Глава 55

В карете не хватало воздуха. Тяжелые кожаные сиденья, казалось, источали холод, а замкнутое пространство давило на виски не хуже железного обруча. Ротмистр Глеб Иванович Панфилов то и дело оттягивал тугой воротник мундира, словно сукно внезапно стало ему мало или петли затянулись на шее невидимой удавкой. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые фасады доходных домов, но я знала — он не видит Петербурга. Он видит Алексея, хрипящего в подушки.

Лука сидел прямо рядом с ним, нагло и вольготно, закинув ногу на ногу. Его хищный желтый взгляд, лишенный человеческого тепла, был прикован к моему лицу. В полумраке экипажа зрачки беса расширились, превращая его глаза в два озерца расплавленного янтаря.

— Анна, я не хотел бы сегодня оказаться в жандармерии, — глухо произнес Панфилов, не оборачиваясь. — Там сейчас, уверен, в компании Победоносцева тебя ожидают и стражницы. Весь цвет Тайного управления в сборе. Будет не разговор, а трибунал.

Я не смотрела на Луку долго — это было опасно. Мой взгляд лишь на мгновение зацепился за острый излом его брови, скользнул по тонким губам, тронутым привычной усмешкой, и тут же вернулся к переносице начальника.

— Глеб Иванович, обер-прокурор будет один? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без предательской дрожи.

— Один, — уверенно ответил ротмистр, но по тому, как дернулось плечо Луки, я поняла: беса этот ответ не успокоил.

— Я дождусь тебя в квартире, Анна, — голос Луки прозвучал прямо у моего уха, хотя он не шевельнулся. В его тоне не было вопроса, только холодная констатация факта. — И отправлюсь туда, куда сейчас стоит поторопиться. Нужно прочесть в книге необходимое и понять, чем всё это должно закончиться. Ты же понимаешь: если ты не вернешься к вечеру, я всё равно уйду. Это твое задание для меня, Анна Львовна.

— Хорошо. Так тому и быть, — ответила я размыто. Ротмистр принял это за еще одно мое согласие ехать к прокурору, а Лука — за санкцию начинать его путь.

Когда карета подкатила к массивному зданию управления, Петербург окончательно проснулся, если можно так назвать это серое, выморочное состояние города. За пеленой мари — тонкой кисеи беспрестанно сыплющего дождика — не было видно даже очертаний облаков, лишь сплошной мутный купол, прижавший город к земле.

Луки в карете уже не было. Он исчез так же внезапно, как и появлялся, оставив после себя лишь слабый запах озона и жженой корицы. Я глубоко вдохнула пару раз, заставляя сердце замедлить бег, закрыла и открыла глаза. Сбросив оцепенение, я вышла из экипажа вслед за Панфиловым.

Лестницы управления казались бесконечными. Звон шпор ротмистра о каменные ступени отдавался в моей голове сухо и ритмично. Перед кабинетом Глеб Иванович на секунду замер, поправил мундир и, дождавшись моего кивка, распахнул тяжелые дубовые двери. Кабинет ротмистра, ставший в это странное время офисом обер-прокурора встретил нас запахом старой бумаги, сургуча и ладана. За огромным столом, заваленным папками, сидел человек, чье имя заставляло трепетать половину империи. Победоносцев поднял голову.

Именно он стоял у истоков нашего Тайного управления, и сейчас его взор — пронзительный, сухой, лишенный иллюзий — был направлен на меня. Он хотел знать всё о «первенцах», которые сейчас, обратившись в живые тени, заполняли койки секретного крыла больницы. Я не чувствовала страха. Рядом с ним я ощущала странную, болезненную уверенность. Мы оба были на службе у чего-то большего, чем просто закон.

— Рад видеть вас! Садитесь, Анна Львовна, — произнес он надтреснутым, но властным голосом. — Глеб Иванович говорит, что вы продвинулись дальше всех, несмотря на то что официально не касались этого дела.

— Я тоже очень рада вам, Константин Петрович. И рада, что меня, наконец, приняли всерьез! — на этом моем заявлении обер-прокурор недобро глянул на Глеба Иваныча. — Существует некая Варенька, Константин Петрович. Девочка, ставшая невольным разносчиком этой странной хвори, — перешла я сразу к делу. — И есть книга — черная нить, связывающая все дома, где лежат умирающие, — я говорила четко, не опуская подбородка.

— Да, да, про книгу мы прочли у Алексея в записках, — подтвердил Победоносцев, потирая переносицу. — Он писал о ней с каким-то... суеверным ужасом, не свойственным офицеру его выучки.

