Глава 57

Люди ротмистра не церемонились. Грохот выбиваемой двери ворвался в мою реальность как пушечный залп, кроша остатки тишины. Я даже не вздрогнула — лишь сильнее прижала к груди сверток, чувствуя, как острые углы фолианта впиваются в ребра. Глеб Иванович Панфилов вошел первым. День уже безнадежно догорал, и полосы закатного солнца, пробивающиеся сквозь пыльные стекла, казались не светом, а багровыми кровоподтеками на теле угасающего города.

— Анна, если вы еще намерены участвовать в деле, я должен доложить: по вашему прямому указу всех заболевших перевезли в монастырь, — произнес ротмистр. В его голосе не было привычного покровительства, он чеканил слова так, словно я внезапно обрела над ним высшую власть.

— В монастырь? — я медленно свела брови, пытаясь продраться сквозь липкий туман в голове. Что-то в его фразе царапнуло меня, как осколок стекла.

— Да, в монастырь, куда вы велели! — повторил он громче, теряя терпение.

— Я... велела? — эхо собственного голоса показалось мне чужим.

— Ну конечно! В Кикерино, в монастырь Живоносного Источника. Вы прислали записку, почерк и печать ваши, Анна Львовна. Почти двое суток назад!

Голова закружилась. Двое… или трое уже суток. Значит, и я сама и время вывернулось наизнанку.

— Какое число сегодня? — осторожно спросила я.

— Двадцать шестое сентября.

Пока я сидела в оцепенении, сжимая в руках проклятую книгу и ожидая Луку из бездны, невидимый враг сделал ход. И сделал его моими руками, моей тенью.

— Едем в монастырь, Глеб Иванович. Срочно, — я попыталась встать, и резкая боль в затекшей спине чуть не заставила меня вскрикнуть. Ноги были ватными, чужими.

— До него ведь пять, а то и шесть часов пути, — ротмистр нетерпеливо мерил шагами мою спальню. — Вы что, пили все эти дни? Взгляните на себя! Вам стоит хотя бы умыться, причесаться... Что вы вцепились в этот тряпичный обрубок?

— Не командуйте, ротмистр. Едем! И давайте доберемся не за шесть, а за четыре часа! — я отрезала его слова, как холодным ножом.

Нас заманили в ловушку. Тринадцать жертв, собранных в одном месте под предлогом спасения, и я — невольный архитектор этого собора боли. Дорога была как в лихорадочном бреду. Я не выпускала сверток ни в карете, где суровое лицо Панфилова то и дело озарялось вспышками фонарей, ни в длинных лабиринтах монастырских коридоров, пахнущих ладаном и старым воском.

Мы вошли в просторное помещение с высокими окнами под самым потолком далеко за полночь. Оно напоминало оранжерею в моем новом особняке, но вместо экзотических цветов здесь прорастала смерть.

Заставленный иконами, зал с кипенно белыми стенами был залит неровным светом чадящих лампадок. На тринадцати койках, притиснутых друг к другу почти вплотную, лежали люди. В центре, бледный до синевы, лежал Алексей. Я узнала его лишь по упрямому излому бровей — остальное стерла болезнь.

Дверь скрипнула, и в палату вошел Константин Петрович Победоносцев. Обер-прокурор выглядел пугающе спокойным, даже самоуверенным.

— Все исполнено, как вы распорядились в письме, Анна Львовна, — прошептал он, склонив голову, будто отдавая дань моему «гению».

— Вы сейчас удивитесь, Константин Петрович, но я не писала того письма, — я обвела взглядом койки, чувствуя, как Книга становится невыносимо тяжелой. — Мы в ловушке. Нас собрали здесь, чтобы принести их в жертву. Всех тринадцать.

Победоносцев замер. Его уверенность осыпалась, как сухая штукатурка.

— То есть... и остальных стражниц здесь нет…

— Их нет в Петербурге, я уже узнала, что они получили письма якобы от вас, и «вы» собираете нас всех в дне дороги от Петербурга. Почему я здесь? Потому что я не принимала писем. Мы одни. В этой палате и в этой ночи.

— Это та самая книга? — он кивнул на сверток.

— Да. И я не позволю ее открыть. Никогда. Зовите всех: монахинь, послушниц, ваших людей — всех, кто имеет хоть малейшее представление о жизни и смерти.

