Глава 56

В дверь стучали не единожды. Сначала это были требовательные, тяжелые удары — должно быть, кто-то из управления или настырный рассыльный с очередным пакетом от Глеба Ивановича. Потом стук стал деликатнее, тише, кто-то ходил в коридоре, разговаривал, и мне казалось, я узнавала некоторые голоса. Но я даже не повела плечом.

В тот момент, когда я вошла в комнату Луки — или Катерины, они так и не определились с разделом территории, и эта неопределенность сейчас казалась осколком рухнувшего уютного мира, — время для меня лопнуло, как перетянутая струна. Я опустилась в глубокое вольтеровское кресло, водрузив на колени тяжелый, пахнущий пылью и старой шерстью сверток с Книгой. Вес фолианта ощущался почти живым, давящим, требующим запредельного внимания.

Часы на камине мерно тикали. Тик. Так. Тик. Так. Звук ввинчивался в пустоту заброшенной квартиры, но стрелка, казалось, застряла в густом киселе секунд. Я смотрела в одну точку на стене, где обои чуть отклеились сверху, обнажая серую штукатурку, и не заметила, как сознание соскользнуло в бездонный, черный провал сна без сновидений.

Я не знаю, сколько прошло времени. Когда я открыла глаза, в квартире царил полумрак, разбавленный сизым светом дождливого вечера. Шею ломило, спина гудела, словно по ней проехались груженой подводой. Спросонья, еще не стряхнув с себя морок забытья, я на мгновение представила, как сейчас выйду в кухню, а там Степанида ворчит на Катерину за пролитое масло, Катерина смеется, подначивая Луку, и всё это — лишь затянувшийся дурной сон. Но ледяной холод, резко пробежавший по позвоночнику, вернул меня в реальность.

В кухне действительно кто-то был. Звякнула посуда. Послышался шорох ткани.

— Не бойся, это мы, — детский, тоненький, но удивительно звонкий голосок Вареньки прорезал тишину. В нем не было угрозы, только странная, неуместная здесь нежность. Она не успокаивала словами — она баюкала самой интонацией, как тогда, на той съемной квартире. Я вздрогнула, вспомнив, что Узда — мой единственный оплот и защита — осталась валяться бесформенной грудой черного кружева посреди гостиной. Я была обнажена перед любой силой, решившей заглянуть в мой дом.

— Не нужно меня успокаивать, Варя. Выключи своего Сирина, прошу... — тихо, почти шепотом произнесла я. Попыталась встать, но сверток на коленях словно налился свинцом, пригвоздив меня к креслу.

— Тебе нужно поесть. А еще — вот это... Лучше не разбрасывайся такими вещами, Анна, — девочка вошла в комнату бесшумно, как тень. На её тонком предплечье, словно трофей, висел мой пояс — Узда Асмодея. В руках она бережно несла большую глиняную миску, от которой поднимался густой, одуряюще вкусный пар.

— Как ты вошла? Двери были заперты... — я смотрела на её бледное лицо, на невидящие глаза, которые, казалось, пронзали меня насквозь.

— Мы можем войти куда угодно, Анна. Тем более если хозяева дома спят от смертельной усталости и потери сил. А еще — от потери смысла, — её голос вдруг изменился. Исчезла ангельская вибрация, остался обычный детский говор, почти игривый, будто она сейчас присядет рядом и попросит нарисовать ей котика или смешную лошадку.

— Это ведь... — я кивнула на свои колени.

— Нет, Книга — не моих рук дело. И я могу еще раз поклясться, что не имею отношения ко всей этой хвори в городе, стражница. Ты спасла меня. Вернее, ты не выдала меня тому человеку из Тайной канцелярии. Ты другая, понимаешь?

— Не понимаю, — я чувствовала, как во рту скапливается слюна от запаха еды. — Но миску можешь поставить. А пояс... отдай его мне. Я протянула руку, и Варя послушно вложила черное кружево в мою ладонь. Как только серебряные цепочки и шелковые ленты коснулись кожи, они тут же начали нагреваться, жадно впитывая остатки моих жизненных токов. Усталость навалилась с новой силой, веки потяжелели, но голод был сильнее.

— Ешь. Здесь мясо молодых бычков, немного конины и разваристая картошка, — Варя поставила миску прямо поверх свертка с Книгой. Жаркое уже начало подергиваться тонкой жирной пленкой, но я не обратила на это внимания. Схватив ложку, я принялась жадно, почти по-звериному есть, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, возвращая телу подобие жизни.