— Я не могу рассказать пока большего, — я сделала паузу, взвешивая каждое слово. — В сущности, у меня нет доказательств, одни догадки. Надеюсь, завтра информации станет больше. Сейчас я в замешательстве. Мы полагали, что это «заболевание» — удел лишь молодых, ведь все пострадавшие были почти одного возраста. Но случай с Алексеем Добролюбовым смешал все карты. Вы уверены, что у него та же природа недуга?

— Уверены, Анна Львовна, — Победоносцев мягко, почти по-отечески покачал головой и на мгновение прикрыл глаза. Вид у него был изможденный. — Симптомы идентичны. Затихающий пульс, холод в конечностях и эта... пустота в глазах, словно душу выпили через соломинку.

— Я обещаю вам, что как только откроется что-то новое, я свяжусь с вами незамедлительно.

— Вы ждете информаторов, — проговорил обер-прокурор, и это не было вопросом. Он видел меня насквозь, понимая, что мои каналы связи лежат вне плоскости официальных доносов.

— Именно, — ответила я, встретив его взгляд.

Ротмистр попытался вклиниться в разговор, явно желая угодить начальнику. Он даже попробовал повысить на меня голос, намекая на субординацию и возможные последствия моей скрытности, но Победоносцев коротким жестом руки осадил его.

— Оставьте её, Глеб Иванович, — тихо сказал Константин Петрович. — На Анну Львовну давить не стоит. В таких делах принуждение рождает лишь ложь, а нам нужна истина, какой бы горькой она ни была.

Я была уверена, что меня не отпустят так просто, что запрут в казематах до выяснения всех обстоятельств. Но Победоносцев встал, жестом приказав Панфилову остаться на месте, и лично проводил меня до выхода. На крыльце он остановился. Оказывается, на улице начался ливень. Я остановилась у кареты, чувствуя, как влага моментально пропитывает шляпку.

— Я могу навестить Алексея в больнице? — спросила я, вскинув голову. В этом вопросе была доля вызова, о котором я тут же пожалела.

— Можете, — обер-прокурор смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я вдруг увидела не государственного мужа, а человека, который смертельно напуган. — Я велю допускать вас до любого дела и в любое место, касающееся этого случая. Есть еще какие-то пожелания?

— Благодарю вас, Константин Петрович! — я искренне склонила голову. — Я верю вам и надеюсь, что вы тоже ничего не скрываете от меня. Петербург ждёт нечто страшное...

— Я это уже понял, Анна, — он вздохнул, и плечи его поникли. — Мы с государем надеемся, что вы решите эту проблему. Создавая Тайное общество, собирая вас, стражниц, мы хотели лишь почистить город от мелкой нечисти, бесов и спиритов-шарлатанов. Но то, что вскрылось теперь... Судя по описаниям Алексея, это не победит ни одна армия мира. Против этого бессильны пушки и штыки.

Он лично помог мне сесть в карету, придержав тяжелую дверцу. Когда экипаж тронулся, я обернулась. Победоносцев стоял на ступенях управления — неподвижный, черный силуэт на фоне серого дождя. Он смотрел мне вслед, словно я была его последней надеждой, единственной тонкой нитью, отделяющей великий город от бездны, которую мы сами ненароком разбудили. Я откинулась на спинку сиденья. Теперь нужно было вернуться домой и застать Луку до того, как он шагнет за черту. Книга ждала. И время, казалось, начало обратный отсчет.

Гостиная встретила меня давящей, почти осязаемой тишиной. Напольные часы в углу отсчитывали секунды с такой яростной размеренностью, что каждый удар маятника отдавался в моих висках тупой, пульсирующей болью. Казалось, само время в этой комнате загустело, превратившись в темную патоку.

Лука сидел в глубоком кресле, неподвижный, как изваяние из черного мрамора. В сумерках его фигура сливалась с тенями, и только бледность рук, покоящихся на подлокотниках, выдавала его присутствие. Он не обернулся на скрип двери, не отпустил привычной колкости о моем визите в управление и даже не упомянул обер-прокурора.

— Ты боишься, — я не спрашивала, я констатировала факт, проходя в глубь комнаты. Голос мой прозвучал на удивление хрипло.

— Да, — отозвался он, и этот краткий ответ ударил меня сильнее, чем любая его дерзость. — Потому что ни одно существо, хоть раз побывавшее там, в здравом уме не захочет вернуться, госпожа. Небытие — это не просто отсутствие света. Это отсутствие тебя самого.

