Глава 21

Как я могла оказаться в платье? В голове пульсировала тишина, подозрительная и тяжелая.

— Лихо! — позвала я шепотом, и мой голос сорвался. — Лихо, отвечай мне! Почему я в платье? Где я была ночью?

Тишина затянулась на несколько секунд, а затем из угла возле секретера, где лежала шкатулка, и где тени сплетались в причудливые узоры, донеслось сухое, дребезжащее хихиканье.

Лихо проявилось серым пятном, переминаясь с ноги на ногу и почесывая свой единственный глаз.

— Ты можешь быть видимой? — удивилась я.

— Я и была, только ты не думала меня видеть, а как представила, так и стала видима. Узда-то твоя. Ты сейчас можешь в любое время за мной наблюдать. А я за тобой нет!

— Ну так что? На вопрос мой ответишь? — я чувствовала, как меня начинает подташнивать.

— Ишь, всполошилась, голубица, — проскрипело оно, и в голосе слышалось неприкрытое ехидство. — Чего на меня зенки пучишь? Я те не нянька слюнявая и не горничная полоумная, чтоб за каждым твоим шагом следить. У меня, чай, честь имеется — я, когда Стражница опочивать ложится, в свои думы ухожу, в предельные дали. Недосуг мне за твоими переодеваниями подглядывать.

— Ты лжешь! — я сжала пальцами одеяло. — Ты привязана ко мне! Ты не могла не видеть, как я встала и куда-то пошла!

Лихо замерло, склонив голову набок, и его единственный зрачок сузился до бритвенной остроты. Оно вдруг стало серьезным, и в воздухе отчетливо запахло паленым рогом и старым склепом.

— А с чего ты взяла, девка, что это я глаза отворотило? — голос Лиха стал вкрадчивым и ледяным. — Я те честно баю: спала ты. Крепко спала, без снов и стонов. А что плоть твоя сама по себе по дому гуляла... так то, может, не ко мне вопросы? Ты чего так забеспокоилась-то? Аль боишься себя? Боишься, что та сила, которую ты в себя впустила, уже сама решает, когда ей по нужде выйти, а когда в тереме сидеть?

Меня затрясло. Боюсь ли я себя? Этот вопрос ударил под дых сильнее любого заклятия. В дверь осторожно, но настойчиво постучали.

— Анна? Ты проснулась? — голос Катерины прозвучал как гром среди ясного неба. — Можно войти?

Я едва успела натянуть одеяло до самого подбородка, скрывая помятый атлас и безумный блеск в глазах. Сердце колотилось в горле.

«Спокойно. Она не должна ничего понять. Она читает меня как открытую книгу, если я позволю». Я зажмурилась на секунду, представляя вокруг себя глухую каменную стену.

— Да, Катя, входи, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Девочка вошла, неся на подносе чай. Она остановилась на полпути и замерла, ведя аккуратным носиком по воздуху. Катя всегда чуяла правду — по вибрации чувств, по запаху страха.

— Анна... — она поставила поднос на стол и подошла к самой кровати. Её глаза, бездонные и мудрые не по годам, впились в моё лицо. — Что случилось? Из твоей комнаты веет таким холодом, будто ты зеркало в мир теней разбила. У тебя руки дрожат под одеялом. Тебе приснился плохой сон?

Я принужденно улыбнулась, стараясь, чтобы мои мысли были о чем-то мелком и бытовом.

— Просто голова разболелась, Катюша. Наверное, из-за перемены погоды.

— Ты врешь мне, — тихо сказала Катерина, и в её голосе не было осуждения, только бесконечная, пугающая печаль. Она потянулась к краю моего одеяла, и я невольно отшатнулась.

—Что с тобой происходит?

Я сглотнула сухой ком в горле. Лихо в углу снова беззвучно затряслось в смехе, видимое только мне. Ситуация становилась критической: если я не возьму себя в руки, Катя увидит платье, увидит грязь и поймет, что её наставница теряет контроль над собственным телом. А это было сейчас, ой как не к месту!

