Глава 51

Господин Полушкин, грузный мужчина с лицом цвета сырой ветчины и маслянистыми глазками, вошел следом за мной в квартиру, едва не спотыкаясь о собственный восторг. Он шумно втянул воздух, оценивая обстановку: тяжелые портьеры, изящная меблировка, полное отсутствие мужских вещей. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки: я была для него не просто красивой вдовой, а «безопасной» добычей — состоятельной, изысканной и, очевидно, истосковавшейся по сильной мужской руке.

Под густой черной вуалью мой макияж был наложен так плотно и искусно, что я сама себя не узнавала в зеркале. Скулы казались острее, глаза — глубже, а губы блестели, как свежая рана. Ни один знакомый, встреть он меня здесь, не признал бы в этой роковой даме скромную племянницу ротмистра. И уж тем более, не признали бы «невскую стражницу» мои сотрудницы, с которыми я, слава Богу, давно не встречалась.

— Проходите, душа моя, — певуче произнесла я, снимая перчатки. — Чувствуйте себя как дома. Я отпустила прислугу на вечер, осталась только няня с моей маленькой дочкой. Но она не помешает нам...

Полушкин уже тянулся к моему плечу, его дыхание, отдающее хорошим портвейном, обожгло мне щеку, но в этот момент из-за закрытых дверей соседней комнаты полился звук.

Варенька запела — тонко, пронзительно, так, что воздух в комнате, казалось, превратился в стекло. Голос ее, лишенный земной тяжести, проникал под ребра, вытягивая из души всё наносное. Я и сама на мгновение захлебнулась этим звуком, мир вокруг поплыл, подернувшись дымкой, но тут же резкая, судорожная волна тока прошла по бедрам — узда работала на полную мощность, удерживая меня в реальности, не давая утонуть в этой ангельской патоке.

Я замерла. Полушкин застыл, его рука так и повисла в воздухе. Лука сидел верхом на громоздких напольных часах в углу, картинно вытирая шелковым платком несуществующие слезы.

— Ох, как поет, шельма! — громко прошептал он, подмигивая мне. — Давай, Варвара, рви душу, вынимай денежные знаки! Полушкин, сукин ты сын, реагируй быстрее. Не сидеть же нам тут всю ночь, когда в нашей квартире остывает стейк с кровью и ждет наливка. Глянь на него, Анна, он уже «поплыл».

Чиновник действительно менялся на глазах. Его лицо обмякло, глаза наполнились настоящими, крупными слезами. Он медленно опустился в кресло, сложив пухлые руки на животе. Похоть испарилась, вытесненная внезапно проснувшейся совестью, которую так умело бередил голос незрячей девочки.

— Кто это?.. — пробормотал он. — Откуда такая чистота в нашем гнусном мире?

Я уселась напротив, закинув ногу на ногу и наблюдая за этим чревоугодником с холодным любопытством хирурга. Песня-сказка длилась не более пяти минут, но для Полушкина за это время пролетела целая жизнь. В определенный момент Лука спрыгнул с часов и сделал мне знак: «Клиент созрел к расчленению государевых средств на части».

— Господин Полушкин, — мягко заговорила я, наклоняясь вперед. — Моя дочь поет о тех, кто забыл о Боге ради земного тлена. О тех, кто ворует у царя, забывая, что Небесный Судия видит каждый кусок украденной древесины. Вам ведь не полагается то, что вы спрятали, верно? Карельская береза... она ведь не ваша. Она станет вашим гробом. Полушкин вскрикнул, закрывая лицо руками.

— Что мне делать? Куда принести? — запричитал он. — Я все отдам! Кому отправить ящики? У меня на складе... там, за Обводным...

Ответы у нас были готовы. Лука, принявший облик некоего «духовного наставника», естественно, невидимого для Полушкина, но ощутимого как ледяной ветерок у затылка, должен был проводить его за деньгами. Лука же должен был поддерживать в этом господине чувство вины и неправильности всего, чем он раньше занимался.

А древесину... древесину должны были забрать старшие ребята из приюта, охранники Вари.

— Твои оборвыши его обчистят, когда он им деньги передаст, Аннушка. По мне, так лучше нашу Катерину отправить! Обчистят и сбегут в Париж, — ворчал Лука, когда мы уже выводили чумного Полушкина к экипажу. — Отдать такую сумму малолеткам? Ты теряешь хватку, Анна.

— А ты там зачем? Неужто им страх не внушишь? Теряешь ты хватку, Лука. Или может мне Варвару с вами отправить? – ответила я, и ответ мой Луку обидел и одновременно удивил. Он, похоже, и сам забыл о своих способностях, все больше и больше усиливающихся в нем, видимо, благодаря той «пище» в виде душ грешников, которых он сводил с ума.

— Мои парни преданнее собак, — спокойно отозвалась Варя, стоявшая в тени прихожей.

Мы проводили Полушкина и усадили в экипаж. Тот выглядел совершенно пьяным, хотя в квартиру приехал в легком подпитии. Он постоянно крутил ладонью у головы, словно дирижировал роем навязчивых мыслей, которые Варвара заботливо подселила в его размякший мозг, а Лука помогал им там задержаться и окрепнуть.

