Глава 54

Серый петербургский рассвет цеплялся костлявыми пальцами за подоконники, когда ротмистр Глеб Иванович Панфилов, тяжело поднявшись из-за стола, кивнул в сторону прихожей. В его облике сквозила казенная решительность, которая обычно заканчивается для собеседника допросом в холодных стенах жандармского управления.

— Поедем прямо сейчас, Анна, — проговорил он, натягивая перчатку. — У обер-прокурора скопилась масса вопросов, на которые только ты, судя по всему, в силах дать вразумительный ответ.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Ехать в управление сейчас — значило добровольно подставить шею под ярмо. Там я была бы подопечной, свидетельницей, кем угодно, но не хозяйкой положения.

— В жандармерию я не поеду, Глеб Иванович, — отрезала я, выпрямившись. — По крайней мере, не сейчас. Если вы действительно хотите сдвинуть дело с мертвой точки и спасти Алексея, нам нужно в другое место.

В этот момент в полумраке прихожей, прямо за спиной ротмистра, материализовался Лука. Он не паясничал, не корчил гримасы. Его высокая фигура в безупречном черном сюртуке казалась вырезанной из самой ночи. Он сделал шаг вперед и осторожно, почти невесомо, коснулся моей руки кончиками пальцев. По коже пробежал ток — холодный, бодрящий, возвращающий ясность мыслям. Я на секунду замерла, всматриваясь в лицо Панфилова.

Неужели он видит его? Неужели завеса истончилась настолько, что мой бес стал виден любому человеку? Но взгляд ротмистра оставался направленным на меня, хоть в нем и промелькнуло мимолетное замешательство, будто он почувствовал внезапный сквозняк в запертом помещении.

«Не беспокойся, душа моя, — прошелестел голос Луки прямо в моем сознании. — Для него я лишь сгусток тени и дурное предчувствие. Он видит только тебя и твою решимость».

— В тюрьму, — громко произнесла я, глядя в глаза начальнику. — Мне нужны смертники, которых вы мне пообещали. Те, чья вина доказана и чьи дни сочтены. Если вы предоставите мне доступ в подвалы к самым отъявленным подонкам, я поеду с вами.

Панфилов нахмурился, в его глазах отразилась борьба между служебной инструкцией и отчаянием человека, теряющего лучшего друга.

— Н-ну… Зачем тебе это, Анна? Это не место для женщины, даже для такой... необычной, как ты. Грязные казематы, вонь и мразь, ждущая петли. Что ты надеешься там найти?

— Ответы, которые не даст ни обер-прокурор, ни все медицинские светила империи, — я не отвела взгляда. — Через два часа я буду у ворот тюрьмы. Обещаю рассказать всё вам с Победоносцевым, но только после того, как вы выполните моё условие.

Ротмистр тяжело вздохнул, сжал губы и коротко кивнул. Когда за ним закрылась дверь, я почувствовала, как силы на мгновение оставили меня. Но времени на слабость не было.

— Степанида! — крикнула я в глубину квартиры. — Собирайся. Бери Катерину, самое необходимое — и в новый дом. Немедленно.

Катерина вышла из своей комнаты уже собранная, словно ждала этого приказа всю ночь. В её глазах не было страха, только странная, тихая сосредоточенность. Она молча подошла к Степаниде и помогла той увязать последний узел с вещами, успокаивая кухарку короткими, властными фразами. Видеть их вместе — юную, загадочную помощницу и дородную, хнычущую экономку — было бы забавно, если бы не ситуация, разворачивающаяся вокруг нас.

Когда карета с ними скрылась в утреннем тумане, я повернулась к Луке. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Его спокойствие пугало меня больше, чем его ярость. Он был подобен хищнику перед прыжком — сосредоточен, собран и полон особого, темного предвкушения.

— Идем? — спросила я, поправляя шляпку с вуалью.

Мы поймали экипаж. В тесноте кареты я кожей чувствовала его присутствие. Лука сидел напротив, и его прикосновения — случайные касания колена или плеча — отзывались во мне странной смесью ужаса и какой-то дикой, запретной защищенности. Сама того не желая, я взращивала подле себя чудовище. Я понимала: то, что мы собираемся сделать, выходит за рамки любых законов — и земных, и небесных. Если Тайная канцелярия или орден стражниц узнают, кого я пригрела и чем кормлю своего спутника, костер станет для меня милосердным избавлением.