— Что вы задумали? — обер-прокурор подался вперед.

— Я хочу предупредить исход. Или, как минимум, продлить им всем жизнь. Я научу монахинь поддерживать в них искру, когда дыхание начнет угасать. Мы будем делать искусственное дыхание, будем бороться за каждый вдох. Книга — это ключ для грядущего спектакля. Или нет… Но я могу вынести её за ворота, если потребуется, хотя... — я осеклась. — Любой мой шаг может быть частью Его плана.

— Его? — Победоносцев впился в меня взглядом. — Вы знаете, кто за этим стоит?

— Нет. Я жду помощи, которая может прийти через минуту, а может через столетие. Или не прийти вовсе. Но пока я дышу, ни один из них не умрет без боя. В этой книге возможно их приговор, но может быть и спасение, и в моих руках — их единственный шанс. Зовите людей. Ночь будет долгой.

Я присела на самый краешек кровати, где лежал Алексей. Его рука, белая и холодная, как снег, безжизненно покоилась поверх одеяла. Я видела, как под тонкой кожей на виске едва заметно дергается жилка — единственное доказательство того, что он еще здесь, с нами, а не в том безмолвном черном омуте, куда его затягивает.

— Что-то подсказывает мне, Константин Петрович, что все они — лишь сосуды, — мой голос в тишине монастырского зала прозвучал сухим шелестом опавшей листвы. — Почти пустые, выпитые досуха. Но нашему «заказчику» не нужны мертвецы. Ему нужны оболочки, которые до определенного времени остаются живыми. А когда жизнь окончательно выйдет из них... я не знаю, что именно решит в них поселиться. Какие у него планы на эту армию пустых тел — ведомо только тому, кто заварил всю эту кровавую кашу.

Победоносцев замер, прищурившись. Тень от чадящей лампады легла на его лицо, углубляя морщины и придавая ему сходство с византийским святым, сошедшим с потемневшей иконы.

— Значит, вы думаете... — начал он, но я резко, почти грубо перебила своего покровителя:

— А вам это что напоминает? Неужели вы, с вашим умом и знанием человеческой низости, до сих пор ищете здесь рациональное зерно?

Обер-прокурор тяжело вздохнул и сложил руки за спиной. В этом жесте было столько усталости, сколько не снилось ни одному каторжнику.

— Честно говоря, я до сих пор отказываюсь верить в этот бред, Анна Львовна... Но теперь, когда у нас просто нет иного понимания происходящего, я вынужден... принимать правила вашей игры.

Я горько усмехнулась. Игра. Если бы это была только игра, ставка в которой — наши жизни. Но на кону стояло нечто большее.

— Распорядитесь, чтобы всех — и монахинь, и стражу, и нас — накормили, прошу вас. Вероятно, нас ждет очень долгая и сложная ночь. И пошлите кого-то за помощью в город. Немедленно. Если нас не спасут, то мы, по крайней мере, не пролежим здесь мертвыми пару дней, пока нас кто-нибудь случайно обнаружит.

Моя кривая, злая ухмылка, кажется, вовсе его не напугала. Напротив, в глазах Победоносцева промелькнуло понимание. Он и сам уже дошел до этой мысли. Вероятно, в его голове уже складывались строки донесения императору — того самого, последнего письма, которое пишут, когда надежды на рассвет почти не остается.

— Ротмистр! — не оборачиваясь, позвал он Панфилова, стоявшего у врат палаты. — Исполняйте. Пусть принесут горячей пищи. И снарядите двух верховых. Пусть летят в Петербург так, словно за ними гонятся все черти ада. Хотя, боюсь, так оно и есть.

Я сильнее сжала сверток с Книгой. Лука всё еще не вернулся, а полночь неумолимо накрывала нас, заполняя холодом, который не могли разогнать ни печи, ни тысячи церковных свечей. В этом монастыре под Кикерино мы были заперты в клетке, которую моей рукой кто-то сковал, и ключ от которой лежал в руках у призрака.