Девочка присела на самый краешек кровати и вперила в меня свой пустой, незрячий взор. Она смотрела не на меня — сквозь меня.

— Ты красивая. И ты потеряна, — вдруг произнесла она, сложив ручки на коленях. — Но зря. В тебе самой достаточно силы, чтобы побеждать, Анна. Та тень, что следует за тобой повсюду... та, что пахнет залитым костром и старым пеплом... она слабее тебя.

Я замерла с полной ложкой во рту, глядя на маленькую нищенку. — Зачем ты мне это говоришь? К чему эти пророчества? — я торопилась восполнить силы, глотая куски почти не жуя.

— Людям постоянно требуется, чтобы им что-то говорили. А еще важнее — чтобы их слышали. Понимаешь?

— Значит, ты пытаешься вести себя как человек? — я заметила, что Варя сменила то роскошное платье, в котором играла мою дочь для Полушкина. На ней снова были те же серые обноски, в которых я увидела её впервые в доме призрения.

— А иначе никак. Нам приходится подстраиваться, вживаться в образ, быть такими же, как все. И ему тоже приходилось...

— Не говори о нем в прошедшем времени, Варя! — я резко зачерпнула остатки варева, обнаружив, что миска пуста. Сердце болезненно кольнуло при мысли о Луке.

— Не говорю. Но ушедший за Предел перестает существовать как тот, кто сделал этот шаг. Если твоему бесу удастся вернуться — а Предел не любит отдавать добычу — к тебе вернется уже другое существо. Вспомни себя до появления в этом городе... и представь себя через пятьдесят лет. Ты продолжишь настаивать, что это будешь всё та же ты?

— Я не склонна к философии сегодня, дорогая моя, — я отставила пустую миску на столик. Силы вернулись, но во рту остался тяжелый привкус жира, и безумно захотелось кофе. Черного, горького, горячего.

— Сейчас принесу, он уже готов, — Варя грациозно соскользнула с кровати, забрала миску и вышла. Я боялась не то, что встать — даже шевельнуться. Как она угадала мои желания, или это было случайностью – думать не хотелось – все в этом мире было не логично и не упорядоченно.

Спина горела огнем, локти, которыми я упиралась в тяжелый сверток на коленях, затекли и онемели до покалывания. Я сидела, прижимая к себе проклятый фолиант, и слушала тишину квартиры, которая больше не казалась мне пустой.

Варенька вернулась быстро. В руках она держала большую фаянсовую кружку, из которой валил густой, ароматный пар. Запах хорошего кофе наполнил комнату, вытесняя запах старой шерсти. Она снова уселась на кровать, точь-в-точь на то же место, и мне почудилось, что она и не уходила вовсе, а просто соткалась из воздуха. Я сделала глоток. Горькая жидкость обожгла язык, окончательно проясняя сознание.

Я думала о том, что если эта Книга попала к нам именно так — через Алексея, через записку, которую я прочла слишком поздно... Если за этим стоит кто-то по-настоящему сильный и древний, то всё происходящее — лишь отрепетированная пьеса. И сейчас, когда Лука добровольно шагнул в пустоту, мы просто перевернули очередную страницу чужого замысла.

— Он вернется другим, — снова повторила Варя, словно читая мои мысли. — Но он вернется, Анна. Потому что ты – его основа, его причина. И потому что ты держишь Книгу. А Книга — это и есть его путь домой.

Я посмотрела на сверток на своих коленях и крепче сжала пальцы на грубой ткани одеяла. Если это так, я не выпущу её, даже если полы в этой комнате развернутся в бездну.

Девочка, бросив напоследок, что на плите осталось еще еда, бесшумно выскользнула из комнаты. Ее шаги не отдавались эхом, не скрипели половицами — она плыла, словно сотканная из самого тумана.

Вскоре в прихожей коротко хлопнула входная дверь, в замочной скважине с сухим металлическим щелчком провернулся ключ, и квартира окончательно погрузилась в звенящую, ватную тишину. Если бы не Узда Асмодея, которую я спешно, почти судорожно засунула за шиворот платья, чувствуя, как холодный металл цепочек обжигает разгоряченную кожу, если бы не жирная пленка на губах и остывающий кофе в кружке — я бы поклялась, что визит Вареньки был плодом моего воспаленного воображения.

