Глава 25

Квартира встретила меня звенящей пустотой, которая после утреннего кошмара на берегу реки казалась не спасением, а ловушкой. Я едва дождалась, когда привезший меня Лука уедет в управление, и суета утихнет.

Хорошо, что он принял мое оцепенение, как ужас, ведь я знала убитого. Можно сказать, близко знала, и даже на встречу с ним соглашалась. Лука несколько раз пытался отвлечь меня по пути, но сдался, когда мы перешагнули порог.

Закрывшись в спальне, я рухнула на колени перед сундуком и рванула крышку так, что петли жалобно взвизгнули. Тяжелый темно-зеленый атлас был холодным и липким. Я вытянула платье на свет, и крик застрял у меня в горле. Подол не просто был мокрым — он был пропитан ядовитым, едким цветом. Та самая лиловая краска, которую я видела сегодня утром в сточном канаве у ткацкой фабрики. Грязные разводы вперемешку с речным илом въелись в благородную ткань, оставляя на ней несмываемое клеймо.

Николай лежал там, в этой жиже, покрытый ледяной коркой, а я... я стояла рядом? Или это я столкнула его? Я напилась его силами? Рука задрожала, и я выронила платье. Ужас, липкий и черный, как эта краска, растекался внутри. Я не помнила. В моей голове была лишь пустота, заполненная вонью краски и тишиной. Я стала монстром, который выходит на охоту, пока моя белая сторона спит и видит сны?

— Нельзя здесь оставлять, — прошептала я побелевшими губами и быстро, почти лихорадочно, свернула платье и ботинки в плотный узел, обернув их старой шалью.

Мои движения были механическими. Я знала — мне нужно в Дубы. Там, за мощными стенами усадьбы, среди старых деревьев я смогу спрятать эту тайну. Дорога до Дубов пролетела как в тумане. А там атмосфера разительно отличалась от столичного безумия.

В воздухе плыл уютный, дразнящий аромат свежего теста и жареного лука. В большой кухне Степанида, подбоченясь, поучала Катерину:

— Ты, девка, тесто-то не жми, оно ласку любит. Рыбку пластами клади, чтоб сок внутри гулял, а не вытекал. Катя, раскрасневшаяся и сосредоточенная, старательно лепила край пирога. Увидев меня, она улыбнулась, но я лишь мимоходом кивнула ей, стараясь не встречаться взглядом с ее чистыми, всевидящими глазами. Сейчас она могла прочитать на моем лице то, чего я сама боялась до смерти.

— Борис! — позвала я помощника, которому еще не совсем доверяла, поднимаясь на второй этаж. — Зайди ко мне – дров принеси для камина. Зябко.

Слуга явился незамедлительно, неся охапку пахучих березовых дров.

— Разжечь, барыня? Топил ужо, но морозит будто, к вечеру похолодает еще.

— Разжигай, Борис. Стужа в костях, никак не согреюсь.

Он молча принялся за дело. Пламя быстро схватилось за бересту, весело затрещало, наполняя комнату живым, золотистым светом.

— Совсем забыл похвалиться, Анна Львовна, — проговорил Борис, вытирая руки о передник. — Людей я нанял, как велели. Для переделки комнат мастера есть, и завтра приступят. Но хотят, чтобы хозяйка сама им всю работу обсказала. И мужиков в дом взял — крепкие, смирные, будут по хозяйству помогать, дрова колоть, да за конюшней присматривать. Порядок будет, не беспокойтесь.

Я выставила его из комнаты, едва дождавшись конца фразы. Как только дверь захлопнулась, я сорвала шаль с узла. Зеленый атлас под бликами огня казался зловещим. Лиловые пятна красильни выглядели как трупные.

Я стояла перед камином, освещенная багровым заревом, и смотрела, как корчится и оседает пеплом вечерний наряд.

— И концы в воду... то есть в пепел. Все правильно, хозяйка, — Лихо подкралось ближе к огню, грея костлявые лапы.

Теперь я могла видеть эту нежить, но на самом деле ее не было в комнате. Лихо, чтобы ей самой было проще, создавала в узде места, подобные тем, где я с ней разговаривала. И там могла стоять в то же время, что и я, словно, находясь рядом.

— Огонь — честный судья, он свидетелей не оставляет. Это же надо... Какая силища-то в тебе проснулась. Я, почитай, века на свете живу, а чтоб так — без спросу, без памяти, да в один присест полукровку под корень высушить Надобно тебе, хозяюшка, узнать о себе побольше. Может, ты многое умеешь, а не знаешь всего!