Запах горячей пшенной каши, томленого говяжьего мяса и свежего ржаного хлеба заполнил палату, вытесняя тяжелый дух ладана и немытых тел. Это была простая, монастырская еда, но в ее приземленности таилось спасение — она возвращала к реальности, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

Я ела жадно, почти не чувствуя вкуса, запивая всё резким, бьющим в нос квасом. Закончив с трапезой, я ощутила, как мир перестал шататься перед глазами. Подозвав одну из молодых монахинь, чье лицо под апостольником казалось белым пятном в полумраке, я попросила проводить меня в уборную. Там, за запертой дверью, не выпуская из рук драгоценного, ставшего неподъемным свертка, я наконец извлекла Узду Асмодея. Пальцы дрожали, когда я застегивала холодные крючки на поясе. Едва кожа соприкоснулась с заговоренным кружевом и серебряными звеньями, я судорожно выдохнула — артефакт мгновенно начал пить мои силы, вгрызаясь в само существование.

Вернувшись в зал, я заприметила на столе нетронутую порцию еды. Кто-то из солдат, видимо, побрезговал или просто не решился есть в присутствии тринадцати умирающих. Я забрала миску, подсела к кровати Алексея и принялась есть снова. Я поглощала пищу до тех пор, пока пояс не перестал холодить мое тело невыносимым, загробным холодом.

Резервуар наполнялся: желудок оставался странно пустым, но сознание прояснялось. Теперь я могла трезво оценивать обстановку, видеть тени в углах и слышать шелест чужого дыхания за окнами.

— Госпожа стражница! — тихий, испуганный голос заставил меня обернуться. Молодой солдат, приставленный к дверям, переминался с ноги на ногу. Его лицо было бледным, а глаза бегали по сторонам. — Там... у ворот. Девочка. Говорит, к вам. Настаивает так, что мочи нет слушать. И не одна она.

Я поднялась, чувствуя, как Узда плотно обхватила бедра, давая опору. У ворот монастыря под низким, давящим небом стоял богатый экипаж. Рядом с ним, кутаясь в тонкое пальтишко, стояла Варенька. Те же двое парней — безмолвные, с глазами, в которых застыла вековая мудрость не по годам, — застыли за ее плечами.

— Мы пришли, Анна, — сказала она, и в ее голосе не было детской несерьезности. — Ночь будет долгой. Смерть уже здесь, она облизывает засовы.

Мы вошли внутрь. Монахини испуганно крестились, глядя на странную процессию. Варя прошла в палату, не обращая внимания на Победоносцева, который застыл у окна, заложив руки за спину. Она подошла к кровати Наденьки — самой первой из жертв, чье тело превратилось в обтянутый кожей скелет. Девочка положила ладонь на ее лоб, закрыла глаза и нахмурилась.

— Их спасет теперь только смерть, — не оборачиваясь, произнесла Варя.

— Ты хочешь сказать, что их мучения прервутся только со смертью? Что другого пути нет? — я подошла ближе, чувствуя, как книга подмышкой начинает вибрировать.

— Да, — коротко бросила Варя и тут же потеряла интерес к больным. Она посмотрела на меня своим невыносимо ясным взглядом. — Я приехала, потому что эту темноту нельзя впускать в город. Если она просочится сквозь эти стены, никому не будет легко. Всё станет хуже, гниль пойдет по улицам, а потом людям и вовсе придется присягнуть тьме, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Константин Петрович время от времени заходил в палату, бросая на нас тяжелые, пронзительные взгляды. Он наблюдал за тем, как я, не выпуская Книги, учу «невест Христовых» странному обряду. Матушка-настоятельница, заламывая руки, шептала ему, что стражница велит монахиням целовать юношей в самые уста, вдувая в них воздух и жизнь. Она видела в этом грех, а я видела единственную возможность удержать души в телах до решающего часа. Монахини приказ выполняли.

Я чувствовала себя странно уверенной. Страх отступил, сменившись холодной решимостью. В какой-то момент мне даже показалось, что я справлюсь без Луки. Ведь у меня есть Узда, у меня есть Книга и знание того, что враг ждет нашей слабости. Только одна мысль занозой сидела в мозгу: хватит ли объема моего артефакта, чтобы выпить ту бездну, что готовится ворваться в эти тринадцати сосудов? Осилит ли узда непосильную задачу или разорвется вместе с моей душой, не выдержав напора? Ночь вступала в свои права, и черные окна монастыря смотрели на нас глазами пустоты.

- -----------------------------------

Я хочу напомнить вам о том, что в нашей серии несколько книг...

вот они все, и вы можете обратить на них внимание. Несколько стражниц. Каждая со своей историей!

Вы можете найти все книги по названиям в поиске !!!