— Я бы хотела... — начала я, шагнув к нему, но он резко вскинул руку, обрывая меня на полуслове.

— Не стоит ничего сейчас говорить, Анна. Не давай мне надежды, которой не суждено сбыться. Это не вопрос твоего приказа и даже не моей природы, которая скована обязательствами. Может, это прозвучит излишне пафосно для беса, но я понимаю всю серьезность происходящего. Книга — это дверь, и если мы не закроем её изнутри, Петербург станет лишь первой страницей в истории конца.

Он наконец поднял на меня взгляд. Я замерла. Впервые за всё время нашего знакомства я не видела в его глазах ни привычной иронии, ни шутовского блеска, ни хищного азарта. На меня смотрел человек. Молодой мужчина с бесконечно усталым, но решительным взглядом, в котором отражалось приятие неизбежного. В этот миг он был красив той пугающей, предсмертной красотой, которая бывает, наверное, лишь у павших ангелов за мгновение до окончательного забвения.

— Как долго ты там пробудешь? Что мне нужно сделать, чтобы ты вернулся? — я мерила шагами гостиную, оставляя на изящном паркете грязные следы от уличных ботинок, но мне было плевать. Плевать на приличия, на устав, на завтрашний день.

— На первый взгляд — ничего. Но тебе придется отправить меня туда, — его голос стал сухим, деловым. — Это болезненная процедура, Анна. Самому мне пробиться сквозь завесу было бы куда сложнее. Узда Асмодея... она послужит проводником. Она выстрелит мной прямо в сердце тени.

Я почувствовала, как подвязки на моих бедрах начали медленно нагреваться. Узда оживала, чувствуя близость ритуала, она начала впитывать мои силы, туго стягивая кожу под слоями шелка и сукна.

— Сколько, Лука? — повторила я, останавливаясь прямо перед ним. — Час? Сутки? Вечность?

— Я не знаю. Я делаю это впервые. А ты... ты должна беречь Книгу. Я обернул её в шерстяное одеяло, замотал бечевкой. Она в моей комнате, на кровати. Как только я уйду — иди туда. Закройся. Не выходи из квартиры. Держи сверток на коленях, чувствуй его вес. Не открывай никому, не верь ни единому звуку за дверью. Даже если услышишь мой голос — не верь. Если я вернусь, назову тебя твоим настоящим именем.

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

— Лука, знаешь, о чем я подумала в карете? И пока была у Победоносцева?

Он молча поднял брови, ожидая.

— Если эта Книга попала к нам... если тот, кто стоит за этим «заболеванием», действительно настолько силен... что, если всё это — наш приезд, Варенька, болезнь Алексея и даже твой уход в небытие — всё это часть его плана? Что, если он именно этого и ждет?

Лука выдохнул, сложив губы трубочкой, и на секунду я снова увидела своего смешного, услужливого беса, который когда-то воровал для меня пирожные с кухни.

— Не исключено, дорогая. Вполне вероятно, что мы идем по расставленным хлебным крошкам прямо в пасть волку. Но скажи мне: разве у нас есть другой выход? Если я не уйду сейчас, завтра, возможно, Алексей будет мертв, а послезавтра ты будешь ждать новых жертв, или окажешься ею сама. Я готов.

Он встал, расправляя плечи. Атмосфера в комнате натянулась, как струна перед обрывом.

— Все как с остальными? — я нащупала под платьем, на уровне талии, потайной крючок пояса Узды. Пальцы мелко дрожали, но я заставила себя сосредоточиться на холодном металле. Один рывок — и пояс упадет на кончик ботинка, высвобождая энергию, способную разорвать пространство. Лука горько улыбнулся, не сводя глаз с моего лица. В этой улыбке было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание.

— Если можно, Анна... чуточку нежнее. В конце концов, я — твой единственный верный демон.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Резкое движение — и тяжелый пояс Узды Асмодея скользнул вниз, соприкасаясь с полом. Громкий щелчок металла о дерево прозвучал как выстрел. Комната мгновенно наполнилась ослепительным сиреневым светом, а воздух стал горьким от озона.

Лука шагнул в этот свет сам, и его силуэт начал таять, растягиваясь и мерцая, пока окончательно не растворился в пустоте, оставив после себя лишь эхо своего последнего вздоха. Я осталась одна в звенящей тишине, а на полу лежал пустой пояс, все еще сохраняющий тепло его и моего тел. Теперь мне предстояло самое страшное — войти в его комнату и взять в руки Книгу.