Глава 53

Дома воздух казался густым и неподвижным, словно застывшее желе. Катерина кружила вокруг меня, ее движения стали мягкими, обволакивающими; она то поправляла шаль на моих плечах, то пододвигала поближе низкую скамеечку для ног, заглядывая в глаза с такой преданностью, от которой становилось больно.

Лука же вел себя странно. Его обычная колючая ирония испарилась, уступив место какой-то древней, тяжелой тактичности. Он говорил с Катериной тихо, почти ласково, и на мгновение мне почудилось, что передо мной не саркастичный демон, вечно требующий крови и зрелищ, а заботливый старший родственник, охраняющий покой дома перед лицом большой беды.

Я сидела в кресле, не снимая пальто, и перед глазами все еще стоял Алексей — его восковое лицо, хриплое дыхание и этот страшный, пустой взгляд в никуда. Мысль о том, что «первенцы» — это лишь верхушка айсберга, вгрызалась в мозг. Что, если болезнь не выбирает по возрасту? Что, если зараженных десятки, сотни, и они просто тише угасают в своих постелях, не замеченные полицией? Эта безнадежность душила меня эффективнее любого корсета.

Лука бесшумно подошел ко мне, держа в руках огромную, исходящую паром кружку чая. Самый настоящий фарфор, горячая жидкость, аромат бергамота. Он принес её сам. Своими руками. Я замерла, глядя на его длинные бледные пальцы, сжимающие ручку.

— Ты... ты кидал подушки в квартире Алексея, а сейчас сам заварил чай? — прошептала я, боясь разрушить этот момент странного бытового волшебства.

— Да, моя дорогая, — Лука ответил серьезно, без тени усмешки. — Я же говорил тебе, что коплю силы. Мне нужно было иметь возможность помогать тебе не только ядовитыми комментариями. Тебе нужны силы, Анна. Настоящие, земные силы.

— Книга, Лука... — я перевела взгляд на сверток, лежащий на столе. — Я боюсь её открывать. Мне кажется, если я коснусь обложки, то провалюсь в тот же мрак и бред, что и Добролюбов.

Катерина как раз выпорхнула из гостиной, чтобы принести сладости, и мы остались одни.

— И правильно боишься, душа моя, — Лука подошел к столу и положил ладонь на скатерть, в которую был завернут фолиант. — Ты ведь тоже первенец. Мы с Катериной... ну, я вряд ли вхожу в списки божьего милосердия, а она... кто знает? Девочка может быть первым ребенком не у своей матери, а у отца. А отцы, как ты понимаешь, существа вольные: то ли знатный дворянин, то ли оболтус с Сенной площади. Эта книга опасна для всех, в ком течет кровь «первого права». Присмотреть за Катериной придется вдвойне.

Я закрыла лицо руками. Горький ком подкатил к горлу.

— Если бы я вернулась раньше... Письмо ждало меня весь день. Алексей не доверился Панфилову, он даже Борису не сказал, он ждал меня! Он понимал, что только мы поймем, что с этим делать. А я... я занималась шторами и оранжереей. Я не оправдала его надежд, Лука, — стыд и скорбь хлынули ледяной волной, затапливая сознание. Все мои обиды на Алексея за его холодность и подозрительность казались теперь никчемными крошками.

— Довольно самобичевания, — отрезал Лука. — Слушай внимательно. Ты сейчас поешь. Катерина принесет еду, и ты съешь всё до крошки. Тебе нужно заземлиться. А я... я попробую разобраться с этой тварью, — с этими словами он взял сверток со стола и направился в свою комнату — ту самую, которую он облюбовал в нашей квартире, и где сейчас жила Катерина.

Я услышала, как за ним захлопнулась дверь, и резкий, сухой щелчок ключа в замочной скважине эхом разнесся по коридору. Через минуту вошла Катерина. На тяжелом подносе теснились сахарные булки, варенье и тонко нарезанная ветчина.

— Катерина, — я заговорила шепотом, чувствуя, как внутри всё каменеет, — ты не должна сейчас входить туда. Вообще не мешай нам. На самом деле... я думаю, тебе стоит завтра навестить матушку. Узнай, как они там, отвези им денег. Тебе нужно уйти из этого дома на время, — я говорила без эмоций, механически.

