Глава 58

— Какого черта вы делаете?! Зачем вы их всех привезли сюда? Почему я узнал об этом последним? — резкий, сорванный на фальцет голос доктора Ивана Ильича вырвал меня из вязкого оцепенения.

Последние часы я существовала в странном вакууме, где единственным звуком было биение моего собственного сердца, усиленное серебряными звеньями Узды. Мне казалось, что я слышу нарастающий гул, далекий топот незримой конницы, чьи копыта высекают искры из самой пустоты, готовый ворваться в это святое место.

— Доктор, прошу вас, замолчите, — ротмистр Панфилов, не спавший несколько суток и только что забывшийся тяжелым сном на жестком стуле, вскочил, потирая лицо ладонями. Его походка была нетвердой, когда он направился к врачу.

— Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит? Какого черта монахини делают с... с этими детьми?! — Иван Ильич негодовал, указывая дрожащим пальцем на «невест Христовых», которые под моим руководством уже вполне сносно справлялись с манипуляциями по «вдуванию жизни».

— Доктор, как вы узнали, что мы здесь? — спокойный, ледяной контральто обер-прокурора мгновенно осадил визжащего врача. Победоносцев стоял в тени иконы Спаса, и его взгляд был подобен скальпелю.

— Это уже не важно, Константин Петрович! — доктор лихорадочно поправлял очки. — Мне пришлось выехать сразу, как я получил записку. Я не собран, со мной только саквояж... Вы что, решили их коллективно отпеть в этой глуши?

Я обернулась на шум и едва не вскрикнула от изумления. У дверей рядом с запыхавшимся доктором стояла Катерина. Моя Катя, полубес, которую я лично отправила под замок в новый дом вместе со Степанидой! Какого дьявола она здесь?

— Вот она, Анна, — голос слепой Вари-Сирина заставил меня похолодеть.

— Да, и сейчас она получит по первое число за то, что не сидит дома! — я уже сделала шаг вперед, сжимая кулаки.

— Нет, стражница... присмотрись, — тихо добавила Варя. — Это та, кого вы искали. Та самая девочка, имеющая отношение к книге. Она же на тебя смотрит... видишь?

Я замерла. Присмотревшись сквозь чад лампад, я поняла: девочка лет тринадцати-пятнадцати, стоящая за спиной доктора и испуганно выглядывающая из-под его локтя — не Катерина. Сходство было разительным, почти сверхъестественным, но взгляд... В голове вспыхнули слова сестры одной из жертв: «Варенька похожа на вашу Катю...»

— Обер-прокурор! Держите её! Держите девчонку! — крикнула я, чувствуя, как Узда на моих бедрах обожгла кожу коротким, яростным разрядом.

Мир кувыркнулся. Стены монастырской залы поплыли, превращаясь в зыбкое марево. Люди закричали, но их голоса тонули в ином звуке. Я едва успела зажмуриться, когда окна под самым потолком, опоясывающие помещение, начали лопаться одно за другим с оглушительным звоном. Осколки посыпались вниз сверкающим дождем. Запахло дымом. Не тем уютным дымом из печи, а тяжелым, острым ароматом, который всегда окружал Луку для чужаков: запах потушенного водой костра, горьких сухих трав и запах воздуха после грозы.

Когда стеклянная шрапнель перестала сыпаться, я открыла глаза. Монахини лежали на полу, Доктор и Победоносцев тоже, закрыв головы руками.

Девочка стояла неподвижно, прижав руки к груди. Ее глаза наливались белесой мутью, меняя цвет, превращаясь в два пустых молочных пятна. Я увидела в ее руках сверток. Паника на мгновение парализовала меня — я решила, что она держит мою Книгу. Судорожно рванув веревки на своем колене, я сорвала покрывало и впилась пальцами в переплет. Моя Книга была со мной. Значит, их две. Или эта тварь держит оригинал? А я все эти дни носилась с пустышкой?

Зал затих. Тишина была страшнее грохота. Из глазниц разбитых окон, из ночной темени, будто сама тьма, пополз густой черный дым. Тяжелые дубовые двери захлопнулись сами собой, оставив за ними стражу, солдат и ротмистра, заперев нас в этой каменной ловушке.

— Делайте, что велела! — прокричала я монахиням, прежде чем пространство заполнил гул, похожий на рев турбин самолета.