Я обернулась на кровать, где только что сидела эта маленькая сирена: покрывало осталось безупречно ровным, на нем не сохранилось ни вмятины, ни складочки, будто пару минут над ним зависало нечто эфемерное, а не сидело живое существо. За окном густели сумерки. Я смотрела на серое, выцветающее небо и не могла поверить, что стрелки часов совершили такой гигантский прыжок. Сердце забилось чаще, пропуская удары. Неужели я проспала весь день?

Это казалось невозможным, физически немыслимым. Но тут же в памяти всплыл тихий, вкрадчивый голос Луки. Он как-то рассказывал о текучести времени, когда работаешь с Уздой: «Понимаешь, Анна, для нас с тобой вечность может уложиться в один удар твоего человеческого сердца, а иногда пара минут в небытии оборачивается для этого мира днями, а то и неделями засухи».

Дней! Неужели прошли дни? Не выпуская из рук тяжелый сверток с книгой — теперь он казался мне частью собственного тела, дополнительным органом, без которого я просто не смогу дышать — я кое-как поднялась с кресла. Ноги слушались плохо, в коленях была странная ватность. Я вышла в кухню, где тени от свечей, которые я зажгла трясущимися руками, пугливо заплясали по стенам, вытягивая и искривляя очертания привычных кастрюль.

Осмотревшись, я заметила на краю стола обед, оставленный Степанидой еще рано утром перед ее вынужденным отъездом. Под расшитым полотенцем горкой лежали пирожки. Я подошла, неловко прижимая книгу локтем к боку, и нажала пальцем на глянцевый, когда-то зажаристый бок одного из них. Тесто не спружинило. Оно было сухим, твердым, как сухарь. Пирожки явно стояли здесь не несколько часов. Они стояли как минимум сутки, а то и больше. Голод, до этого момента казавшийся побежденным, внезапно проснулся яростным, слепым зверем.

Игнорируя приличия, не выпуская свою драгоценную ношу из-под мышки, я схватила котелок, стоящий на остывающей печи. Прямо оттуда, пальцами, я принялась выуживать куски мяса, не замечая вкуса, едва пережевывая. Я ела с какой-то первобытной жадностью, пока дно посудины не блеснуло в свете свечи. Только тогда я смогла остановиться, тяжело дыша и вытирая испачканные руки о полотенце.

С огромным трудом, балансируя со свертком, я привела себя в относительный порядок: справила нужду, умылась ледяной водой, работая одной рукой, кое-как распутала колтуны в волосах гребнем. При мысли о том, чтобы переодеться, в голове помутилось — эта задача требовала двух свободных рук и массу усилий, которых у меня просто не осталось. Книга не должна была покинуть мои руки ни на секунду.

Вернувшись в комнату, я снова опустилась в кресло. В окно стучал мелкий, ледяной дождь. Судя по тому, как медленно светлела полоска неба за шпилями соборов, это был не вечерний закат, а наступающий новый рассвет. Тот самый рассвет, в котором я должна была быть в Градской больнице, рядом с Алексеем, рядом с Панфиловым. Но я не могла ослушаться Луку. Слова Вареньки о том, что всё идет по чужому плану, зудели в мозгу, как назойливое насекомое. Если некто невидимый и бесконечно сильный срежиссировал этот хаос, то мое единственное сопротивление — это неподвижность. Книга должна остаться у меня.

В какой-то момент мне показалось, что сверток на моих коленях стал подозрительно легким. Холодный пот выступил на лбу. А что, если подмена произошла, пока я спала? Что, если Варя или кто-то другой выкрал фолиант, подложив мне пачку газет? Со страхом, едва попадая пальцами в узлы, я принялась развязывать веревку, обмотанную вокруг одеяла. Ткань разошлась. Глухая, темная кожа переплета тускло блеснула в предрассветных сумерках. Книга была на месте. Она лежала смирно, но от нее исходило такое ощущение затаенной угрозы, что я поспешно, зажмурившись, завернула ее обратно.

Прошел день. Прошла ночь. Пошел второй рассвет. Лука так и не вернулся. Я сидела в пустой квартире, прижимая к себе проклятое знание, и чувствовала, как вместе с тиканьем часов из меня уходит жизнь, капля за каплей. Без него тишина стала абсолютной. Без него я была просто женщиной в пустом доме, ждущей того, кто, возможно, уже никогда не найдет дорогу назад.