Глава 24

Когда мы вернулись в квартиру, город уже затих. Лука был необычайно молчалив. Он не пошел в свою комнату, а присел у окна в гостиной, глядя на пустую улицу.

— Ты не идешь спать? — спросила я, останавливаясь в дверях. — Позже, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Иди, Анна. Сегодня была долгая ночь.

Я ушла в спальню, но страх, поселившийся во мне утром, никуда не делся. Синее платье, аккуратно висевшее на стуле, казалось мне насмешкой. «Я не сойду с ума», — твердила я себе. Я достала из комода длинную, крепкую шелковую ленту, которой обычно подвязывала шторы. Села на кровать и, стиснув зубы, плотно привязала свое левое запястье к тяжелому чугунному изголовью кровати.

Узел был сложным, морским — Алексей как-то показывал. Одной рукой его развязать почти невозможно.

— Лихо, — позвала я в пустоту. — Ты здесь?

— А куда я денусь из твоего терема, — лениво отозвалось оно.

— Присмотри за мной. Если я... если я попытаюсь встать или развязать это — буди меня. Кусай, щипай, ори в ухо, но не давай мне выйти из этой комнаты. Поняла?

— Поняла, поняла... Спи уж, барыня. Присмотрю. Уж больно мне любопытно, кто из вас двоих победит — ты или та, другая в тебе.

Я закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Уже проваливаясь в сон, я краем уха услышала тихий звук из гостиной. Скрип половицы. Алексей всё еще сидел там. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, охраняющее, или... выжидающее? Неужели он тоже что-то почуял? Неужели он знает, что что-то происходит, когда я усну? С этой мыслью я и провалилась в тяжелую, липкую тьму сна. Лента на запястье казалась тонкой соломинкой, удерживающей меня над бездной. И мне снился беспокойный, холодный сон, в котором по стенам текло жидкое серебро, а англичанин Николай улыбался мне, протягивая кубок, полный черной, густой жижи.

Утро началось с удушья. Мне казалось, что на грудь положили чугунную плиту или тяжелый мешок с мокрым песком. Дыхание застревало в горле, сердце колотилось где-то в районе ключиц. Я резко открыла глаза, пытаясь вдохнуть, и первым делом увидела потолок, а вторым — ощутила холод. Холод в ногах.

Я лежала поверх одеяла. На мне было темно-зеленое прогулочное платье, то самое, с тяжелым подолом, а на ногах — ботинки на шнуровке. Мои пальцы судорожно метнулись к изголовью кровати. Толстая шелковая лента, которой я собственноручно привязала левое запястье к кованому завитку кровати перед сном, была не развязана. Она была разорвана, словно по ней полоснули бритвой или рванули с нечеловеческой силой. Края ткани лохматились, как обрубки нервов.

Хуже всего было ощущение сырости. Подол платья был ледяным и тяжелым. Я приподняла край ткани: атлас потемнел, он был не просто забрызган грязью, а пропитан водой на добрую ладонь вверх, будто я долго стояла в ручье или бродила по колено в болоте.

— Лихо... — прохрипела я, боясь пошевелиться. — Лихо, отвечай! Какого черта?!

Из угла, где тени всегда гуще, донеслось недовольное, сонное ворчание. Лихо проступило серым пятном, потирая единственный глаз костистым кулаком.

— Чего блажишь, Стражница? — проскрежетало оно. — Люди еще сны досматривают, а ты в крик. Какого хрена... какого хрена... Сказано тебе: спала ты! Тишина в горнице была такая, что слышно, как паук паутину плетет. Лежала ровно, дышала мерно.

— Ты лжешь! — я сорвалась на сиплый шепот, стягивая мокрый ботинок. — Посмотри на платье! Посмотри на ленту! Я была на улице! Где я была?!

Лихо замерло, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение, смешанное с опаской.

— Не выходила ты через дверь, Анна. И через окно не сигала. Я бы почуяло ток воздуха. Ты здесь была... и значит не здесь одновременно. Ты не кричи на меня, ты лучше подумай, чья сила в тебе так забродила, что плоть твоя в двух местах разом гостить горазда.

У меня закружилась голова. В двух местах разом? Узда на бедре нестерпимо зазудела, напоминая о том, что границы моей личности стремительно истончаются.

Узда? Я ведь и ее снимала, как всегда, перед сном!

Из гостиной донеслось бодрое мурлыканье. Лука, пребывающий в отличном расположении духа, что-то напевал себе под нос, звеня ложечкой о фарфор. Жизнь за дверью моей спальни шла своим чередом, пока я медленно сходила с ума.

— Лихо, — я впилась взглядом в нечисть, — если ты хоть словом обмолвишься Луке или зеркалу о том, что видишь... я найду способ запереть тебя в соляном столбе. Поняло?

— Хозяйка барыня, — хихикнуло Лихо, растворяясь в складках портьер. — Мне-то что. Чем ты сильнее, тем мне сытнее. Только подол-то спрячь, а то жандарм твой нос имеет вострый.