Катерина поставила поднос мне прямо на колени и, вопреки обыкновению, не начала спорить. Она присела на подлокотник моего кресла, обняв меня за плечи.

— Поешь, Анна Львовна, — тихо произнесла она, положив голову мне на плечо. — Ты же знаешь, что голодом нельзя. Узда — она такая, она из тебя всё высосет, если желудок пустой будет. Ты нужна Алексею. Ты нам всем очень нужна. Не изводи себя.

Я почувствовала, как в животе действительно разверзлась черная дыра голода. Девочка была права — узда требовала подпитки. Я механически взяла булку, чувствуя, как Катерина затихает рядом, превращаясь в надежный, теплый якорь.

Прошло около часа. Тишина в квартире стала почти осязаемой, пока её не разорвал звук открывающейся двери. Лука вышел из своей комнаты. Его вид пугал: лицо осунулось, вокруг глаз залегли глубокие тени, а пальцы мелко дрожали. Он посмотрел на Катерину и кивнул на свою комнату.

— Войди туда, Катя. Собери всё, что рассыпано на полу, сложи в сундук и не выходи, пока я не разрешу. Поняла?

К моему глубочайшему изумлению, Катерина, обычно готовая спорить до хрипоты, лишь кивнула и послушно скрылась за дверью. Лука тяжело опустился в кресло рядом со мной. Книга теперь лежала у него на коленях — без всякой скатерти. Тяжелый кожаный переплет, испещренный странными символами, казалось, пульсировал. Мне почудилось, что от него веет не просто холодом, а мертвой, могильной стужей.

— Анна... — голос Луки дрогнул. — То, чего я боялся больше всего, пришло в наш дом. Эта книга — не просто текст. Это проводник.

Я не могла отвести глаз от обложки. Казалось, кожа на ней была слишком похожа на человеческую.

— Если мы хотим понять, что именно они читали... что именно убивает их мозг и высасывает жизнь, мне придется уйти за Предел, Анна. По-настоящему. Уйти, и… попробовать вернуться.

Я впервые услышала в его голосе такую неприкрытую горечь. Мой бес, мой вечный искуситель и защитник, боялся. И этот страх передался мне, сжимая сердце ледяными тисками. Если он уйдет и не вернется, я останусь одна против этого города, этой книги и той тьмы, что уже занесла руку над Петербургом.

Серый рассвет только-только начал просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, когда в дверь постучали. Это не был деликатный стук почтальона или осторожный скрежет ключа Катерины — это были тяжелые, казенные удары, от которых дребезжали стекла и само мое сознание, едва успевшее погрузиться в вязкое забытье.

Я заснула на кушетке в гостиной, не раздеваясь. Голова гудела, а во рту поселился привкус медной окалины. Всю ночь Лука, лишенный своего привычного паясничанья, детально, до дрожи в голосе, излагал мне план своего «похода в небытие». Он говорил о Книге так, словно это был живой хищник, притаившийся в соседней комнате, и его слова до сих пор резонировали в моих висках.

Когда я открыла дверь, на пороге стоял Глеб Иванович Панфилов. Ротмистр выглядел так, будто не спал неделю: под глазами залегли иссиня-черные тени, а воротник мундира был расстегнут. Он окинул меня коротким, тяжелым взглядом. Я знала, что выгляжу ужасно — растрепанные волосы, бледность, граничащая со смертью, и лихорадочный блеск в глазах. Но он не произнес ни слова сочувствия.

Степанида, которой я представила ротмистра как своего дядюшку, тут же развила бурную деятельность. Она суетилась у плиты, подливая ему крепкого чая и с почти пугающей щедростью замешивала огромную миску теста.

Я попросила дать мне четверть часа, и отправилась в ванну. Стараясь не думать о случившемся, приняла душ, причесалась и накинув халат, вышла в кухню.

— Кушайте, батюшка, Глеб Иванович, в такую рань-то силы нужны! — причитала Степанида. По кухне разливался аромат свежих блинов, бергамота и топленого масла.

Лука не показывался. Катерина тоже затаилась в своей комнате. В кухне пахло сытной едой и тревогой, и это было исключительно человеческое пространство. Впервые, наверное, это помещение содержало в себе трех обычных людей.

— Как он заболел? — спросил Панфилов, не поднимая на меня глаз. Он методично размешивал сахар в стакане, и звон ложечки о стекло казался мне ударами молота.