Когда мы вернулись в нашу, ставшую уже домом квартиру, Варенька вдруг застыла посреди гостиной. Катерина бросилась к ней, щебеча о том, что пора спать, что в ее комнате уже готова постель, но девочка напряглась. Ее незрячие глаза вперились прямо в стену, где поверх обоев были пришпилены мои записи о первенцах, к которому меня больше не подпускал ротмистр.

— Еще один будет, — глухо произнесла Варя. — Я вижу его. Скоро. Он уже заболел. Ходит, смотрит, но недолго ему осталось... — Она медленно опустилась в кресло, словно знала, что оно стоит именно там. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Катерина застыла с открытым ртом.

— Надо что-то делать, милая, — я присела рядом с Варей, заглядывая в её пустые глаза. — Ты больше ничего не видишь? Я ведь спрашивала тебя о той, другой Варваре... о Книге. Помнишь?

— Конечно, — Варя вздохнула. — Ищу их, барыня, видит Бог, ищу. Я эту историю слышала с самого начала, да только ваша Варя — будто дым. Нет её нигде. Мы многих спрашивали. Я даже в притон заходила, там своих не обижают, но и там тишина.

Утро в нашей старой квартире началось с утробного, заунывного гула, исходившего из кухни. Степанида канючила так самозабвенно, что спросонья мне почудилось, будто в доме покойник. Я попыталась было зарыться лицом в подушку, надеясь вернуть обрывки сна, но реальность бесцеремонно постучалась в виски: Варенька и вчерашний триумф над Полушкиным.

Степанида, к слову, последние дни пребывала в состоянии религиозного экстаза, перемешанного с лютой гордостью. Статус экономки в трехэтажном белом особняке с собственной оранжереей льстил ей куда больше, чем любые прибавки к жалованью. Она уже видела себя грозой челяди, распоряжающейся закупками провизии в масштабах, достойных императорского двора.

Накинув халат, я вышла на кухню и замерла в дверях. Картина была достойная кисти передвижников. За столом сидели Катерина и Варя, а перед ними, на табурете, буквально растеклась Степанида. Моя суровая кухарка, женщина, способная одним взглядом разогнать стаю бродячих собак, сейчас ойкала, всхлипывала и с размаху хлопала себя по тяжелым коленям. Варя же, бледная и пугающе спокойная, что-то тихо шептала, едва шевеля губами.

— Отставить мне тут обрабатывать честную женщину, — негромко, но властно произнесла я, проходя к кофейнику.

Степанида, оказывается, не бурчала — она ревела в три ручья, размазывая слезы по красным щекам широким жестом.

— Это правда всё, барыня, и я сейчас не Сирин, — отозвалась девочка, даже не повернув головы. Её незрячие глаза были устремлены куда-то в район Степанидиного фартука. — У вашей Степаниды хоть и хитрости на троих, а сердце доброе, пахучее. С такими я по-хорошему...

Катерина, подперев щеку рукой, скептически покачала головой, пытаясь донести до Вари суровую правду жизни:

— Ты ей не верь, деточка. Эта «добрячка» вчера на рынке приказчика до икоты довела из-за пучка петрушки. Дьяволица в юбке, как есть дьяволица!

Но Варя осталась безучастна к ее речам. Она словно видела в Степаниде то, что та годами прятала за слоями ворчания, пары десятков лишних кило и хозяйской преданности.

— Все, дело сделано, деньги надо забрать, — резкий, сухой голос Луки разрезал кухонную идиллию. Он материализовался на подоконнике, брезгливо обходя стороной лужу пролитого чая. Бес бросил короткий взгляд на рыдающую экономку и хмыкнул: — Я же говорил, Анна, эта девчонка заставит реветь даже медведя-шатуна.

В дверь постучали сразу после его слов. Я хотела-было сказать, что хоть какой-то толк от Луки появился, раз он начал чувствовать гостей, но решила не обижать беса.

Я открыла сама. Те двое ребят, что привели Варю накануне, стояли за дверью. Один из них, Мишка, молча протянул мне тяжелый кожаный саквояж. Я даже не стала его открывать — в этом мире были вещи поважнее простого пересчета ассигнаций. Я знала, что Полушкин вывернул карманы до донышка, лишь бы успокоить ту бурю, что зажгла в его голове Варвара.

Варя поднялась, поправила складки своего нового, дорогого платья и подошла к Степаниде. Она ласково, почти по-матерински, погладила женщину по голове и что-то быстро нашептала ей прямо в ухо. Степанида мгновенно затихла, и на её заплаканном лице вдруг расцвела такая широкая и светлая улыбка, какой я не видела у неё за все время нашего знакомства.

— Обращайтесь, барыня, если чего подобное будет, — Варя мотнула головой в сторону мешка, который держал её спутник, и в её голосе прорезалась сталь. — Нам теперь точно всем хватит. И на дом, и на обувку, и на... будущее.

Она вышла в парадную, сопровождаемая своими верными тенями. В этом изысканном наряде, с идеальной прической, сделанной Катериной, она выглядела как маленькая принцесса в окружении двух побитых жизнью отщепенцев. Странная, пугающая и прекрасная компания.