— Замолчи, — я обхватила себя руками за плечи. — Я не хотела этого.

— Хотела — не хотела, а сытая теперь, — нечисть хихикнула и облизнулась. — Ты не бойся, я не выдам. Мне ведь чем сильнее хозяйка, тем вольготнее живется. Ты только в следующий раз хоть предупреждай, когда гулять пойдешь. Я бы хоть со стороны поглядела, как ты его... хрусть — и в сточную канаву.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Николая — удивленное, застывшее в предсмертной маске ужаса. Тот, кто видел притворство насквозь, не смог увидеть смерть в лице красивой вдовы. Или он увидел её слишком поздно?

— Боже мой, — я сползла на пол перед камином. — Что же теперь будет?

Внизу на кухне смеялась Катя. За окном завывал ветер, закидывая снегом дорогу к нашему дому, будто стараясь скрыть мой путь сюда, забелить все, что позади меня, охраняя тайны хозяйки имения. А в камине догорали последние клочки зеленого атласа, превращаясь в невесомый серый пепел, который к утру Борис просто выметет и выбросит на мороз.

— Зеркалицу зря оставили в квартире. С демоном ее лучше не оставлять – она болтливая, вдруг проговорится? Ежели ее оставим себе, то надобно сделку совершить, вот тогда она и квакнуть не сможет супротив тебя, барыня! — разбивая мои мысли своим скрипом, резюмировало Лихо, давая мне понять, что, возможно я совершила ошибку.

— Замолчи, — выдохнула я, глядя, как последняя зеленая лоскутная змейка превращается в пепел.

— Чего злишься? — Лихо подступило ближе, и в его голосе слышалось неприкрытое поклонение. — Говорю же: хозяйка сильная — Лиху радость. Сила-то в тебе теперь — горы воротить можно. А то, что память подводит... так это дело наживное. Привыкнешь.

Я закрыла глаза. Пепел кружился в камине, оседая серыми хлопьями, а в голове у меня, пульсируя, бился один единственный вопрос: кто проснется в моей постели уже сегодня ночью?

Дни в Дубах слились в одно вязкое, серое марево. Я лежала в постели, уставившись в потолок, и слушала, как за стеной, в библиотеке, глухо стучат молотки. Борис не терял времени: мужики вовсю расширяли проходы, ломали старую кладку под новые двери — всё по моему приказу, который я отдала словно в бреду.

Эти звуки стройки казались мне ударами молота по крышке гроба, в котором я заживо похоронила тайну того проклятого платья. К счастью, две последние ночи прошли спокойно. По крайней мере, я просыпалась в сорочке, с сухими ногами и чистыми руками. Лихо молчало, затаившись в тенях, лишь изредка поскрипывая половицами под кроватью. На третий день приехал Лука.

Я услышала его голос еще внизу, на крыльце, и невольно сжалась под одеялом. Он зашел в дом шумно, по-хозяйски, принося с собой запах морозной свежести и казенного Петербурга. Степанида встретила его в коридоре, и когда они дошли до двери моей спальни, до меня долетел её встревоженный шепот:

— Ой, Алексей Петрович, голубчик! Совсем беда у нас. Хозяйка-то занемогла не на шутку. Третьего дня вышла к мужикам, бледная, как полотно, глаза ввалились, велела двери в библиотеке ломать, мол, так надо для службы... А потом — в постель и всё. Шепчется сама с собой, Катерину подпускать боится, а вчера и вовсе велела мне с девчонкой ночевать. Боится она чего-то, соколик, а чего — не сказывает.

Дверь в мою спальню приоткрылась. Лука вошел, не снимая дорожного сюртука, окинул взглядом полумрак комнаты и тяжелые зашторенные окна. За его спиной Степанида причитала, пытаясь подойти ко мне поближе, поправить моё одеяло, но он мягко, но властно выставил её за дверь вместе с испуганной Катей, маячившей на пороге.

— Выйдите все. Наедине нам поговорить надо, — отрезал он.

Когда засов щелкнул, Лука не бросился к кровати. Он начал ходить туда-сюда по комнате — методично, тяжело, раздражая меня скрипом своих сапог. Стук молотков из библиотеки вторил его шагам: бум-шаг, бум-шаг.

— Перестань... голова раскалывается, — простонала я, отворачиваясь к стене.