Я отступала назад, спотыкаясь о края кроватей, продвигаясь в самую гущу умирающих. Мои ноги уперлись в койку Алексея. В этот момент я увидела, как слепая Варенька-Сирин, не боясь разбитых стекол, идет прямо к к своей тезке. Я слышала ее пение — тонкое, неземное, оно пробивалось сквозь нарастающий гул, как хрупкий росток сквозь бетон.

Черный дым вел себя странно. Проходя в зал, он сворачивался в тугие, пульсирующие жгуты. На уровне наших голов эти жгуты истончались до нитей, мерзких угольно-черных струй, которые устремлялись в ноздри и приоткрытые рты тринадцати жертв. Когда пара таких нитей потянулась к лицу Алексея, я поняла — время вышло.

Я увидела, как Победоносцев поднялся и схватил доктора за шиворот, когда тот попытался встать. Обер-прокурор действовал жестко, по-военному. Я бросила Книгу на грудь Добролюбову, придавливая её своим телом. Черный дым щекотал мне лицо, пах разложением и старой бумагой. Моя Узда взвыла, высасывая из меня последние капли жизненной силы, чтобы создать щит.

— Не сегодня, — прошептала я, чувствуя, как серебряные цепи впиваются в плоть. — Ты не получишь его. Только не сегодня.

Через пару минут, отметив периферийным зрением, что за моей спиной что-то изменилось, я резко обернулась. Тварь с неестественно белыми глазами, в которых больше не осталось человеческого зрачка, стояла посреди залы. Ее аккуратные девичьи косички казались издевкой на фоне искаженного судорогой лица. Губы беззвучно шептали незнакомые и непонятные слова, а руки, тонкие и детские, с невероятной силой вцепились в плечи нашей слепой Вареньки. Она поднимала маленькую певунью над полом, двигаясь при этом как шарнирная кукла — медленно, механически, с той неумолимой мощью, которую никак не ожидаешь встретить в подростке.

Бросив Алексея, я судорожным движением затолкала свою книгу глубоко под кровать, подальше от белых глаз, и бросилась к ним.

— Я не нужна им, Анна, не нужна! Борись, не бросай начатое! — запела Варя, и в ее голосе звенела кристальная чистота. Я кожей чувствовала, как этот звук удерживает реальность от окончательного распада, как благодаря этой песне монахини и солдаты все еще действуют как единый механизм, не поддаваясь безумию.

Я обхватила щуплое тельце слепой девочки, уже на полметра, оторванное от пола, и рванула ее на себя. Но ощущение было такое, будто я пытаюсь сдвинуть с места разогретый чугунный шкаф или вырвать дерево с корнем. Сила, державшая ее, была не биологической — она была электрической, древней, хтонической.

Константин Петрович, поняв, что спасает людей в этой комнате сейчас, примкнул ко мне. Он вцепился в ребенка, его лицо покраснело от нечеловеческого напряжения.

— Что нам делать, Анна?! Ее силы только растут! Тот, кто в ней, становится сильнее с каждой секундой! — прокричал он мне прямо в ухо, стараясь перекрыть нарастающий гул. Я лихорадочно осмотрелась и увидела под ногами у демона вторую книгу. Ту самую, с которой пришла эта тварь.

В долю секунды я схватила фолиант и подняла его высоко над головой, давая понять, что готова к обмену. Белые бельма демона наконец сфокусировались на мне. Пальцы твари разжались, отпустив Вареньку, и та мешком упала в руки обер-прокурора. Снаружи стража с глухими ударами ломилась в тяжелые двери, но те стояли насмерть — демон удерживал их какой-то незримой печатью.

В этот момент до меня дошло: моя книга, та, что под кроватью, ей не нужна. А вот эта, вторая, — ключ к завершению ритуала, необходима. Мир вспыхнул. В мгновение ока демон, управлявший телом ребенка, оказался на мне. Книгу вырвали из моих рук с такой яростью, что не отпусти я ее вовремя — лишилась бы кистей. Подбежавший Победоносцев был отброшен к стене мощным толчком воздуха, полетев прямиком туда, где в углу съежился доктор Иван Ильич.