Тюрьма встретила нас запахом сырого камня и гнетущей человеческой окончательности, смертности. Глеб Иванович уже ждал у массивных ворот. Он провел нас мимо караульных в самое сердце подземелья, туда, где стены сочились влагой, а свет факелов едва разгонял вековую тьму.

— Оставь его в начале коридора, — прошептал Лука мне на ухо. — Ему не стоит видеть то, что будет дальше. Клетки с душами — это мой алтарь на сегодня.

Я остановилась у тяжелой дубовой скамьи и повернулась к ротмистру.

— Глеб Иванович, подождите здесь. Пожалуйста. Это... вопрос, который не терпит лишних глаз.

Панфилов, вопреки ожиданиям, не стал спорить. Он выглядел надломленным.

— Хорошо, Анна. Но будь осторожна. В первой камере сидит Васька-Косарь. Зарезал целую семью ради серебряных ложек. Надеялся на помилование по случаю юбилея государя, но его прошение вчера отклонили. Он сейчас как раненый зверь. Во второй — бывший дьякон, отравивший прихожан. Этот всё причитает, молит Бога, которого предал. А третий... Третий — якобы немой молчун. Был. Пока его не поймали с поличным. На его счету двенадцать душ. Он не молит. Он просто обещает сожрать каждого, кто подойдет к решетке.

Я медленно пошла по коридору. Тень Луки, казалось, растянулась на весь подвал, накрывая камеры непроглядным саваном. Сначала был Косарь. Когда он увидел меня, он бросился на решетку, брызгая слюной и выкрикивая проклятия. Но затем в камеру просочился Лука. Для заключенного это выглядело, как если бы сам воздух сгустился в очертания демона.

Я видела, как бес медленно, почти нежно, положил руку на голову убийцы. Васька вдруг умолк. Его ярость сменилась ледяным ужасом. Лука не убивал его — он вытряхивал из него душу, слой за слоем. Косарь начал хохотать, безумно и страшно, а через мгновение рухнул на колени, обливаясь слезами и вымаливая прощение у пустоты.

Затем был дьякон. К нему Лука подошел с почтительной медлительностью. Он что-то шептал ему на ухо, и я видела, как лицо отравителя искажается в жуткой гримасе. Лука насыщался. Его фигура на глазах наливалась силой, контуры становились четче, а глаза вспыхнули потусторонним, багровым огнем. Он буквально высасывал тот черный ужас и ту гниль, которыми были полны эти люди, превращая их в пустые оболочки.

Самым страшным был третий. Тот, что обещал сожрать. Когда я подошла к решетке, заключенный попытался вонзить зубы в мою руку, по глупости положенную на осклизшую кованную железяку. Лука отшвырнул его одним лишь взглядом к дальней стене. Тот захрипел и начал выкрикивать какие-то нечленораздельные проклятия. Бес лишь усмехнулся. Секунда — и убийца забился в припадке, вглядываясь в угол камеры, где для него разверзлись все круги ада.

Я стояла посреди коридора, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Мне было страшно. Не за этих мразей, нет. Мне было страшно за то, каким стал Лука. Он рос, он становился величественным и жутким в своем могуществе.

Ротмистр Панфилов, сидевший на скамье в двадцати метрах от нас, замер, вцепившись пальцами в край сиденья. Он видел только мою неподвижную фигуру в тусклом свете факела и слышал этот нечеловеческий хор — хохот, вой и хрипы, доносившиеся из камер. Для него я стояла в центре кошмара, который сама же и вызвала.

Лука вышел из последней камеры, поправляя манжеты. На его лице играла сытая, почти блаженная улыбка. Он подошел ко мне, и я почувствовала, что от него теперь исходит не могильный холод, а жар лесного пожара.

— Теперь, — голос его был низок и вибрировал, как натянутая струна, — у меня достаточно сил, чтобы открыть Книгу, и, надеюсь, достаточно, чтобы пойти туда, откуда родом моя суть. Идем, Анна. Нам пора спасать твоего офицера.

Я обернулась к Панфилову. Он смотрел на меня так, словно увидел перед собой саму Смерть. Но я лишь кивнула ему, приглашая следовать за нами на выход. Глава с тюрьмой была закончена, но та цена, которую мы заплатили за эту силу, еще только ждала своего часа. Я не знала, что я вскормила, и чем за это придется заплатить.