Я вылетела из дома, игнорируя причитания Степаниды о «пустом желудке и девичьей немочи». Мир вокруг казался слишком громким, слишком ярким, а собственное тело ощущалось чужим, будто я была лишь квартиранткой в этой оболочке, которая по ночам живет своей жизнью.

В управлении жандармерии время, будто замерло, и в коридоре по кругу бегали те же люди, которых я увидела, впервые приехав сюда с Победоносцевым для знакомства со своим начальником – ротмистром.

Я неслась по коридору, едва касаясь пола, пока дорогу мне не преградил Глеб Иванович. Ротмистр сиял, как начищенный самовар.

— Анна Львовна! Какая встреча! А мы вот с Изольдой как раз обсуждали... Решили не тянуть, весной и обвенчаемся. Вы уж будьте любезны, как единственная близкая душа...

— Рада за вас, Глеб Иванович, несказанно рада! — я выпалила это с такой скоростью, что он вряд ли разобрал слова. — Простите, спешу, государственные дела не ждут!

Я буквально просочилась мимо опешившего начальника, не дав ему вставить ни слова о цвете скатертей или приглашенных гостях. Сейчас его счастье казалось мне чем-то бесконечно далеким и несущественным. Мне нужен был мой демон. Мне нужно было заглянуть в его честные лживые глаза и понять, что происходит. У кабинета Алексея меня встретил дежурный писарь.

— Алексея Петровича нет, сударыня. Еще на рассвете услали за город. В пригороде крестьяне чего-то не поделили, бунтуют, дело-то простое, полицейское, да начальство решило перестраховаться. К вечеру, не раньше, воротится.

Внутри всё оборвалось. Оставить меня одну после такой ночи!

Попробовав наладить с ним связь, сказала, что он мне сильно нужен, и должен явиться немедленно! В ответ же получила только: «Все живы? А ты помнишь, что мне теперь не одним духом святым лететь на твой зов? У меня теперь телеса, кои в пространстве передвигаются со скоростью раненой курицы! А ежели все живы, тогда жди меня, не отвлекай, у меня служба!»

Я, то багровея, то белея от негодования, вышла на холод, чтобы отдышаться. Хотелось материться и хлопнуть хорошего коньяка. Потом, когда остыла и голова и мысли, быстро набросала записку: «Срочно будь в Славянском базаре или дома. Это вопрос жизни», — и выбежала обратно на воздух.

Ноги сами привели меня в ближайший приличный ресторан. Мне нужно было заземлиться, почувствовать вкус реальности, прежде чем я окончательно сойду с ума. Я заняла столик в углу, подальше от окон, и заказала тяжелый обед и бутылку красного вина. Первый бокал я осушила почти залпом, даже не почувствовав терпкости.

Тепло начало медленно разливаться по жилам, унимая дрожь. Я прикрыла глаза, наслаждаясь моментом тишины, но внезапно затылок обожгло знакомым чувством чужого, пристального взгляда. Я медленно подняла глаза, обернулась и застыла с бокалом в руке.

За столиком позади меня, в глубине зала, сидел мужчина. Тот самый. Красивый, холеный игрок из «Дубов», который той ночью проиграл мне состояние и всё допытывался, что скрыто под моей вуалью. Сегодня на нём был безупречный светский сюртук, а в руках он рассеянно вертел пустой бокал. Он не просто смотрел. Он улыбался — тонко, торжествующе, с тем самым видом человека, который наконец-то дочитал сложную главу и нашел в ней ответ.

Его взгляд скользил по моему лицу, по рукам, по линии плеч. Я поняла это мгновенно, без слов. Он не гадал. Он знал. На мне не было вуали, не было полумрака игорного зала, но для него я была всё той же «таинственной незнакомкой».

Он узнал меня по жесту, по повороту головы или по той темной силе, что теперь сочилась из каждой моей поры. Мужчина чуть приподнял свой бокал, салютуя мне, и его губы беззвучно произнесли: «Попалась».

— Ну что, Стражница, — шепнуло Лихо из-под стола, — теперь-то ты понимаешь, что скрыться не выйдет? Ни от людей, ни от себя. Хорош мужик! Силён, здоров, власть имеет!