Я подхватила все еще поющую свою небесную песнь Вареньку, отнесла ее в дальний угол, к самым иконам, и похолодела: черные змеи дыма уже не просто вились в воздухе. Они живыми струями проникали в ноздри, в уши и в широко открытые, остекленевшие глаза Алексея и остальных двенадцати несчастных. Замерла на секунду, захлебываясь от бессилия, и метнулась к доктору. Схватив его за грудки, я закричала, стараясь переорать инфернальный вой:

— Почему вы пришли с ней?! Она привела вас сюда, или вы ее?!

— Она моя дочь... — доктор рыдал взахлеб, и слезы катились по его щекам, оставляя дорожки на пыльном лице. — Это моя Варвара... Моя маленькая Варя. Она хорошая, Анна Львовна! Она просто не хочет, чтобы я умирал! Она обещала, что спасет меня, но я думал это игра…

Я смотрела на него и не знала, верить ли этим слезам. Были ли они честным раскаянием отца, или это Сирин своим пением вытянула из него остатки правды, обнажив гнилое нутро его страха перед смертью. В этот момент Узда на моих бедрах раскалилась так, что я почувствовала запах паленой кожи. Инструмент требовал действия. Время созерцания закончилось.

Мои пальцы, сведенные судорогой от нечеловеческого напряжения, нащупали на поясе заветный холодный крючок. Одним резким, рвущим движением я расстегнула крепление. Узда Асмодея соскользнула по ногам, звякнув серебром о носок моего ботинка. Собрав последние крохи воли, я что есть мочи пнула артефакт в сторону демона. Тяжелое плетение ударилось о тощую грудь существа, замотанную в серый ситцевый платок.

Демон в теле девочки на мгновение замер. Механический шепот оборвался, сменившись ледяным, закладывающим уши безмолвием. В ту же секунду из серебряных звеньев Узды брызнули тонкие, ослепительно-белые струи энергии. Они прошили спертый воздух, словно каленые иглы, и впились в черные канаты дыма, тянущиеся к лежащим телам. Тьма зашипела, как придавленная гадюка. На долю минуты, на короткие три вдоха в моей груди вспыхнула безумная надежда: серебро начало затягивать в свои прорехи клубы марева, разрывая связь между кукловодом и сосудами. Черные жгуты забились в конвульсиях, теряя цель.

Я видела лица монахинь — в их глазах, отражающих это призрачное сияние, на миг промелькнуло отражение жизни. Но радость была недолгой. Силы покидали меня так стремительно, будто кто-то выдернул пробку из самого основания моей души. Пояс больше не подпитывал меня — он тратил накопленное, и вместе с ним гасла я.

«Должен умереть один из них», — мысль пронеслась в сознании четко, каллиграфическим почерком, словно выжженная на подкорке. Это была не моя мысль. Чужая, холодная, математически точная.

«Им нужно тринадцать. Если тринадцатый умрет раньше срока, до завершения мессы, цепь разомкнется. Ритуал захлебнется собственной кровью».

— Константин Петрович! — мой крик сорвался на хрип. Обер-прокурор, уже успевший попрощаться с жизнью и застывший в тени у стены, рванулся ко мне. Его лицо в свете гаснущих ламп казалось восковой маской. В центре залы две Варвары продолжали свою страшную битву. Одна — не человек, Сладкоголосый Сирин, чье пение внушало истину и покой, несущее раскаяние даже самым черным душам. Вторая — плоть от плоти человеческой, поддавшаяся искушению, отдавшая себя демону ради призрачного спасения отца. Две грани одной медали, сошедшиеся в смертельном клинче.

— Это конец, Анна Львовна, — прошептал Победоносцев, глядя на то, как черные жгуты дыма снова начинают свиваться в плотные узлы, игнорируя серебряный свет Узды.

— Нет. Есть выход, — я буквально вытолкнула слова из пересохшего горла. — Один из них должен умереть. Сейчас. До того, как она закончит. Я не знаю, сработает ли это, но что-то внутри... говорит мне — это единственный шанс.

Я без сил повалилась на холодный пол. Мир накренился. Рядом моментально оказалась наша слепая девочка. Она опустилась на колени, положила маленькую, почти невесомую ладонь мне на грудь и запела громче, выше, на пределе человеческих возможностей.