Я лихорадочно переоделась в шелковый халат, запихнув мокрое платье в самый низ сундука. Грязные ботинки пришлось задвинуть под кровать. Тщательно умывшись холодной водой, чтобы сбить лихорадочный блеск глаз, я вышла в гостиную. Лука сидел у окна с чашкой кофе. На нем был домашний жилет, он выглядел непривычно спокойным.

— Проснулась, победительница веревок? — он улыбнулся, глядя на меня. — А я вот вспоминал вчерашнего Оплетая. Славный был бой. Жаль, Глеб Иванович не видел, как ты воюешь — он бы точно решил, что ты святая.

— Не напоминай, — я присела к столу, чувствуя, как руки мелко дрожат. — Кофе... мне нужно много кофе.

Мы обсуждали детали вчерашнего дела — как Оплетай пытался свиться вокруг фонарного столба, как шипел, разрываясь под ударами моей силы. Лука шутил, предполагая, что сибирская нечисть просто хотела посмотреть на петербургские мосты и умереть от восторга. Идиллия закончилась резким, требовательным стуком в дверь. На пороге стоял запыхавшийся мальчишка-писарь из управления. Он едва дышал, протягивая Луке запечатанный конверт.

— Срочно, Алексей Петрович! Ротмистр велел... Там... там беда! Человека важного нашли на окраине, подле фабрик.

Лука быстро пробежал глазами записку. Его лицо, до этого расслабленное, мгновенно окаменело. Мышцы на скулах заиграли.

— Что такое? — спросила я, холодея.

— Английский подданный, — коротко бросил Лука, глядя в окно. — Убит под утро. Выехал с приема у посла за полночь, в экипаже был один. Экипаж нашли пустым, а его самого — на Обводном, у красилен.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде промелькнуло подозрение, от которого у меня подкосились ноги.

— Слушай, Анна... а это не тот ли твой «знакомец» Николай, с которым ты вчера вино пила и на завтрак собиралась?

Мир вокруг меня качнулся. Тот самый Николай. Тот, чью «суть» зеркало советовало рассмотреть. Тот, кто был двоедушником, полукровкой, так нужным английской короне. Я медленно опустилась на диван, чувствуя, как внутри всё заледенело.

«Николай...» — эхом пронеслось в голове. И следом — образ мокрого синего подола моего платья.

— Я еду с тобой, — твердо сказала я, поднимаясь.

— Исключено, — отрезал Лука. — Там труп, там полиция, там международный скандал назревает. Тебе там делать нечего.

— Я. Еду. С тобой, — я вложила в эти слова всю силу Стражницы, которую могла наскрести. — И это не просьба, Алексей. Это приказ.

Он долго смотрел на меня, пытаясь прочитать что-то в моем лице, но я держала маску так крепко, что, казалось, она приросла к костям.

Наконец, он коротко кивнул.

Мы ехали молча. Город за окном кареты казался серым полотном. Мы свернули к окраинам, где небо чертили трубы ткацких фабрик. Воздух здесь был горьким, пропитанным химикатами. У одного из отводов канала, куда сбрасывали воду с красилен, уже толпились городовые. Вода в этом месте была нелепого, ядовитого фиолетово-красного цвета.

Она вытекала из труб, окрашивая лед и прибрежную слякоть. Под самым берегом, наполовину погруженный в эту цветную жижу, лежал он. Николай.

Его дорогое пальто было распахнуто. Лицо, вчера такое живое и ироничное, теперь застыло маской вечного изумления. Но страшнее всего было не это. На берегу уже схватилась тонкая корка льда, и тело Николая казалось вмерзшим в неё.

Я подошла ближе, чувствуя, как подошвы туфель чавкают в грязи. Лихо за спиной вдруг подало голос, так тихо, что слышала только я. Его шепот был полон зловещего восхищения.

— Гляди-ка, хозяйка... Ох, гляди... Выпит досуха, но цел, красив, и можно сказать, увековечен! Только Оплетай-то кровушку тянет, а тут... тут силу вынули. Вместе с потрохами духовными. Уверена, и артефакта нет на груди!

Я смотрела на мертвеца, и в голове пульсировало воспоминание о том, как мне было тяжело дышать утром. Словно кто-то сидел на мне.

— Неужто это и правда ты, Анна? — продолжало Лихо, и я почти чувствовала его холодное дыхание у уха. — Хитра, ой хитра. Полукровок я не особо люблю, гадкие они на вкус, путаные. Но если хозяйка такая сильная выросла, что сама жатву ведет... мне только лучше. Могла бы, конечно, и со мной поделиться... хоть крошечку оставить...

Я замерла, глядя на фиолетовую воду. Лука стоял рядом, о чем-то переговариваясь с городовым, который божился, что в четыре утра здесь никого не было. А я думала о том, что мокрое платье в моем сундуке пахло точно так же, как эта сточная канава. Горько, химически и... смертью.