— Я не знаю, — ответила я, присаживаясь напротив. Руки дрожали, и я спрятала их под стол. — Он отправил записку. Я прочла ее слишком поздно, почти ночью, когда мы вернулись из особняка...

— Ой, Глеб Иванович, какой же дом теперь у вашей племянницы! — вклинилась Степанида, не в силах сдержать распиравшую её гордость. — Это не дом, а целый замок итальянский! И роща там, и оранжерея...

Я метнула в неё такой взгляд, что кухарка осеклась на полуслове, едва не выронив полотенце. Заметив мой тяжелый, свинцовый прищур, она попятилась к выходу.

— Об этом мы тоже поговорим позже, Анна, — холодно произнес ротмистр, наконец посмотрев мне прямо в лицо. — А сейчас расскажи мне: что с Алексеем? Доктора в больнице разводят руками. Говорят, легкие чисты, а он задыхается. Это… оно?

Внутри меня вскипела холодная, ядовитая злость. Та самая, что дает силы стоять, когда ноги подгибаются.

— Вы не подпускали меня ни на шаг к этому делу, Глеб Иванович, — ядовито начала я. — Вы закрыли передо мной все двери, заставили меня чувствовать себя лишней, а теперь, когда ваш лучший офицер превращается в живой труп, вы хотите, чтобы я дала вам ответы?

— Что-то мне подсказывает, что ты как никто другой в курсе происходящего, — он кивнул Степаниде, и та, поняв намек без слов, поспешно скрылась за дверью кухни. Панфилов подался вперед, понизив голос: — Обер-прокурор хотел бы встретиться с тобой, Анна. Лично.

Я почувствовала, как узда на моих бедрах едва заметно кольнула током — предупреждение или поддержка?

— Вы сейчас расскажете мне всё, что знаете сами, — отрезала я, наклонившись к нему, и тем самым, приблизившись настолько, что между нами оставались пара сантиметров, чеканя каждое слово. — И только тогда я решу, буду ли я встречаться с вашим обер-прокурором или кем-то еще. Считайте это моим условием.

Ротмистр тяжело вздохнул, отпрянул назад и потер лицо ладонями. В этом жесте было столько неприкрытого страха, что мне на мгновение стало его жаль. Но только на мгновение.

— Всё, что мы знаем, мы знаем от Алексея, — признался он. — Только те исследования, что проводил он, давали нам крупицы смысла. Но сегодня ночью, когда мы вскрыли его личные бумаги в поисках зацепок... мы поняли, что основные выводы он черпал от тебя, Анна! Твои догадки, твои наблюдения в больнице — он систематизировал их, но корень всегда был в твоих словах.

— Значит, теперь я вам понадобилась, — я усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. — Хорошо. Если вы хотите спасти того, кто еще жив, мне нужны ресурсы.

— Какие? Деньги? Люди?

— Мне нужна пара заключенных, чья вина особо тяжела и уже доказана, — я смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Смертники, Глеб Иванович. Те, кого обществу не жаль.

Панфилов поперхнулся чаем.

— Позволь, Анна... Для чего? Это же...

— Не позволю! — я перебила его, хлопнув ладонью по столу. — Ваше время, когда я ходила к вам на поклон и просила разрешения дышать в сторону следствия, закончилось, ротмистр. Да, я понимаю в этом деле больше, чем весь ваш департамент вместе взятый. И поверьте, это совершенно не касается человеческой анатомии или политики. Это потусторонняя зараза, древняя и голодная. Нам всем грозит беда, которую нельзя запереть в Петропавловской крепости. Если мы не остановим это сейчас... завтра задыхаться начнут ваши дети. И вы сами.

Ротмистр молчал долго, вглядываясь в мое лицо, словно искал в нем признаки безумия. Но нашел он там только ледяную решимость человека, которому уже нечего терять.

— Хорошо, — выдохнул он. — Будут тебе заключенные. Но помни, Анна: если это выйдет за пределы управления или... твоего нового «замка»... я не смогу тебя защитить.

— Мне не нужна ваша защита, Глеб Иванович, — я встала, поправляя халат. — Мне нужен результат. И содействие моего «дядюшки», который сейчас, к нашему всеобщему счастью, прозрел… и напуган до усрачки!