— Хочешь, не хочешь, а придется рассказывать, душа моя, — Лука остановился у окна и резко дернул штору. Свет ударил в глаза, и я зажмурилась. — Я не стал выспрашивать в первый же день, подумал — переутомилась. Да только докторицы, расчленявшие в своей жизни не меньше сотни мертвяков, при виде очередного хладного тела в обморок не падают и аки полотно на мартовском солнце не белеют. Ты этого Николая едва знала. Не люб он тебе был. Скорее, нужен из-за артефакта, чтобы историю его разузнать. Так отчего же ты третий день подушку давишь?

— Уйди, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ледяной ком.

— Не уйду. А прикажешь — так в голове твоей буду биться, как колокол в Пасху! — Голос его стал ниже, в нем прорезались рычащие нотки Луки. — Ты Стражница, Анна! Ты не имеешь права на эту немочь. Что произошло на той набережной? Что ты увидела, чего я не заметил?

Я села, кутаясь в шаль. Сердце колотилось. Сознаться? Рассказать, что я сама, кажется, стала тем самым злом, которое мы должны истреблять?

— Что узнали о его смерти? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Лука наконец присел на край кровати.

Его лицо — лицо Алексея — выглядело усталым, но глаза смотрели остро, пронзительно.

— Послу доложено официально, что доверенный человек его величества напился и свалился в канаву. Несчастный случай. На нем ведь ни одной ранки не нашли, Аннушка. Ни синяка, ни царапины.

Я сглотнула. «Ни одной ранки». И как она, эта сила выкачивается?

— Но ротмистр с Победоносцевым, — продолжал он, — зная, что Николай за птица, дело под особый контроль взяли. Завтра в управлении созывают всех стражниц. Будут говорить об английском подданном и решать вопрос.

Я похолодела.

— Они знают? Знают, что он был полукровкой?

— Знают, — кивнул Лука. — О нем давно сведения имели. Победоносцев своих людей пустил, чтобы артефакт найти. Тот самый, что силы его скрывал.

Я облизала пересохшие губы. В голове вспыхнули слова Зеркалицы о том, что она видела «искры под кожей» англичанина.

— И как этот артефакт выглядит? — я спросила это почти шепотом, боясь услышать правду.

— Мы и сами не ведали толком, — Лука задумчиво потер подбородок. — А вот господин посол — тот прямо места себе не находил. Слезы лил, говорил, что хочет передать семье Николая личную вещь в память о нем. Особую вещь. Это платок, Анна. Шнурованный шелк, вышитый золотыми нитями. Сказал, Николай этот платок носил в золотом портсигаре прямо на груди, у самого сердца. Под утро портсигар нашли в кармане убитого... но платка в нем не было. Пусто.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Платок. Вышитый золотом. У меня перед глазами вспыхнула картина того вечера в ресторане: как Николай касался груди, как он улыбался... Если я — то чудовище, которое его выпило, то, где этот платок теперь? Где-то в моих вещах? Или я сожгла его вместе с платьем?

Стук молотков в библиотеке внезапно прекратился, и воцарилась звенящая тишина. В этой тишине я поняла, что прятаться больше нельзя. Если я останусь здесь, я сойду с ума.

— Вели Степаниде нести ужин сюда, — я решительно откинула одеяло. — Вдвоем поедим. Разговор долгий будет.

Лука удовлетворенно кивнул и поднялся.

— Разумно. Силы тебе понадобятся.

— Значит, мне придется ехать завтра к Победоносцеву? — я посмотрела на свои руки, будто ожидая увидеть на них лиловую краску.

— Придется, Анна. Или он сам за тобой пошлет под конвоем. Пропускать такой совет стражницам не положено. Да и мне спокойнее будет, когда ты под присмотром, а не в четырех стенах со своими призраками.

Я кивнула, глядя в окно. Завтра мне предстояло встать в один строй с теми, кто ищет убийцу. И этим убийцей, скорее всего, была я сама.

— Принеси вина, Лука. Крепкого. Мне нужно согреться... до самых костей согреться.

Когда он вышел, Лихо лениво проскрипело:

— А про платочек-то он складно звонит. Только золото — оно ведь не горит, хозяйка. Ткань в печи сгорит, а нитки золотые в золе остаться должны были... Просеять бы тебе камин-то надо. Я закрыла глаза, молясь только об одном: чтобы ночь никогда не наступила. Но она приближалось, будто даже быстрее, чем обычно.