Когда-то давно, в другой жизни, мне довелось узнать, что такое спинальная анестезия. Странное, пугающее состояние: голова кружится, ты не чувствуешь своих конечностей, они кажутся чужими, но при этом ты всё видишь, всё слышишь и даже можешь говорить, пока врачи с железным лязгом собирают твою раздробленную кость. Именно так я чувствовала себя сейчас. Я была парализованным наблюдателем великой трагедии. Я видела, как Победоносцев медленно, со страшной решимостью в глазах, подошел к кровати. Он выбрал Алексея. Не потому, что не любил его, а потому, что понимал: офицер, давший присягу императору и Богу, готов к жертве. Эти дети были невинными агнцами, а Алексей был воином.

Никогда я не чувствовала такого всепоглощающего, горького бессилия. Я умоляла поднять меня, посадить рядом, чтобы я могла коснуться его руки в последний раз. Я кричала, что прошу у него прощения за то, что привезла его в этот ад, за то, что не смогла защитить. Но мой голос тонул в пении Сирина. Варенька пела и пела, вливая в меня жизнь ровно настолько, чтобы я оставалась в сознании и видела, как обрывается нить. Глаза Алексея на мгновение прояснились. Он посмотрел на Победоносцева, потом перевел взгляд на меня.

В этом взгляде не было страха. Только тихая печаль и понимание. Когда всё закончилось, в зале воцарилась тишина, которая была страшнее любого крика. Демон в теле девочки вдруг выгнулся дугой и издал звук, похожий на скрежет ржавого железа. Цепь была разорвана. Тринадцатого сосуда больше не существовало. Ритуал превратился в хаос.

Мир содрогнулся и внезапно лопнул, оставив после себя оглушительную, противоестественную тишину. Гул, терзавший барабанные перепонки последние часы, смолк в одно мгновение. Черные, вязкие, как несвежая патока, нити дыма, только что тянувшиеся к сосудам, вдруг дернулись и, словно гигантским невидимым пылесосом, были вытянуты вон из помещения, втянуты обратно в раскрытую бездну ночи.

Девочка с белыми глазами завопила снова. Она визжала на такой высокой ноте, что остатки стекол в оконных рамах жалобно задребезжали, а по моей спине крупным градом покатились ледяные мурашки.

— Заткните ее, — не оборачиваясь, спокойно произнесла слепая Варя. Она всё еще сидела рядом со мной, не убирая ладоней.

— Как он... умер? — выдохнула я, почти не осознавая происходящего. Внутри всё выгорело, осталась только серая зола и образ Алексея, затихающего под рукой обер-прокурора.

— Он поступил бы так же. И просил тебя не винить себя — иначе как ему считать себя победителем? — голос Вари звучал буднично, почти ласково.

В ту же секунду я ощутила резкий, горячий прилив сил. Ее маленькие ладошки, согревающие мои пальцы, стали проводниками чужой, чистой энергии. Ощущение было такое, будто в пересохшее русло реки внезапно пустили вешние воды. Онемение в ногах сменилось покалыванием, тысячи иголок впились в кожу, возвращая чувствительность. Борясь с тошнотой и кружением головы, я наконец смогла сесть. Зал монастыря постепенно оживал.

Монахини, доведенные до предела, продолжали мерно дышать, вдувая жизнь в оставшихся двенадцать человек. В углу надсадно закашлялся доктор Иван Ильич, пытаясь сесть. Тяжелые дубовые двери, поддавшись напору снаружи, с грохотом распахнулись, и вместе с холодным ночным воздухом в палату ввалились солдаты во главе с Панфиловым.

Я заставила себя посмотреть на кровать Алексея. Он лежал неподвижно. Тонкая струйка крови, вытекшая из уголка рта, поблескивала на свету свечей зловещим глянцем. Но его глаза... Боже, его взгляд больше не был мутным, стеклянным. Синие, чистые, широко раскрытые озёра его глаз теперь отражали холодные осенние звезды, чей свет свободно пробивался в зал сквозь разбитые вдребезги окна. В этом взгляде застыл покой человека, исполнившего свой долг до конца.

Я смежила веки, чувствуя, как ручеек слез холодит скулы. В эти кошмарные дни я потеряла двоих: беса, ставшего верным примером семьи, и человека, ставшего примером чести.

Но дело было закончено. Цена была уплачена сполна, и часть моей души оказалась немалой её долей.

Конец первого тома