её в столичных притонах.

— Ирония судьбы, — прошептал Лука, разглядывая свои когти. — Он думал, что кинул царя, а на самом деле подготовил взнос за твою библиотеку. Какой предусмотрительный господин! Кстати, он сегодня собирается в «Зимний сад» — казино для тех, у кого совести нет, а денег слишком много. И я точно знаю, Анна, что он питает слабость к дамам, затянутым в корсет до обморочного состояния, чьи лица скрыты за черным кружевом. Ты в этом образе — его персональная погибель.

— Варенька сыграет мою дочь, Лука. Я сделаю так, чтобы он отправился после игры за мной, в мою квартиру. Варенька будет петь в своей комнате. Катерина будет при ней, — продолжила я, развивая мысль. — Нам нужно, чтобы её голос проник ему под кожу еще до того, как он решится залезть под мою юбку. Песня об утраченном доме, о брошенных детях... что-то, что всколыхнет в его жирном подсознании остатки человечности. А когда он окажется в наших силках, ты просто проследишь за его душевным состоянием. И если девочка не осилит дело полностью, доведешь его до логического завершения!

— Ты будешь его ангелом мщения в шелках, — Лука гадко хихикнул. — А я буду сидеть у него на плече и нашептывать, что единственное спасение от этого невыносимого чувства внутри — собрать всю наличность, и отдать «той загадочной даме с глазами-омутами».

— Лука, нет, сначала пробует Варя. А потом… в общем, ты меня прекрасно понял, и действуем исключительно по плану. А потом?

— А потом я помогу государевым проверяющим увидеть расхождения в денежных средствах и качестве древесины, душа моя. Ты же не отрицаешь, что это должен сделать я? Или туда тоже отправишь петь свою «варежку»?

Звонок в дверях, эхом разнесшийся по пустому дому, прервал наш разговор. Катерина, чьи шаги наверху стихли, кубарем скатилась по лестнице.

— Живчик наш прибыл, — констатировал Лука, растворяясь в воздухе. — Пойду проверю, не притащила ли она с собой вшей. В приютах это нынче последний писк моды.

Я спустилась в холл. На пороге стояла Варенька. Маленькая, в чистеньком, но застиранном платьице, тоненьком пальто. За ее спиной толклись те же самые, провожавшие ее подростки. Но они не вошли, остались на крыльце, и, судя по всему, она им это приказала.

Девчушка казалась совсем крошечной на фоне исполинских дверей нашего нового особняка. Её огромные слепые глаза восторженно и испуганно осматривали лепнину потолка.

— Проходите, Варвара, — я протянула ей руку. — У нас с вами сегодня важное дело, которое, я уверена, заинтересует вас. И поверьте, гонорар за нее позволит вам больше никогда не петь ради хлебной корки.

Девочка робко коснулась пальцами моих перчаток. Я видела, как Лука кружит за её спиной, корча рожи и пытаясь подергать её за косички, но в его глазах, несмотря на весь напускной цинизм, светилось хищное любопытство.

К вечеру Варя сидела на низком пуфе в центре моей будущей библиотеки, сложив маленькие ручки на коленях. На ней было новое платье из тонкой шерсти цвета грозового неба, которое Катерина успела подогнать по фигуре всего за час.

Девочка казалась дорогой фарфоровой статуэткой, случайно забытой в этом огромном, еще пахнущем пылью и недавним запустением доме. Её слепые глаза, подернутые туманной дымкой, не мигая, замерли на пустом пространстве чуть левее моего плеча. Там, развалившись в воздухе на невидимой кушетке, Лука увлеченно грыз антоновское яблоко, с громким хрустом сплевывая огрызки в пространство.

— Ты видишь его, не так ли? — тихо спросила я, подходя к девочке и кладя руку ей на плечо.

Варя вздрогнула, но не отвела взгляда от пустоты.

— Он пахнет... грозой и старой медью, барыня. И шелестит, как сухие листья. Он злой?

— Он — инструмент, Варенька. Как скрипка или кухонный нож. Все зависит от того, в чьих руках он окажется, — я присела перед ней на корточки, заставляя её «посмотреть» на меня. — Бояться его не нужно. Пока ты со мной, он — твоя тень, которая кусает только врагов.

Лука картинно раскланялся в воздухе, состроив такую гримасу, что Варя невольно улыбнулась уголками губ.

— Обыгрываешь меня, Анна? — прошипел он. — Делаешь из беса няньку? Смотри, приучишь её к потустороннему, она потом в обычной церкви икнуть побоится.

— Молчи, Лука, — оборвала я его и снова повернулась к девочке. — Слушай меня внимательно, Варя. На два дня мы переедем. Я сняла небольшую, но очень достойную квартиру на Мойке. Ты и Катерина будете там хозяйничать. На тебе будет шелковое платье, туфельки и ленты. Ты будешь моей дочерью, Варенька. Маленькой, нежной, удивительной дочерью, которую я прячу от жестокого мира.

Варя затаила дыхание. Роль «дочери» для приютского ребенка была слаще любого леденца, но не для нее. Странный ребенок мог сейчас послать нас ко всем чертям и выйдя из этого дома больше никогда не дать знать о себе.

— Завтра вечером я приведу гостя, — продолжала я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Его зовут господин Полушкин. Он очень важный чиновник, Варя. Он купил много карельской березы для самого царя, но решил, что государь перебьется, и оставил добрую треть дерева себе, чтобы продать его втридорога. Он вор, Варя. Но вор трусливый и очень сентиментальный. До таких людей вам с вашей ватагой не отянуться, а вот мы с Лукой – можем. И тебе это поможет обрести немалую сумму. Хоть для приюта, хоть для себя лично.

— Что мне делать? — прошептала девочка.

— Петь. Когда мы войдем, ты должна петь ту самую сказку о потерянном рае, которую я слышала у собора. Ты должна вложить в этот голос всю свою тоску, всю чистоту. И когда он расчувствуется, ты подойдешь к нему. Ты расскажешь ему, что видишь... видишь, как дерево, украденное у венценосца, превращается в терновые кусты вокруг его кровати. Что каждый кусок этой березы — это гвоздь в его будущую плаху.

Варя медленно кивнула. Её лицо стало серьезным, почти торжественным.

— Ты должна выудить у него, где он прячет эту березу, — добавила я. — Он сам скажет. От страха и раскаяния такие люди выбалтывают всё, лишь бы «ангел» вроде тебя помолился за них.

— А если он разозлится? — Варя снова «посмотрела» на Луку. Бес спикировал вниз, зависнув в дюйме от лица девочки. Его глаза светились желтым пламенем правды.

— О, об этом не беспокойся, крошка, — зашептал он ей прямо в ухо, отчего волоски на её затылке встали дыбом. — Пока ты будешь давить на жалость, я буду дышать ему в затылок царским гневом. А потом мы устроим ему такую «проверку министерства», что он забудет, как его матушку звали. Ему некогда будет искать «вдову с дочкой». Он будет метаться по Петербургу, пытаясь понять, куда делась его контрабанда и почему в его спальне пахнет серой и казенным домом.

— Мы заберем то, что он украл. На эти деньги мы доделаем тут кое-что, Варя. А твой приют получит столько дров, еды и теплой одежды, сколько не видел со дня основания. Ты поможешь мне?

Девочка встала. Она казалась выше, взрослее. В её слепых глазах отразился отблеск заходящего солнца, сделав их золотыми, как у Луки.

— Я спою так, барыня, что он сам захочет отдать всё, лишь бы я замолчала, — твердо ответила она.

— Вот это моя школа! — Лука восторженно захлопал в ладоши, рассыпая вокруг искры. — Анна, я начинаю влюбляться в твою методику. Бес и ангел в одной упряжке — это ли не лучший способ почистить карманы империи? Квартира на Мойке ждет, Катерина уже пакует серебро для обстановки.

Нам предстояло отправиться в «Зимний сад». Экипажа у нас все еще не было, и часть денег, вырученных у Полушкина должны были пойти на него. Пришлось нанять лучший городской выезд на сегодня — солидные траты, но статус требовал жертв. Перед зеркалом в бывшем кабинете слуг (а ныне моем временном пристанище) я затянула корсет так, что каждый вздох давался с трудом. Черная вуаль опустилась на лицо, превращая мир в таинственное сплетение теней.

— Великолепно, — прошептал Лука, отражаясь в зеркале за моей спиной. — Настоящая Лилит! Пойдем, Анна. Царь - батюшка нам еще спасибо скажет за экспроприацию экспроприатора. Этим вечером в игральном доме должно было произойти маленькое чудо: один нечестный человек должен был потерять кое-что, чтобы мы смогли построить свою маленькую крепость среди дубовой рощи. И я знала, что с таким союзником, как мой бес, и таким инструментом, как голос Вареньки, проигрыш был невозможен.